Остров сломанных игрушек

      Сутки складывались костяшками домино. Ирэн не могла перестать отсчитывать дни после того, как Джим чуть не выстрелил в нее. Один за другим эти дни складывались в чудовищную фразу «могло больше никогда не быть». Она могла больше никогда не выпить вина, никогда больше не рассмеяться, никогда не выспаться, не купить в магазине невероятно вкусный виноград, не найти посреди улицы идеально чистую, будто отполированную, мелкую монетку… Не написать Шерлоку.       После этого был еще один страшный инцидент. В Карачи, когда помощи ждать было совершенно неоткуда, потому что даже Себастьян Моран был чертовски далеко и вряд ли вообще знал о происходящем. Но воспоминания о Карачи не беспокоили так сильно, как отпечатавшийся на сетчатке глаз кадр – безумный Джим с пистолетом, больно вжимающимся Ирэн в живот. Потому что если бы тогда Джим сделал одно злополучное движение, не было бы даже Карачи. Даже удивительного спасения Шерлоком. Ничего.       Она сидела на ступеньках между третьим и четвертым этажами в подъезде, в котором находилась квартира, которую она теперь снимала. Лондон слишком громко звал ее к себе, его голос покрывал каждый из километров, на которые Ирэн пыталась стать дальше. В начале лета она наплевала на все и вернулась.       Моран был в бешенстве. Наверное, впервые с тех самых пор, как она с ним познакомилась. Он злился и умолял уехать. Спрятаться. Забыть обо всем и начать жизнь с чистого листа. В какой-то момент ей даже показалось, что он встанет перед ней на колени, столько исступленной мольбы было в его голосе. Но нет. Он только взывал к голосу разума, объяснял, просил, кричал… Тогда он впервые признался, что Джим окончательно теряет рассудок и норовит вытворить что-то совершенно безумное. Ирэн хотела послушаться Морана. Очень хотела, но знала, что не протянет и нескольких месяцев вне страны. Ей нужно было оставаться там же, где был Шерлок. Ей нужно было просыпаться с ним в одном и том же утре, переживать одни и те же новости, чувствовать одну и ту же температуру воздуха.       «Я на расстоянии одного телефонного звонка. Пригласи меня на ужин», – написала она, надолго задумалась, но в итоге стерла текст. После еще одной минуты раздумий набрала в ослепляющее белом прямоугольнике «Я снова в Лондоне. Давай поужинаем». Тут же стерла. Все не то.       Ей хотелось написать что-то совсем простое, но пронзительное. Чтобы он, прочитав, подумал о том, какой большой частью его рутины стали ее сообщения. Чтобы осознал, что без нее уже не представляет своих дней, чтобы понял, что она всегда незримо рядом.       «Дай знать, что жив», наконец, отправила она. Подумала, что это слишком явная провокация, но не смогла удержаться. И тут же отправила вдогонку: «Я – все еще да».       Сидеть на ступеньках было очень неудобно, но именно тут – буквально между шагами ее накрыло невероятным, неподъемным желанием прямо сейчас отправиться на Бейкер стрит, войти без стука, подняться по лестнице и обнять Шерлока, будто она имела право так делать. Будто в этом не было ничего необычного.       Она сидела на ступеньках и долго медленно дышала, пережидая, пока не уляжется в груди едкая волна желания поступиться всем, даже собственной безопасностью, ради того, чтобы оказаться рядом с Шерлоком Холмсом. Она набирала одно сообщение за другим, стирала их, ища нужные слова, но прекрасно знала, что даже самые точные не помогут. Он все равно ничего не ответит.       Он даже после спасения в Карачи не стал ближе. Просто сделал то, что считал должным сделать, ничего больше. Даже не поцеловал ее, когда она попросила. Даже не сказал, чтобы она была осторожна. И это, кажется, было больнее, чем смерть. Потому что с этим приходилось жить дальше.       Ей казалось, что этого не понял бы даже Себастьян, хотя вообще-то во всем остальном он прекрасно ее понимал. Иногда ей казалось, что Моран похож на нее сильнее, чем можно было поверить. Это была какая-то почти мистическая схожесть. Что-то вроде одинакового клейма, которое узнаешь во все новых и новых жизнях, всякий раз радуясь тому, что нашел среди незнакомого мира брата, по которому скучал.       Себастьян был для Ирэн тем стержнем, на котором она держалась, когда казалось, что силы вот-вот закончатся. Она поняла это, когда однажды в Каире он сохранял спокойствие, пока она практически рыдала от ужаса. Это было задолго до того, как она научилась не бояться. Тогда она только начала сотрудничать с Джимом и еще не привыкла, что отныне все время рисковала. Торговля секретами была несравнимо прибыльнее, но и куда опаснее, чем проституция.       Горячий песок, казалось, висел в самом воздухе над мостовыми. Автомобиль подскакивал на ухабах, позади гремели выстрелы, и Ирэн впервые было так страшно от кого-то убегать. Моран выворачивал руль до упора, вписываясь в очередной изворот сумасшедших улиц, и выглядел при этом не более взволнованным, чем когда вел машину по серым дорогам Лондона.       – Спрячь сумку, так будет удобнее, – сказал он, бросая быстрый взгляд на Ирэн и тут же возвращаясь к дороге.       – Что? – не поняла она. Выстрелы гремели просто оглушительно. Ирэн не понимала, каким образом им еще не пробили колеса. Воздух от ужаса не заталкивался в легкие.       – Спрячь сумку под балахоном, – повторил Себастьян медленнее. Будто давал инструкции по поводу того, какой кофе ему сделать. Спокойно. Без эмоций. – Я влечу в какую-нибудь лавку, в суматохе они ничего не смогут разглядеть. У тебя будет несколько секунд на то, чтобы выскочить из машины.       – Никуда я не буду выскакивать!       – Слушай меня, – настойчиво сказал он, закладывая очередной вираж. – Если все сделаешь правильно, они не заметят, что ты сбежала. Спрячься. Позвони Джиму, он тебя вытащит. А я уведу погоню.       – Нет, Себасть…       – Приоткроешь дверь заранее, я скажу, когда, – будто не замечая ее протестов, продолжал он. – Я влечу в лотки, ты выскочишь. Не забудь захлопнуть за собой дверь. И сразу же беги вглубь лавки. Спрячься, выжди несколько минут, а потом позвони Джиму. Ты поняла?       – А ты? – спросила она в совершенной панике.       – Открой бардачок, – сказал он. – Там пистолет. Сними с предохранителя. Умеешь?       – Черт возьми, да, я умею обращаться с оружием! Но я никуда не буду выскакивать, пока ты не расскажешь мне, как ты выберешься!       – Нельзя говорить, а то не сбудется, – рассмеялся он и посмотрел ей прямо в глаза. Эта секунда зрительного контакта показалась ей чертовски длинной. Себастьян улыбался и вокруг глаз у него собирались лучики морщин. Он прятал улыбку в отросшей бороде, но она все равно была очевидна – читалась по взгляду. – Возьми пистолет с собой, вдруг пригодится. Приготовься. Приоткрой дверцу, но не сильно. Держись.       – Себастьян, – обернулась она к нему, не чувствуя, как по щеке у нее катится слеза.       – Все будет хорошо, я тебе обещаю, – сказал он и резко вывернул руль в сторону. – Сейчас!       Она целых четырнадцать часов потом не знала, жив ли он. Четырнадцать часов спустя после его громкого «Сейчас», резкой боли в груди от удара о бардачок, и суматошного бегства, Ирэн увидела его в аэропорту Хитроу, где приземлился ее рейс.       Он ждал ее такой же собранный и равнодушный ко всему вокруг, как всегда. Она едва сумела не броситься к нему навстречу, когда увидела среди толпы ожидающих его высокую фигуру. Моран взял ее сумку – потрепанную и выпачканную в каирской пыли. Сумку, в которой лежали документы, ради которых Моран чуть не погиб.       – Как ты выбрался? – спросила она, проводя рукой по свежему порезу у него на виске, когда они сели в машину.       – Немного везения, одна граната и вот я снова тут, чтобы отвезти тебя в очередное логово Джима. Только прическу испортили, суки.       Она тогда смеялась так, что слезы текли у нее по лицу. Наверное, от того, какой ужас пережила перед этим. Или, может быть, потому что не могла выразить словами, как счастлива была оттого, что Моран снова был с ней.       Это потом такие передряги перестали быть различимыми в воспоминаниях – их стало слишком много. Но ту каирскую историю, первую из череды тех, что могли стать финалом, Ирэн планировала помнить еще долго. Наравне с пистолетом Джима и неслучившейся казнью в Карачи.