недельное безумие

всё начинается поцелуем в лоб в детдоме на промерзлой площадке в конце сентября и идёт до сих пор. у разумоского есть неотъемлемая часть жизни изо дня в день на протяжении уже многих лет: опаздывать с репетиций в школе домой. и это опоздание всегда было перед олеговыми глазами, что ночью на соединённых коммунальных кроватях волков видит страшным призраком: висящие на приколоченном гвозде старые, уже изношенные пункты, которые серёженька использует в качестве учебных в академии. и вот сейчас, в декабрь месяц, когда начинается "новогодний" сезон во всех театрах петербурга и нужно быть готовым к выступлениям на сто процентов - балетные туфли раз за разом исчезали с крючка и выкидывались в мусорный бак на улице вместе с испорченными продуктами, которые не ест рыжее существо, потому что график был буквально как: проснулся, позанимался в училище часов десять, вернулся, лёг спать и так по нескончаемому кругу. ну и иногда после того, как снять громоздкие ботинки, серёга целует холодными от стужи на улице губами лоб олежи, если дотянется. на циферблате пять вечера: разумовский должен вернуться в их комнатушку через три часа, если постарается побыстрее снять путающиеся ленточками пуанты - через два. "пора бы ужин приготовить"-думает юноша, пока не вспоминает, что вчера в мир иной отошёл сорокалетний холодильник. придется опять варить гречку с курицей. идиллию разговора с самим собой и проявлением шизофрении волкова разрушает дважды прокрученный ключ в замке. вот он, серёжа разумовский в своём истинном обличье - перекрученный сто раз шарф, похожий скорее на петлю, куртка, за которую пришлось драться с бабулей на базаре и роскошь всего этого вида: еле как перебирающие по полу ноги. "студент постарше", как олега нарекли местные бабульки с других квартир сполз ручейком с кровати, хватая с какой-то перекошенной полки заканчивающуюся охлаждающую мазь, и рулон пластыря, на всякий случай. и так будет всякий раз, когда начнётся сезон. балерун подошёл к кровати, плавно опустившись на колени, сгибаясь в три погибели, сгребая из-под столба многолетней пыли пятилитровую бутылку, забрасывая в неё несколько крупных купюр и монеток. -степендию перечислили,-ломанно улыбнулся разумовский, заправив длинные пряди за уши, вспоминая, как каждое утро он мажет губами куда-то в скулу волкова и исчезает за дверью коммуны,-прости, что пропадаю утром так внезапно. -я не злюсь,-олег взял тонкое тело на руки и посадил юношу, чуть ли не мальчишку, на кресло которое стоит поменять или лучшее вообще сжечь, но не до него сейчас. сняв ботинки с худых, даже тощих, ног, волков начал растирать в руках мазь и аккуратно наносить на особо плохие участки истерзанных от туфель ног. пока мазь на ногах пускала зловонию по всей комнате, пропитываясь сквозь тонкую белую кожу, разумовский пытался встать с кресла покурить, но был посажен назад другом. и волков получил поцелуй в лоб, опять же, холодными губами, а потом почувствовал, как взернутый нос коснулся его. надо купить новый обогреватель, иначе все здесь помрут от холода. всё начинается поцелуем в лоб в детдоме на промерзлой площадке в конце сентября и идёт до сих пор.