Глава 5. Себастьян
24 августа 2020 г., 17:52
Когда Джим застрелился, Себастьян почти час приходил в себя. Просто не мог поверить, был оглушен. Джим Мориарти был какой-то слишком большой, значимой и непоколебимой частью мироустройства, чтобы так внезапно перестать существовать. Себастьян видел много смертей, он прекрасно знал, что это такое, но в его сознании просто не укладывалось, как это могло случиться с Джимом.
Себастьян сидел перед выключенным телевизором в своей маленькой квартирке и думал о том, что делать дальше. И что будет с Ирэн. Он пытался звонить ей, когда узнал о самоубийстве Холмса, но она не брала трубку. Моран думал о том, кому вообще под силу пережить такой сюрприз.
В его голове все крутился какой-то давний разговор, который когда-то сильно задел его.
Они с Ирэн ждали пересадки в каком-то маленьком аэропорту, в котором негде было даже толком поесть. Себастьян не был настроен на беседу, но она завязалась как-то сама собой.
– Знаешь, в Мексике, – сказал он тихо, опасаясь, что кто-то может подслушивать, хотя это и было бредовым страхом, – есть остров, на котором какой-то псих по деревьям развесил кукол. И вот эти куклы висят там уже много лет, гниют, плесневеют и становятся, если честно, жутким зрелищем. Пустые глазницы, обтрепанные тела… Мне даже от фотографий не по себе. Так вот мне иногда кажется, что мы с тобой и Джимом тоже такие куклы. Что мы умеем кроме как пугать? Вместо дружбы – жалость, вместо любви – желание обладать, вместо мечт – целевое количество денег. И какая к черту разница, на ком именно корона, если мы все одинаковые?
– Здесь правят ненависть и злоба. Дружба прорастает из жалости, а страсть – из презрения. Здесь нет даже боли, потому что выжжено все то, что могло что-то ощущать. Это не ад. Это остров сломанных игрушек, – медленно, подбирая слова, проговорила Ирэн. – Я напишу когда-нибудь книгу, которую именно так и начну.
– Только подожди, пока я сдохну, – попросил он. – Потому что мне нужна уважительная причина, чтобы не читать то, что так пафосно начнется.
Она долго молчала, а потом, когда он почти уснул, сказала:
– Если куклам не больно висеть на деревьях, то я, пожалуй, поменялась бы с кем-нибудь из них местами.
Тогда Себастьян не стал слишком обдумывать эту фразу, а теперь никак не мог от нее избавиться. Сколько раз еще вот так же, осторожно, стыдясь этого, Ирэн признавалась ему, что ей больно и плохо? Сколько раз неосознанно или намеренно просила его о помощи? Кричала исступленным шепотом? Почему он не хотел с этим ничего сделать? Почему предпочитал закрывать глаза, затыкать уши, отворачиваться и уходить?
Почему он не стал для нее тем, о ком она мечтала, когда еще умела это делать? Потому ли, что эгоистично превратил ее в свою мечту? Или потому, что на самом деле не так уж сильно она была ему нужна?
Он закрыл глаза и попытался представить, что он почувствовал бы, если бы ее не стало. Если бы Джим спустил курок той страшной ночью, или чертов Холмс не сумел вытащить ее из Карачи, или случилось еще что-то, что случалось на каждом шагу в их больном ненормальном мире. Что, если бы Ирэн Адлер осталась только звуком. Оборвавшимся воспоминанием. Навсегда отзвучавшим смехом, который Себастьян так редко от нее слышал?
Едва подумав об этом в таком ключе, он ощутил, что готов начать переворачивать Лондон по кирпичу, чтобы найти, где плакала теперь Ирэн. Потому что мысль о том, что ее могло больше нигде не быть, пугала Себастьяна больше любой другой воображаемой пытки. Он любил ее так сильно, хотел быть с ней так невыносимо, что даже не мог представить, что больше никогда не сможет увидеть.
Его любовь была не похожа на то, что она испытывала к Холмсу. Себастьян любил ее более горько и безысходно. Ни на что не претендуя. Не надеясь и даже не слишком веря. Просто любил, потому что это чувство было частью его самого. Потому что иначе быть не могло.
Она пришла далеко за полночь. Позвонила в дверь и вошла, когда он открыл, как чужая. Замерла в коридоре. Сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, видимо, чтобы найти в себе силы заговорить. Красные следы от слез вокруг ее глаз были очевидны даже под плотным слоем косметики. Прическа чуть растрепалась с одного края. Моран не мог перестать смотреть на то, как трясутся ее руки, которыми она сжимала сумку.
– Говорят, ты наследуешь царский трон? – глухо спросила она, насилу улыбнувшись. Себастьян кивнул. Не стал ничего выдумывать – очевидно было, что она все знает.
Цель, с которой Ирэн пришла к нему, была слишком простой. Она принесла ему себя в жертву, как новому кровожадному богу, сменившему старого.
– Могу рассчитывать на тебя? – спросил Моран, прекрасно зная ответ. Она принесла ему себя, как вещь, всегда принадлежащую королю. Как символ власти и силы. Как ничего не стоящий символ.
Себастьяну стало противно до тяжести в груди. Он смотрел на женщину, которую еще пять минут назад хотел больше жизни. На женщину, под чьим каблуком было его раздавленное сердце. И ему было противно. Потому что теперь Ирэн принадлежала ему так же, как когда-то Джиму – пустое тело. Почти что манекен.
Она посмотрела ему в глаза и, не говоря больше ни слова, одним движением расстегнула молнию на спине и сбросила платье. Обнаженная грудь, тонкое кружево черных чулок, белоснежная кожа. И бездна под этой оболочкой. Она сделала шаг к Себастьяну. Само искушение. Ирэн Адлер. Голая и на каблуках. Ирэн Адлер… Женщина, которая никогда не могла бы ему принадлежать. Он протянул руку и коснулся трещинки в уголке ее рта. Она перехватила его запястье и положила его ладонь себе на грудь. Моран позволил себе долгую секунду упоительного контакта с ее кожей, а потом отнял руку.
– Как ты хочешь? – спросила она шепотом.
– Оденься, – собственный голос показался Себастьяну незнакомым. Ирэн не поняла, тогда он сделал шаг назад и повторил громче: – Оденься.
И развернулся, чтобы уйти. Уже из кухни, ставя турку с кофе на плиту, он услышал, как она плачет. И подумал, что с удовольствием тоже разрыдался бы, но разве это пристало королю?
