Игры богов

       Так я тебя и узнал, любовь моя. Порою я задаюсь вопросом: а что было бы, если бы мы с Ампелосом отказались от ужина и выбрали вечернюю тренировку? Или если бы в драку не ввязались, а ушли куда-нибудь прочь? В лес за лесными ягодами, к примеру? Или купаться в реке? Или целоваться с девчонками? Если бы случилось что-нибудь, из-за чего нас на том холме, покрытой зеленой травой, в ту судьбоносную минуту вдруг не оказалось? Мы бы с тобой повстречались? Ты об этом размышлял, мой любимый бог? Я пропал навеки в тот самый момент, когда мои очи под пламенным небесным заревом впервые увидели твой светлый лик. Когда сердце впервые пропустило такой болезненно приятный удар. Ты нарочно или нет разбил меня тогда на тысячи мелких осколков, подарив не улыбку, но лишь слегка приподнятый в ней уголок бесконечно желанных губ. И ты растоптал меня безжалостно, произнеся своими устами лишь одно мое имя. Ты уничтожил меня на том холме, только вот тогда никто из нас, — ни ты, ни я, еще об этом даже не подозревал. Думал ли я, проснувшись чудесным, тёплым утром, что уже вечером моя жизнь полностью изменится? Перечитав сотни свитков, наслушавшись десятки историй, я всегда считал, что часу великих перемен в судьбе человека должны предшествовать не менее яркие обстоятельства. Что-то, что обязательно даст знать о судьбоносном повороте. Как содрогание земли, обильный, непрерывный дождь и молнии Зевса в день рождения какого-нибудь великого героя. И я всегда, сколько себя помню, пребывал в твердой уверенности, что когда наступит пора знаменательных событий и в моей жизни тоже, я об этом непременно узнаю. Однако я заблуждался, ведь самая важная перемена случилась в самый обычный вечер, настигнув меня, грязного и растрепанного, совершенно неожиданно, когда я не был к ней готов. Какая ирония! Но что бы, возвращаясь к моему вопросу, стало с моей жизнью, если хоть на мгновение я бы ушел с покрытого зеленью холма, оставляя себе шанс никогда тебя не встретить, любовь моя? Как бы тогда повернулись наши судьбы?       С холма спустились мы с Ампелосом уже в сумерках, когда в лагере зажглись первые огни, и раздались пробные нотки песен, смешиваясь с гулом шумных людей, что прибыли на Карнеи со всех близлежащих деревень. Я очень сильно испугался, едва Ампелос назвал мне твое имя, и еще больше, услышав рассказ о вашем с ним, оказывается, долгом знакомстве, ведь в далеком прошлом ты много времени проводил в приятной компании красивых лесных нимф, в том числе матери Ампелоса тоже, как и его самого, распевая песни и лаская их слух чудесной мелодией твоей любимой кифары. Я правда испугался. Ведь даже будучи представителем знатной семьи, которая всю жизнь кичилась своим божественным происхождением, где боги с самого начала были ее частью, а их кровь всегда воспринималась, как нечто родное и обычное, — сам же богом-то я не был, чтобы при встрече с ними чувствовать себя в их обществе легко и свободно. Конечно, к бессмертным меня еще с детства учили относиться с величайшим почтением и никак иначе. Отец часто говорил, что разгневать богов — ума много не нужно, но вымолить прощение почти невозможно, и наказание за содеянное непременно будет страшное. Даже перед моим дорогим другом Дионисом, который, качая меня на руках с младенчества, зная все мои потаенные мысли и желания, помня каждую мою слезинку, и ни разу меня не оскорбивший, но всегда готовый поддержать и помочь, — даже перед ним я трепетал, ведя себя крайне осторожно, ибо несмотря на нашу крепкую связь, Дионис всё же был твоим божественным братом, гнев которого с лёгкостью мог затмить его любовь ко мне. Потому-то я тебя испугался. Потому-то идти на твой праздник, который ты, уже появившись в лагере, сам бы скорее всего не пропустил, мне не хотелось. Мне хотелось сбежать куда подальше и провести все девять дней Карней в одиночестве где-нибудь в лесу под пристальным взглядом пугливых, всегда незримых нимф, скрывающихся в тени раскидистых деревьев, но Ампелос после долгих усердий все же убедил меня в обратном. И умывшись в тёплых водах реки, сменив грязные хитоны на чистые — белоснежные, праздничные, с красивыми золотыми фибулами, свидетельствовавшими об отнюдь не простом происхождении их владельцов, мы вернулись в лагерь, мгновенно слившись с толпой так рано охмелевшего народу. Вернее, это Ампелос в ней потерялся. Ведь, не успев и появиться на празднике, он уже заприметил для себя пышногрудую смуглую девчонку, что, скромно раззираясь вокруг, выглядела довольно растерянной, будто бы заблудившейся, а, быть может, только желая таковой казаться, дабы в ком-нибудь из столь огромного количества мужчин, собравшихся на Карнеях, проснулась потребность срочно ей «помочь» своим обществом. — Смотри, какая, — восторженно ахнул мне на ухо Ампелос, не сводя с девчонки глаз, где уже вовсю плясали похотливые огоньки. — Ты что, меня бросаешь? — возмутился я, предупредительно схватив Ампелоса за руку, когда тот, будто зачарованный, уже дёрнулся навстречу незнакомке, собираясь меня оставить. И в другой раз я бы даже ничего не сказал Ампелосу, лишь посмеявшись и пожелав ему удачи напоследок, но ведь где-то рядом был ты. И мне было до смерти страшно остаться одному. Ампелос об этом догадался. — Гиацинт, — выдохнул он, кладя успокаивающую ладонь на мое плечо. Мне вдруг захотелось, чтобы она пролежала там вот так всю ночь до самого рассвета. — Боится встречи с богами лишь тот, кто сотворил плохое. Лишь тот, мой друг, кто, прогневив бессмертных, ждёт наказания. Ты же ничего дурного не сделал, правда? — Правда, — с трудом выговорил я, тяжело сглотнув. — Тогда всё хорошо, — ободряюще улыбнулся Ампелос, опустив свою руку с моего плеча. И всё мнимое спокойствие, что подарила мне его ладонь, внезапно ушло вместе с нею. — Может, он даже сюда не придет! Оставь глупые мысли и начни, наконец, наслаждаться праздником! И найди себе девчонку! Тебе труда это не составит. — А если я его увижу? Что мне тогда делать? — полностью проигнорировав слова Ампелоса, спросил я, с тревогой наблюдая, как шаг за шагом тот, удалялся прочь, предательски меня покидая. Но Ампелос лишь хохотнул в ответ, сверкнув зелеными глазами: — Ничего, — рассмеявшись, небрежно бросил он, мгновенно скрывшись в толпе. Тогда я не понял, что именно юноша имел в виду, приняв его слова за пустые, сказанные лишь для того, дабы от меня скорее отвязаться. Возможно, так оно и было. А, быть может, вовсе наоборот. Быть может, любовь моя, это был самый правильный когда-либо данный мне совет, и самое правильное решение в моей жизни — не делать именно ничего. Тогда я на Ампелоса разозлился, оставшись в одиночестве, впервые так сильно пугающим. В детстве мама говорила мне, что страх — это не всегда плохо. Страх полезен. Он бережет от глупых поступков и непредсказуемых последствий. Но вот отец повторял другое. Будто бы страх — это порок, еще одно лицо позора и слабости. Позже убеждения царя поддержали воспитатели в лагере, отчаянно вбивая эту истину в головы спартанских детей с самого первого дня их пребывания на обучении всеми существующими способами. Только они в отличии от всегда понимающего мои чувства отца и никогда за страх сына не карающего, не упускали возможности хорошенько выпороть каждого, в том числе и меня, чуть бы не каждый день получающего двойную царскую долю наказания за плохой пример для своего народа. Обретя с годами на многие вещи собственный взгляд, я нашел правду своей царицы более мудрой, чем правду спартанских мужей, продолжая оставаться при мнении, что гораздо опаснее является как раз хваленное бесстрашие, способное привести к более печальному исходу и навлечь куда больший позор, нежели страх, что своей мудростью и предусмотрительностью от него мог уберечь. И таким образом страха, сколько бы меня не пороли, я лишиться не мог, а просто научился его скрывать подобно каждому в Спарте и за ее пределами, ибо страх в моей твердой уверенности всегда составлял неотъемлемую часть человеческой натуры. Такой же, как биение серда. Как необходимость в воздухе. Как неизбежность смерти. В конце концов ты и сам, любовь моя, много раз делился со мной своими страхами. Стало быть, это часть и вашей, божественной природы тоже?       В тот вечер, когда Ампелос меня покинул, я, с опаской обведя взглядом собравшееся вокруг меня общество сотни коренастых мужчин, тоже отчаянно старался не показывать своего страха. Заметь мои жалкие дрожащие колени кто-нибудь из крепких вояк или, еще чего хуже, — воспитателей, я бы непременно остался в лучшем случае высеченным. И потому, дабы хоть немного осмелеть и отвлечься, в первый день священного праздника я поставил себе цель — напиться до беспамятства.       Не успел и след Ампелоса простыть, как я уже отказал троице мерзких стариков навеселе, от которых разило мочой, а запах гнили из их беззубых ртов доносился, наверное, до самого Аида. Всех троих я видел еще во дворце, когда они, пребывая в более молодом возрасте, дослуживали свои последние года перед отставкой среди числа военачальников царя Амикла. Сам я хоть и будучи давно уже привыкшим к особо повышенному вниманию к моей персоне, всё равно не прекращал пугаться всякий раз, когда подобные крайне устрашающие и отврательные создания не теряли надежды, каким-то образом решив, будто бы им что-то может перепасть с моей стороны. Такие минуты меня весьма удручали и очень сильно расстраивали, я чувствовал себя посмешищем, заслуживающим лишь симпатию какого-нибудь смердящего старика, уродливого, обрюзгшего вояки или же не менее страшного как снаружи, так и внутри, нахального, но очень богатого мужлана, будь то купец, посол или даже простой владелец таверны, подумавший, что парочка брошенных монет купит даже царевича Спарты. Никто из них не понимал, как сильно оскорблял меня, предлагая подобное. Поначалу, когда мое тело только-только начинало привлекать к себе всякий сброд, я подолгу плакал из-за каждого похожего случая. Однако со временем научился принимать сей порок, что ты считал великим дарованием, и более так остро на любое грязное предложение не реагировал. Как и в тот вечер священных Карней. Сделав вид, будто бы неоднозначные взгляды старых гетер остались мною незамеченными, руки мои, наконец, дотянулись до несчастного вина, и я, принявшись исполнять данное себе же обещание, — заливался излюбленным напитком Диониса вновь и вновь, в одиночку отбивая отнюдь не редкие атаки возомнивших себя страстными любовниками похотливых старых морд. Первые песни еще не раздались, а я выхлебав примерно целый кувшин вина, совсем не чувствовал приятного расслабления, как обычно случалось со мною на Карнеях от всего лишь пары-тройки не до конца допитых кубков. Повторяя одно и то же настойчивым ухажерам под первые короткие мелодии известных музыкантов, только готовившихся той ночью к великим состязаниям наряду с искуссными поэтами и красивыми танцорами, я уже собрался было уходить в лес, как с веселым смехом раздавшимся позади чья-то грубая ладонь неприятно хлопнула меня по спине, отчего добрая половина вина из кубка в моей руке пролилась на мой чистый хитон. — Чтоб тебя, Кинорт! — воскликнул я, наблюдая, как на белоснежной ткани расползается отвратительное темное пятно, — у меня больше нет одежды, что мне теперь делать? — Отстираешь, не помрёшь, — противно хихикал Кинорт, вырывая из моих рук кубок и допивая остатки его содержимого. — Ну, или попросишь кого-нибудь из твоих романтических воздыхателей, — добавил вставший рядом Аргал, заливаясь смехом вместе с поперхнувшимся Кинортом, согнувшимся напополам от глупой шутки недалекого брата. По тёмным туманным глазам обоих я сразу же понял, что те уже успели осушить отнюдь не две и даже не три амфоры на двоих. Я тихонько разгляделся вокруг, не без удивления замечая, что в подобном состоянии пребывали здесь уже почти все. — Чего вам надо? — нахмурившись, мрачно буркнул я, вскидывая брови от нового приступа дикого, иначе не назовешь, хохота братьев. — Видишь того деда с бородой? — невнятно, отвлекаясь на безудержный смех, спросил Кинорт, оперевшись рукою о мое плечо и бессовестно тыкнув пальцев куда-то в толпу. Я проследил очами за его взглядом и действительно узрел едва передвигавшего то ли от вина, то ли от немощности ноги седовласого старика — одного из тех, кто не упустил возможности попытать своего счастья со мной. — Ну и? — нетерпеливо вздохнул я. — Аргал сказал, что в твоей постели он отправится к Аиду позже всех остальных, а я с ним повздорил, — сказал шатавшийся Кинорт, — я считаю, он к Аиду доберется быстрее, чем залезет на тебя. Проверишь, Гиацинт? Те слова, вылетевшие из уст пусть и пьяных, но всё же родных братьев, добили меня окончательно, в конец испоганив мой и без того совершенно не располагающий к празднику настрой. Мне показалось, будто бы меня в очередной раз за ночь окунули головою в грязь, потому что это было ничто иное, как грязь, отвратительная, смрадная и позорная, однако хуже этого было только то, что унизили меня родные братья, насмехаясь надо мною, как над раздвигавшей ноги перед всеми подряд распутной девкой. Мне казалось, будто праздник остановился и сотни взглядов с осуждением устремились прямо на меня, и ты, бродивший где-то в толпе, смеялся надо мною так же, как смеялись Кинорт и Аргал, выставляя меня пред народом никчемным посмешищем. Я гневно скинул со своего плеча ладонь хохочущего Кинорта и с силой оттолкнул схватившего меня за локоть тот час не удержавшегося на ногах охмелевшего Аргала, когда обойдя его дурака, собрался уйти прочь. Раззадоренные моей яростью они не видели обиды, причененной мне, а я, понимающий отсутствие смысла в объяснении чего-либо пьяному человеку, в разговор ни с Кинортом, ни с Аргалом вступать более не собирался, посчитав разумным уйти прочь. — Куда ты пошел? — смеялся, валявшийся у стоп Кинорта Аргал, не сумевший даже встать на свои ноги. — Перед тобой, сатир пьяный, забыл отчитаться, — грубо отрезал я. — Да к старику он пошел, что тебе не ясно? — сказал Кинорт, — готовь своего жеребца, Аргал! Чую я, чую — проспоришь ведь! Гиацинт, ты же честно нам скажешь… Остальное я уже не дослушал, в спешке пробираясь сквозь охмелевшую толпу. Те Карнеи обещали принести мало приятного с того самого момента, как Ампелос впервые на моей памяти оставил друга, удрав куда-то с праздника с первой же попавшейся девчонкой. Или, быть может, всё же дело было в тебе, любовь моя? С того момента, как, повстречавшись с тобою впервые на залитом рыжим солнцем холме, я боялся лишь одного — узреть тебя вновь. Быть может, в этом таилась причина моего мрачного духа на твоем радостном празднике, и ничто — ни порядочность братьев, ни общество Ампелоса, ни песни с плясками, ни даже окончание Карней в этом, следующем году, через пять или десять лет, не смогли бы развеселить меня вновь, ибо всё это время я пребывал бы в необъяснимом страхе случайно столкнуться с тобой где-нибудь за углом? Я бы сошел с ума быстрее, чем закончил обучение в лагере. Но боги Олимпа, а, может быть, только ты спасли меня от собственного грядущего безумия, поставив пред ликом страха и заставив взглянуть в его огромные глаза в тот самый злосчастный, а возможно счастливейший из всех момент, когда, почти уже миновав шумную толпу, я напоследок обернулся, тут же натыкаясь взглядом на знакомую, махнувшую мне мускулистой рукой фигуру, чьи сочные уста, расплывшиеся в тёплой усмешке, сомкнулись вокруг круглой ягоды спелого винограда, совсем чуть-чуть захватывая кончики изящных пальцев, осторожно ее сжимавших. Так всё же, милый мой, кого мне нужно было отблагодарить? Всех богов или только Диониса, чей лёгкий взмах руки в приветствии лишил меня возможности уйти прочь. И я последовал совету Ампелоса — ничего не делать, а только лишь смиренно идти вслед за своей судьбою. — Вот и жемчужина Спарты, — пробежавшись теплыми пальцами по моей щеке, произнес Дионис сладким, терпким подобно вину, что пил сам, голосом. Он всегда звучал ниже, чем твой серебряный, словно тысячи звезд. Глубокий, бархатный, негромкий, бесконечно привлекательный, но таящий опасность и секреты. Если бы у голоса имелся цвет, то голос Диониса непременно был бы тёмного красного оттенка. Как виноградный напиток. — Радуйся, царевич Гиацинт. — Мой бог, — покорно склонив голову в приветствии, улыбнулся я, — счастлив тебя видеть, но боюсь, ночь для меня слишком затянулась. Я уже собирался уходить. — Это я заметил, — недовольно качнул головой Дионис, пригубив слегка из своей золотой чаши, украшенной драгоценными камнями — наверняка случайно прихваченной из олимпийского стола. — Как и твою печаль. На тебе нет лица, Гиацинт. Что случилось? Ты же всегда так сильно ждешь Карней. Или кто обидел, может? Я поник, опустив голову. Мог ли я тогда признаться Дионису в своем трепетанье пред тобою, настолько сильном, что ужас этот перекрывал все радости праздника? Все же ты был братом Диониса, пусть не самым любимым, в чем позже оба вы признались, но всё же братом. Я своих двоих тоже особо не жаловал, однако всё равно за них горою стоял. И даже после того, как Кинорт окончательно убил мое настроение, оскорбив как только можно, я знал, что утром, проспавшись, он придет просить прощения. А я его конечно же прощу, ибо так всегда было и так будет всегда. Но я бы ни за что не простил кого-нибудь другого, кто посмел бы на моих глазах унизить Кинорта или Аргала, или тем более Полибою. Я подумал, что и Дионис вопреки нашей давней дружбе в подобной ситуации забыть мои обидные слова в твою сторону не смог бы. Потому я, проглотив свои страхи, промолчал, свалив вину на усталость от созерцания пьяни вокруг. — А то мне показалось, будто бы ты с кем-то повздорил, — поверив или же сделав только вид, что поверил, понимающе кивнул Дионис. И, быть может, на этом наш занимательный с ним разговор и закончился, если бы внезапно, словно гром среди ясного неба, все мои страхи не воплотились бы в реальность — вот так, в один момент, в тот самый, когда из-за спины Диониса появился ты, мое Солнце, сияя в ночи своим божественным золотым светом. — А мне показалось, будто бы царевич посчитал праздник скучным. Мне же из нас троих показалось, будто бы сердце внезапно остановилось, и первобытный страх, поднявшись из глубин, разлился внутри по телу, словно безжалостный огонь сжигая всё, что попадалось ему на пути. С огромнейшим трудом мне удалось не поддаться соблазнительному порыву трусливо убежать от тебя прочь, мои ноги даже дернулись в обратном направлении, однако в последний момент я сумел их остановить, пока твои глаза, любовь моя, твои глубокого чистого синего цвета глаза впивались в мою душу цепко, больно, как в тот первый раз днем, не разрешая мне ни на шаг от тебя сдвинуться. Боги, я чувствовал, словно вокруг моей шеи кто-то туго обвязал веревку, сдавливая горло так сильно, что даже сглотнуть — и то не получалось. Но ведь веревки никакой не было. Это твои глаза держали меня на привязи. Твои устало—нежные синие глаза. Лишь одним взглядом ты сумел пробудить во мне целое море неизвестных чувств, может быть, от этого я так тебя испугался? Ведь мне было непередаваемо страшно, любовь моя, так страшно, что ноги предательски подкашивались. Я едва стоял и совершенно точно умер бы там пред тобою от ужаса, прослыв величайшим трусом из всех живущих, если бы ты, любовь моя, вдруг мне не улыбнулся. Не улыбнулся так согревающе тепло, так мягко и по-родному, разрушив все мои страхи тот же час, словно по щелчку пальцев. И я, освобожденный от собственных предрассудков, даже не заметил, как сам, расплывшись в дурацкой усмешке в ответ, стоял точно зачарованный, перестав видеть что-либо, кроме твоего светлого лица, любовь моя. И сладкий, плотный туман приятно овладел моим разумом, и дыхание затруднилось. А ты всё улыбался и улыбался, без слов меня успокаивая, без объятий согревая. Что со мной сделала твоя уютная улыбка? Как излечила от пожирающего изнутри ужаса? Я бы и сам мог ответить на свой вопрос, объяснив чудесное исцеление твоей божественной сущностью, да только вот никто больше из богов не заставлял меня чувствовать себя так странно, как заставил ты. Даже Дионис, что, наблюдая за тобою и мною рядышком тихонько, словно бы внезапно осознав ведомую лишь ему истину, едва заметно закивал чему-то своему, прерывая наш безмолвный разговор: — Это, брат мой Аполлон, — обращаясь к тебе, намеренно громко пропел темновласый Дионис, вырывая меня из твоих чар, — царевич Гиацинт. Ты ведь его помнишь? — Только из твоих рассказов, — невозмутимо ответил ты, обращая, наконец, свой хваткий, волшебный взор на Диониса, который его колдовства, казалось, даже не ощутил. — Ты не упоминал, что царевичу не нравится искусство. — Мне нравится искусство, мой бог, — поспешил возразить я, боясь твоего неправильного мнения, что мог бы ты обо мне ошибочно составить, решив, будто бы я не ценю твое искусство. — В таком случае, чем же тебе не угодили развлечения на моем празднике? Ничего ведь даже еще не начиналось, — игриво спросил ты, прищурив глаза, будто бы готовясь вот-вот поймать меня на неправильном ответе. — Всё хорошо, что в меру, мой бог, — в своем нежелании показаться легкомысленным глупцом неспособным думать, я решил применить всю возможную для пятнадцатилетнего юнца мудрость и философию, слепо надеясь, что умными речами сумею тебе запомниться средь всех остальных смертных. — Я хотел предаться другому искусству. — Какому же? — Сну. — Да хватит вам, — закатив глаза, вовремя вмешался в беседу утомленный ее глупостью Дионис, ненавязчиво стремясь уберечь меня от позора. Ибо уверенный в глубоком смысле своих слов, сам этого я не понимал, продолжая нести полную чушь, а ты, любовь моя, зачем-то ее увлеченно поддерживал. Или только делал вид, неоднозначно улыбаясь, как я думал не моему красноречию, а только моей недалекости? — Подожди, Дионис, — говорил ты, останавливая брата рукою, — это очень интересная мысль. Значит, ты, царевич, считаешь, что сны, посылаемые Морфеем, — это искусство? — Безусловно, — важничал я, — чем же еще может быть, как не искусством, те волшебные миры, что видим мы во снах? И каждую ночь разные, порою жуткие, что и засыпать не хочется, а порою настолько сладкие, желанные и удивительные, что, пробудившись, жить как прежде уже никогда не получится? Или искусство — это только музыка или танцы, или стихи, чей талант не всем людям и даже не всем богам доступен? И разве великие мысли, красивые образы, что мастера воплощают позже в строчки песен или в движение танца, не могут родиться во сне? — Из твоих речей, царевич, можно подумать, будто бы истинным повелителем искусства являюсь вовсе не я, а Морфей с его отцом Гипносом? — Нет, я не то хотел сказать… — тебе не нужна была помощь Диониса. Ты сам успешно заставил меня замолчать уже на втором своем вопросе, и я пристыженный, замявшись, прекратил прикидываться тем, кем на самом деле не являлся. Ты же ответил молчанием. Долгим, будто намеренно растягивая мой позор, и напряженным молчанием, ибо не ведая, о чем ты думал, я начал опасаться, что мог оскорбить тебя своими глупыми, отнюдь не умными словами. Ужас снова ледяной коркой принялся покрывать тело, но ты, любовь моя, вновь улыбнулся, меня спасая и наполняя солнечным теплом, окончательно прогнав колючий холод. Опасения развеялись. Ты не злился, не обижался. Ты забавлялся. И Дионис, попытавшись прервать наш разговор, это понял первым. — Доброй ночи, царевич Гиацинт, — склонив голову, на прощание сказал ты, охотно последовав за потянувшими тебя в танец не соображавшими ничего юношами и девицами. Едва ли утром они вспомнят, что плясали под звездами с самим Аполлоном. — Я посмею надеяться, что мы еще когда-нибудь побеседуем. И ты обязательно расскажешь мне о своем самом прекрасном и самом страшном мире, явившихся тебе во сне. Сверкнув синими очами, ты ушел, оставив меня наедине со странным чувством. С разбитыми осколками моего павшего в пустоту после твоего ухода сердца. — Он не для тебя, Гиацинт, — мягко раздалось над ухом. А я ведь, поглощенный мыслями, и забыл, что со мною рядом всё еще стоял Дионис. — А для кого? — провожая тебя взглядом, опрометчиво спросил я, не задумываясь над словами. Но Дионис лишь неоднозначно усмехнувшись моему глупому вопросу, испил из кубка. Меня бросило в холод тот же час, когда до разума дошел смысл собственного вопроса и я, судорожно выдохнув, отвернулся от тебя немедленно, словно разрывая незримую связь меж нами, будто бы избавляясь от остатков твоих чар, что разрушились с твоим уходом. — То есть да… я знаю. Не для меня. Конечно, я знаю… — Иди спать, Гиацинт, — добро сказал Дионис, легко положив теплую руку на мою щеку, когда все мысли вдруг начали разбегаться по сторонам, и очень сильно захотелось расплакаться. — Утром, всё утром, друг мой. Оно вечера всегда мудренее. Иди отдыхай, царевич. Тебе это сейчас как никогда нужно. И я послушался, возвратившись согласно своим собственным традициям в пещеру у водопада, где из года в год проводили мы с Ампелосом все Карнеи. А по дороге неподалеку я узрел Пританида, что вместо фруктов давился одними лишь крысами.