Часть 6
20 ноября 2020 г., 06:34
Гук, тяжело дыша, прижимался к надтреснутому блеску писсуара. На щеках виднелись стынущие соленые дорожки.
Рука отца со всей силой оттянула голову сына за вороные волосы. В другой он держал небольшую матово-черную коробочку. Единственной блестящей деталью были два металлических отростка - гарпуны-электроды -, которые потрескивали от пляшущей синеватой молнии на них, появляющейся при нажатии на кнопку.
Чон всхлипнул, глядя на лицо отца, обрамленное светом лампы прямо над его головой.
«Не трогай меня, не трогай меня, не трогай меня, не трогай меня, мудак, ублюдок, тварь»
Он прекрасно знал, что отец может делать все, что захочет — все сотрудники охранного персонала получили по тонкой пачке хрустящих банкнот, камеры в уборной отключили. Никто не посмеет и звука проронить. В противном случае сегодня же вечером проговорившийся будет найден на окраине с выкатившимися белками мертвых глаз.
Чон рванулся в сторону, пытаясь ударить отца ногой (руки скованы за спиной), но тот лишь сильнее схватил его за волосы, потянув к себе. Юноша судорожно глотал воздух дрожащими губами.
— Начнешь ли ты думать, перед тем, как позорить честное имя своего отца перед людьми?
Нет, он не начнет. Он будет позорить его, мешать его имя с грязью, кровью, которые должны покрывать его, но которую он усиленно соскабливает огромными кипами денег. Каждым своим вздохом, словом, движением.
Низкий голос отца отдавал стальным холодом по всей уборной. В нем не слышалось ни раздражение, ни злобы — ничего. Он был холоден и гулок.
— Твою мать, прекрати! Отпусти меня, ублюдок!
Гук вновь попытался отпрянуть, но отец снова потянул его, словно пса, к ноге.
— Ты не ответил на вопрос.
Тело юноши забилось глухим яростным рыданием под рукой Чона-старшего.
— Отпусти меня, блять!
Мужчина с наигранным разочарованием вздохнул, потряхивая жестким пластиком электрошокера.
— Что ж, раз ты не настроен на диалог...
Мужчина поднес тяжелеющий в руке прямоугольник к груди сына. Юноша забился под отцом, пытаясь вырываться из цепких рук мужчины, пытаясь кричать. Горло словно отшлифовали наждачкой — из рта вырывались лишь хриплые рыки. Чон-старший расцепил капкан суставов, кожи. Раздался глухой стук. Перед глазами Чона побежала рябь. В следующую секунду на груди тяжелела нога отца в выскобленном блеске туфли.
— Какие же мы с тобой жалкие, сынок.
Чон-старший взглянул на шокер, словно забыв, для чего взял тот. Затем, резким движением руки он прижал его к грудной клетке юноши.
Злые слезы Чона переросли в глухой крик, который гулко бился о плиточные стены и пол. Он попытался вновь увернуться, вертел головой из стороны в сторону, но отец нажимал на грудь сильнее, стоило ему хоть немного двинуться.
Перед глазами зарябило, свет съежился и исчез. Все звуки перекрыли угольно-черной заслонкой.
Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем он очнулся. Минута, две? Может, все десять?
Тяжелая подошва исчезла с груди. Исчезли и наручники. Грудную клетку жалила жгучая боль. Юноша с трудом приподнялся. Дрожащей рукой он оперся на пол, отползая к стене. Его душила боль, усталость и темнеющая в глазах злость.
Через пятнадцать минут, подрагивающей походкой он вышел из уборной и исчез в одном из длинных коридоров отеля.
***
Гука впервые за последние лет десять грызла совесть. Не просто грызла — она потрошила его, въедаясь в грудь. Он еще не платил Паку. Тот может уйти. В любой момент. На кой черт он тогда так себя ведет? Пусть уходит. Пусть. Пускай сволочь живет. А он... Чон подавился гадким привкусом дыма. А он снова будет сидеть под носом у отца. Уехать он не сможет — его держат на поводке. Мать искать бесполезно — она не хочет его видеть. У него остался один едва знакомый убийца, который исчезнет, как только мистер Чон отправится к праотцам. Но потом ему уже навряд ли кто-то понадобится. Так ведь? Гук повернулся к окну дома, вновь набивая легкие дымом. Из пыльного потусторонья на него глядел взъерошенный мальчишка с последней сигаретой во рту и неглаженной рубашкой. — Нихрена не так. Он бросил окурок на землю, смяв его носком ботинка, достал телефон из кармана брюк. Помедлив, касается номера Пака. Задержав руку у лица, он слышит первые гудки. Щелчок. Глубоко в трубке раздается «Алло» — Пак... Чон тяжело выдыхает в трубку. Ему стыдно, неприятно, неловко. Неловко извиняться перед едва знакомым человеком. — Пак... Прости меня. И приезжай за мной, прошу.***
Чимина совершенно выбесил тон Гука. Тот никогда не отличался особой вежливостью, но его напористое желание, пусть совершенно естественное, но неуместное в сложившейся ситуации, попросту разъярило его. Он не из тех, кто раскрывает все карты, стоит каждому желающему поинтересоваться. Нет смысла долго и изнурительно открываться каждому, кто проявляет к нему интерес, пытается вырыть все то, что он так долго хоронил в себе. Почему же он не отказался от этого предложения? Почему позволяет невидимым путам связывать его с Чоном все сильнее? Несомненно, мальчишка и сам был явно не простым эгоцентриком, родившимся с золотой ложкой во рту. За несклепистой маской грубости, которую он умело надевал на собственную личину, скрывалось нечто не особо оригинальное, но оттого не менее неприятное и болезненное. О, касаться этих стигм, пусть и искусно залатанных, он совсем не хотел, нет. Ему достаточно лишь взглянуть на них, больше и не нужно. То, что мальчишка тянет к себе, явно не повод становиться ему другом. Явно не повод зализывать его раны. Это унизительно. В груди Пака кольнуло. Унизительно? И это говорит он, бывший таким же глупым, израненным мальчиком. Разве Кай хоть слово проронил, залечивая его раны, выуживая из него самые дальние и страшные воспоминания, а затем нещадно уничтожая их, ровно как и последствия, оставленные ими? Разве тот бросил его, когда он едва держался на тонкой грани, перешагнув за которую, уже нельзя вернуться назад? Нет. Он ушел лишь тогда, когда увидел, что Пак уверенно стоит на ногах, что он сможет защитить себя. Он все еще находится где-то рядом, зная обо всем, что происходит в его жизни. Но он навряд ли вернется в ближайшее время. Есть ли вообще смысл спасать мальчишку от неизвестной угрозы, тяжёлым лезвием нависшим над его тонкой шеей? Сделать чуть больше, чем планировалось? Пак не успел дать самому себе ответ на это вопрос — раздалась мелодия звонка. Мужчина бросил небрежный взгляд на экран. А вот и он. Легок на помине, чертёнок. — Алло? Юноша глухим, но твердым голосом просил прощения. Просил приехать. Пак помолчал с двадцать секунд. Он так и не решил, подпускать ли Гука ближе, чем положено или этого не стоит допускать. Его реакция на просьбу была прямым ответом на вопрос, снующий по закоулкам разума не первый день. Мужчина набрал воздух в легкие. Глаза на мгновение скрылись под тонкими, фарфорово-белыми с фиолетовыми молниями сосудов веками. — Я приеду. Где ты сейчас?
