Damaged

Не прошло и двух часов с конца успешной и победоносной первой операции стажера Андерсон, как она уже стояла на ковре перед разгневанным капитаном Фаулером. Лейтенант Андерсон, как ее непосредственный руководитель, тоже стоял и ждал «разбора полетов». Конечно же, капитан Аллен мгновенно доложил о происшествии всем, кому только мог, в том числе и капитану Фаулеру. Коннор почувствовал сильное желание поприсутствовать, хотя особой необходимости не было — он сделал все правильно, четко по инструкции, и его было совершенно не в чем упрекнуть. И все же он чувствовал, что ответственность лежит в том числе и на нем, как на одном из членов команды. — Вы совсем, что ли, должностью не дорожите, Андерсоны?! Какого черта происходит?! В первый же день стажировки, которая может определить весь твой дальнейший путь, ты влезаешь в неприятности, которые могут стоить тебе жизни! Сэм, ты же так мечтала об этой службе, так старалась, чтобы все сгубить в первый же день? В самоволку, в одиночку залезть в дом, занятый вооруженным и неконтролируемым поврежденным с заложником! Это же уму непостижимо! Могла бы выбрать способ попроще, если так хочешь свести счеты с жизнью! Ты очень меня разочаровала, Сэм. Подумать страшно, что могло произойти! Несчастный капитан Аллен, он с вами двадцать лет жизни потерял! А если б ты не справилась, ты представляешь, сколько человек, в том числе и твой отец, работу бы потеряли?! Плохо, Сэм, очень плохо! А ты-то, Хэнк! Ты же ее руководитель, отец ее, в конце концов, тебе ее жизнь, что, совсем не дорога? Почему ты ее никак не остановил-то? — Да что я, Джеффри, я ее вообще в машине запер! — Ты почему ее без присмотра оставил? — Да ей вроде не 2 года, думал, можно положиться! — Забыл, с кем дело имеешь? Она ж еще в пять лет научилась замки в машинах вскрывать! Помнишь, как мы закрыли ее в машине, а потом обнаружили за желтой лентой, осматривающей труп? При этом воспоминании губы обоих мужчин тронула улыбка. Совершенно неожиданно их лица смягчились, и от прошлой суровости не осталось и следа. Они углубились в какие-то теплые и старые воспоминания. — Да уж, кажется, только вчера она спрятала ключи от наручников и забыла, а теперь уже стажер. — Это когда она со мной в задержание играла? Приковала к стулу, вела допрос, а потом унесла ключи в своем портфеле с пони? — Да, хотя мало ли случаев было. Да, наводила она тут шороху. — И помяни мое слово, Хэнк, теперь, когда Сэм здесь стажируется, таких случаев будет еще больше. Это ваше фамильное, Андерсоны. Ну что мне с вами делать, бедоносцы? Сэм, виновато смотревшая в ковер, вдруг по-щенячьи посмотрела на капитана и, смешно шепелявя, сказала: — Я бойще так буду, дядя Джеффри, простите пожа-а-алуйста. Капитан с усмешкой вздохнул, было видно, он больше не злится. — Стоило бы тебя перевести в отдел к уборщицам, а то и вовсе уволить. Но знай мою доброту, на первый раз ограничимся просто выговором в личное дело. — Выговором? Я же удачно завершила операцию, победителей не судят! — Сэм, ты сейчас допрыгаешься и все-таки пойдешь полы мыть. — Но крестный… — Цыц, говорю! И это после 5 часов дня и на выходных я тебе крестный и дядя Джеффри, а тут, все-таки будь добра, капитан Фаулер. Ладно, благодарность за успешную операцию тоже внесу в личное дело, заслуживаешь. Но смотри у меня! Еще один проступок — разжалую в уборщицы, и никакие щенячьи глазки не помогут! Когда группа капитана Андерсона покинула кабинет, Сэм выдохнула. — Фуух, я даже не верила, что все так хорошо закончится. — Не факт, что все закончилось, Сэмми, и я надеюсь, что ты извлекла урок из этого и действительно больше так не будешь так рисковать. — Хэнк смотрел серьезно и по-отцовски. Под этим взглядом голубых глаз, Сэм выдохнула и тихо призналась: — Да, точно. Ведь действительно все могло закончиться намного хуже. Я знаю, я виновата. Пап, ты это…прости, короче говоря. И Коннор… Когда Сэм обернулась к нему, Коннору показалось, что произошло короткое замыкание. Весь тириум почему-то отхлынул от биокомпонентов, когда она посмотрела на него такими глазами. Вся бравада, несерьезность и шаловливость Сэм куда-то улетучились, на него смотрели чистые голубые, почти как у Хэнка, глаза. Глаза человека, сознающего свою ошибку и со стыдом ее признающего. Она благодарила за помощь, за то, что он отвлекал поврежденного и этим спасал ее жизнь, которой она бездумно рисковала. Очень серьезные и очень честные глаза, и эти глаза… Коннор в ту секунду видел только их. Он простил ей ее безрассудство, сам не зная почему, и был готов поблагодарить судьбу за то, что ему выпал случай как-то помочь Сэм, сделать что-то для нее. — Спасибо, Коннор. — Я был рад помочь. — Он улыбнулся, и она улыбнулась ему в ответ. Две простых и коротких фразы и два взгляда, говорившие то, о чем умолчали слова. Сэм еще раз долго и по-особенному посмотрела ему в глаза. Потом встряхнула головой, и прежняя взбалмошная и непоседливая Сэм провозгласила на весь отдел: — В честь моего первого выговора и первой благодарности приглашаю всех в бар! За мой счет! — За твой счет? Откуда ты такая богатая вдруг? — удивился Хэнк. — Повышенная стипендия лучшего кадета академии плюс специальная стипендия от министерства внутренних дел. — Видок у Сэм был крайне самодовольный и хулиганский. — Так вот, папа, учиться надо хорошо!

***

— Хэнк, а почему Вы никогда не говорили о Сэм? Был уже вечер. Сэм, как и обещала, после официального конца рабочего дня собрала всех желающих в баре неподалеку. Сотрудники департамента поздравляли ее с успешным вступлением в должность, желали блестящих успехов и пророчили карьерный взлет. Большая часть полицейских знали Сэм если не с пеленок, то с детсадовского возраста и с удовольствием припоминали ее проделки, когда Хэнк приводил ее на свое рабочее место. Многие уверяли, что уже тогда точно знали: взрослая Сэм точно станет полицейской, такой же, как ее отец. Однако Хэнк не принимал активного участия в этом пире. Одним из первых он поздравил дочь и поднял бокал в ее честь, но затем как-то погрустнел и удалился в одиночестве за угловой столик в дальнем конце зала. Коннор, сбитый с толку нахлынувшими на него новыми ощущениями, нуждался в собеседнике. Ему хотелось понять, но что именно, он и сам знал. Поэтому он присоединился к Хэнку и задал ему вопрос, на который не находил ответа.  — Когда я был у вас дома, я не видел ни фотографий, никаких следов того, что у вас были дети кроме Коула. Почему? Андерсон тяжело вздохнул, сдвинул печально брови и опустил глаза в стол. — Потому что стыдно. — Вы стыдитесь того, что она ваша дочь? — Коннор удивленно вскинул брови. — Но она же отличный человек, хороший кадет академии, перспективный стажер полиции, скорее она повод для гордости, почему же Вы ее стыдитесь? — Я стыжусь не того, что она моя дочь, а что я ее отец. Потому что не стою я того, чтоб так называться. Хэнк закрылся, сжал губы и повертел в руках стакан. Коннор уперся локтями на стойку, давая понять, что он готов выслушать, ему это интересно. Пожевав губы, Хэнк как-то нехотя начал рассказ: — Моя первая жена, мать Сэм, Перл, всегда мне говорила, что я плохой отец. По сути, так оно и есть. Я был влюблен в работу больше, чем в жену, не спорю, наверное, я не уделял ей достаточно внимания. Возможно, поэтому мы и развелись. Но Сэм, это другое. Признаюсь, больше хотел сына, чтоб ходить на рыбалку, на баскетбол вместе, научить его стрелять по банкам, все эти сыновье-отцовские штуки. Когда родилась девочка, я был немного разочарован, правда. Думал, платья, куклы, бантики, вся девчачья ерунда ворвется в мой дом, был не готов к этому. Вообще не представлял, как воспитывать девочку. Но Сэм с самого начала была не такой. Как только она начала говорить, мы стали звать ее Сэм, потому что она никогда не была Самантой. Саманта — это какая-то девица с томными и пустыми глазами, разве ж моя дочь? Нет, она скорее пацан, Сэм, дерзкий и нагловатый. То есть как, платья-куклы были, конечно, но она не сходила по ним с ума, как-то ей немного до фонаря было. Но вообще аккуратная, игрушки не ломала, одежду не пачкала, правда, если порвет платье в драке с мальчишками, то и грустить не будет, не пикнет даже. Перл это из себя выводило. Она хотела, чтоб ее дочь пошла в нее, была аккуратной и прилежной девочкой, ученицей, студенткой, пошла бы в журналисты и исполнила неосуществленную мечту молодости Перл — стать ведущей новостей на KNC. Перл давила на Сэм, а она этого не терпит. Многое делала и делает назло, если ей запретить. Да и журналистика Сэм не интересовала никогда. Любимой игрушкой Сэм был велик, а за книжку лет до 10 и усадить нельзя было, в меня. Но все равно я был от нее отстраненным. Куда больше мне была интересна работа, я тогда был перед взлетом службы, вот как Сэм сейчас. Ревностно за дела брался, с азартом, домой мог сутками не приходить. А Сэм в это время росла, тянулась ко мне. Потом только понял это. — Капитан Фаулер рассказывал, что она играла в задержание. — Да во что она только не играла! В преследование, в задержание, в допросы, во все, что слышала украдкой от меня и видела по телевизору в сериалах про копов. Как она любила сериалы про копов! Пересмотрела все, что были, по всем каналам. Ох, как же Перл от этого бесилась! Ее в принципе устраивала моя работа, ее не устраивало мое звание и жалование. Она все хотела, чтоб я перестал, как чокнутый, гоняться за преступностью, выезжать на задержания, участвовать в перестрелках, и уже осел бы в офисном кресле в звании капитана, а еще лучше генерала полиции, это ее мечта была. Но ведь мне нравилось то, чем я занимался, и я бы не променял эту жизнь на никчемное перебирание бумажек. А Перл все побуждала меня попросить о повышении, тьфу ты, аж противно от одной мысли. Лебезить еще перед кем-то, чтоб спрятаться в безопасной бронированной раковине капитанского кабинета. Ну не-е-ет, это не для меня. Хотя, может, Перл двигала не корысть, а страх за меня. Страх, что я могу однажды совсем не прийти домой. Может, поэтому она не хотела, чтоб Сэм была похожа на меня. Игрушки она ей разные покупала, но все равно она играла ими в полицию. Даже мелками на асфальте трупы игрушек обводила. Мы думали, ладно, перерастет эту идею-фикс, но, как видишь, — Хэнк усмехнулся в усы и указал стаканом на Сэм, принимавшую поздравления в другом конце зала, — не переросла. — Почему же тогда вам не хотелось проводить с ней больше времени? Мне кажется, вам было бы интересно друг с другом. Уверен, вы были бы друзья — не разлей вода. — У меня была работа. Я, как дурак, забыл обо всем на свете, пока гнался за преступниками, а когда вдруг оглянулся, то увидел: жена ушла от меня к другому, более внимательному и заботливому мужчине, работающему в офисе и точно в 7 вечера приходящему домой, дочь забрала с собой и настроила против меня. Ты помнишь, сегодня утром я ей влепил затрещину за то, что она назвала меня никудышным отцом. Это слова Перл, даже с той же интонацией сказала. Я разозлился даже не на слова, а на то, что они не ее. Она просто повторяет их, потому что ей их вдалбливали. Со смыслом их я вполне согласен, а Сэм, я точно знаю это, нет. Хэнк выпил еще. С каждым бокалом он становился только разговорчивее, а Коннору сейчас как никогда хотелось послушать о том, чего у него самого не было, о прошлом, о семье, о таких сложных отношениях между такими близкими людьми. И о Сэм. — И вот я оглянулся, — Хэнк продолжал, медленно потягивая уже который по счету бокал, — и понял, что я все просрал. Но я был бы слабаком, если б не попробовал снова. Я пытался наладить контакт с Сэм, но у нее уже к тому моменту начался подростковый период, она, как дерзкий щенок, цапалась со всеми, кого видела. Она не поладила с моей новой женой, которая, я даже не помню как, откуда-то появилась и куда-то делась потом. Сэм приходила ко мне раз месяц как на общественные работы, на казнь или каторгу, честно и холодно отсиживала свои три часа, неприступная, как крепость или льдина. Но все почему-то изменилось, когда родился Коул. Сэм тогда 14 было. Она вдруг преобразилась, может, у переходного возраста наступила ремиссия, может, переросла конфликтный период, но она вдруг стала приходить к нам чуть не каждый день, помогать во всем, всегда была рада посидеть с малышом. Читала ему книжки, играла, ходила гулять, таскалась с ним в парк — они прекрасно поладили, чему я был удивлен. Ведь у Перл тоже к тому моменту была дочь, Пикси что ли, но с ней у Сэм не все было гладко. Эти 6 лет были самыми лучшими, самыми светлыми, именно они мне вспоминаются чаще всего. Мы были близки, прям как настоящая семья, она меня простила за все, хвасталась успехами, делилась переживаниями. Мы как будто заново стали семьей. Жаль только, продлилось это все недолго. Хэнк тяжело выдохнул. С этим выдохом из него, как из дырявого воздушного шарика, будто вышли со свистом все счастье и вся жизнь. Помолчав немного, он продолжил, но голос его слегка дрожал. — Когда Коул погиб, я закрылся. Я ни с кем не мог разделить свое горе, потому что вина лежала на мне. Это я не справился с управлением. Это я, старый, остался жить, когда мой ребенок умер. Я не помню, как я остался один с Сумо. Сэм перестала приходить. Жена ушла. И смысл жизни тоже ушел. К столику подошла Сэм. Она улыбалась. Села рядом с отцом и обняла его за плечо. — Пап, это…что было, то было, назад не воротишь, но…ты давай, приходи ко мне в гости в воскресенье. Баскетбол посмотрим.