Чувствительный и холодный

Агата Харрис вообще-то не любит цепляться к словам. Вовсе нет. Это не в её компетенции. Как и загадки, впрочем — она терпеть не может все эти ребусы и недосказанности, спутанные в единый узел — ломать голову, так и не получая ответа. Всё то, что заставляет её томиться в собственной кровати ночами напролёт и постоянно перекатывать одну и ту же мысль между пальцами. Всё то, что застревает осколками разбитого зеркала в её мозгу. Всё то, из чего состоит её жизнь в этот момент. Разве не было лучше, когда всё это было кристально чисто? Когда Агате не приходилось прятать свои откровенные мысли по тёмным углам, а он был всего лишь самовлюбленным недоумком, которого она однажды сбила в тумане — ведь тогда её сердце и не думало так бешено клокотать, едва он появляется в комнате. Тогда она не знала его — не знала ничего такого, что могло бы хоть немного зацепить. Она никогда не думала, что будет так на него смотреть, как и не думала, что будет вздрагивать от каждого его прикосновения. Цепенеть от того, как он произносит её имя. Агате казалось, что тогда она вообще не думала о нём. Может, только о том, как сильно Александр её раздражал — он не стоил большего. Но время ушло, забрав с собой условности, и теперь у них было больше, чем просто словесные перепалки. У них было что-то неуловимое, тайное — почти секретное, спрятанное между пальцами, и Агата никогда бы не призналась, что это ей безумно нравится. Сложнее для осознания было то, что на самом деле каждую секунду, когда она не задыхалась от слёз скорби и не предавалась почти кинематографическим воспоминаниям о тётушке или размышлениям о собственном будущем — она думала только о нём. Когда Харрис томится на шелковых простынях, он вновь и вновь врывается в её мысли, самодовольно ухмыляется и хватает за талию, притягивая к себе — Агата воспроизводит этот момент еще раз, стараясь ухватиться за каждую деталь — за его запах, за ворсинки на рубашке и приятную тяжесть его руки. Она почти физически ощущает его присутствие, а в стенках черепа будто камертон пульсируют хриплые модуляции его голоса. Шведский акцент. «Я женюсь на своей компании и останусь в Англии. Так и передай». Но Агата не будет цепляться к словам. Вовсе нет. Да и что вообще значит это «цепляться к словам»? Разве только то, что она вновь и вновь возвращается в ту комнату, прокручивая в голове его голос, с каждым разом всё больше упиваясь его решительностью. Он бросил простую фразу, которая должна была стать мимолётной, которая не должна была врезаться в память, оставшись всего-навсего тихо произнесёнными словами. Но они остались в памяти Агаты на долгие дни. Она думает об Александре, как о больном зубе: безотчётно, жадно, мучительно долго — воссоздаёт образ по кусочкам, а потом снова окунается в его голос, даже не задержав дыхание. Сильные руки, превосходная укладка, рубашка от «Валентино» и острый язык. Он останется в Англии. Вместе с ней. Если честно, Агата не может этого выносить. Она знает: Александр сделан из стали и голубого льда. Такого холодного, что от одного прикосновения замерзают кончики пальцев. Он сделан из презрения и быстрых взглядов, из утреннего кофе и сложенных на груди рук. Из роскоши и превосходства. Из едких насмешек и мимолётных касаний. Это прекрасный коктейль, который в конце концов становится зажигательной смесью — Нильсен утаскивает её вслед за собой, прямо в костёр, и она задыхается каждый раз, когда оказывается в его постели. Или на чердаке. Харрис хочет бы быть рядом с ним, она думает об этом снова и снова, когда оказывается наедине с собой — стоит ей закрыть глаза, и Александр вновь вырастает в её голове, такой открытый и холодный. Только для неё. Он ей не нравится, нет. Конечно нет. То чувство, которое она испытывает к Александру — это не симпатия. Это что-то яркое, почти огненное, пульсирующее в груди, обжигая лёгкие тонкими языками пламени. Это что-то неосязаемое и невесомое, что заставляет все её органы скручиваться в тугой узел лишь от того, как он на на неё смотрит. Что-то такое, от чего она забывает дышать — что-то исключительное, только для него. Почти маниакальная одержимость. В один из таких вечеров ей кажется, что больше так продолжаться не может, и всему на самом деле есть предел — его издёвкам, её косым взглядам и их недосказанности — общей. Стены давят и кажется, что потолок опускается всё ниже и ниже, когда Харрис вновь предаётся своим почти кинематографическим воспоминаниям — воздуха катастрофически не хватает. Червоточина, пульсирующая в её груди, разрастается с каждой секундой, а затем схлопывается, и не остаётся ничего. Совершенно ничего. Она прикрывает глаза и поджимает губы. Агата сделана из стекла и пепла. И она собирается рассыпаться на его глазах. В сиюминутном порыве решительности — здесь и сейчас, никак иначе — она натягивает халат и вываливается в тёмный коридор. В мертвенной тишине спящего дома всё особенно обостряется, и на секундочку Харрис кажется, что она начинает сходить с ума, ведь биение собственного сердца отдаётся тяжёлым гулом в ушах. С каждой лестничной ступенькой её энтузиазма становится всё меньше и меньше, и Агата замирает, оказываясь перед нужной дверью. Она не знает, чего ждать от Александра — никогда не знала — привычный трепет от его присутствия сменяется на волнение. Ей хочется развернуться на пятках и убежать в свою комнату, но какой-то неведомый импульс заставляет её постучать в дверь. Сердце замирает, когда она слышит приглушённые шаги и щелчок открывающегося замка. Он появляется перед Агатой в одном лишь белье, ничуть не стесняясь — словно знал, что придёт именно она. Лишь секунду Александр хмурится, и морщинка между его бровей кажется девушке совершенно очаровательной — она тихо вздыхает, когда лицо шведа расцветает спокойной улыбкой. — Не спится? — хрипит он. Агата качает головой, беззастенчиво разглядывая его напряжённый пресс. Ей нет нужды прикидываться скромницей и суетиться, делать вид, что на самом деле она забрела в его спальню случайно — в их отношениях никогда не было места показной невинности, и сейчас эта простая истина кажется непреложной. — Ты должен ответить на мой вопрос. Александр отходит, пропуская её вперёд — иначе, кажется, и быть не может. Когда он закрывает дверь и медленно проворачивает ключ в замке, внутри Агаты всё останавливается. Она завороженно глядит на его широкие голые плечи и крепкую шею — Нильсен подходит вплотную и проводит большим пальцем по её пухлой нижней губе. Она забывает дышать, когда заглядывает в его глаза — светлые, бездонные, ледяные. — Ты ведь не отстанешь, да? — хрипло шепчет он. Агата качает головой — нет, конечно нет. Она уже не знает, по каким углам прятать все свои чувства и мысли. Их нельзя заглушать, нельзя закрывать на них глаза — они гудят, как камертон, и мешают спать. Александр пожимает плечами и отпускает её — на мгновенье Харрис становится холодно, будто ледяной ночной воздух пробрался сквозь щелку в окне. Он опускается на мягкое покрывало собственной кровати и призывно шлёпает по свободному месту рядом с собой. — Я уже собирался спать, но ты, конечно, хочешь предложить мне что-то более интересное, — ухмыляется он, когда Агата ложится рядом. Александр подпирает голову рукой. Он разглядывает её сосредоточенное лицо, будто пытаясь угадать эмоции — Харрис замирает и прислушивается к его дыханию. Этот разговор не значит для него абсолютно ничего, но для неё это почти равносильно прыжку со скалы: открыться, перестать быть сильной и колкой всего на пару минут, чтобы наконец облегчить свою ношу. Она кажется себе такой маленькой и беззащитной. Агата считает, что это довольно храбрый поступок. И в равной степени глупый. Она зажмуривается, считая до десяти. Раз. Дыхание Александра размеренное и спокойное. Два. Он пахнет своим любимым одеколоном. Три. Он не будет смеяться над ней. Четыре. Нет, конечно нет. Пять. Они вновь одни. Шесть. Сердце пропускает удар. Семь. Она не простит себя, если что-то пойдёт не так. Восемь. В конце концов, она может просто уйти, так? Девять. Ещё не поздно уйти. Десять. — Ты говорил, что у тебя отличная компания, — выдыхает Агата. — Это так? От неё не укрывается, как по его спокойному лицу проскальзывает тень недоумения. Александр кивает и усмехается, а у неё внутри всё замирает от этой усмешки. Она чувствует, как что-то начинает пощипывать в носу, а червоточина в груди разевает бездонную пасть. Харрис шумно вдыхает и продолжает: — И ты говорил, что женишься на своей компании… Всё внутри неё обрывается. Нильсен не меняется в лице ни на долю секунды, и это заставляет девушку трепетать. Она знает, Александр это обожает: он сохранит свои эмоции за непроницаемой маской равнодушия и будет сверлить её холодным взглядом ледяных глаз. До тех пор, пока она не взмолится о пощаде. Пока Агата не сдастся первой. Но к её удивлению этого не происходит. Будто бы звёзды перемешались в небе, и планеты начали вращаться в обратную сторону. — Я женюсь на тебе, если ты этого захочешь, — спокойно отвечает он. На его лице не дёргается ни один мускул. Агата шумно вдыхает. Это невозможно. Это наваждение, сон. Он не мог так сказать, просто не мог. Это не он. Тысячи мыслей проносятся в её голове яркими вспышками, и ни одной она не может схватить и как следует рассмотреть — она повисает в абсолютной пустоте. — Почему ты думаешь, что я соглашусь? — тихо выдыхает она. — Ради этого ты пришла в мою спальню, — Александр усмехается. Какой-то импульс заставляет Агату подняться и рывком перекинуть через него ногу — она оказывается верхом, и его большие ладони опускаются на её талию. Она не может не заглядываться на его острые скулы, резко очерченный подбородок и на то, как медленно он закусывает губу, пока взгляд скользит по её телу. Он красив — чертовски красив, и сейчас он принадлежит только ей. Никому больше. Когда Александр касается губами её груди, Агата выгибается и тихо выстанывает его имя — это безумие, пелена перед глазами, в которой она может видеть лишь его лицо. И это всё, что ей нужно для счастья. Его хриплый шёпот и горячее тело. Ни единого сантиметра между ними. Они захлёбываются друг в друге, теряются в поцелуях и путаются в простынях. Будто не существует ничего больше. В мгновенье, когда Нильсен нависает над ней, будто зверь над загнанной жертвой, и каждый его толчок выбивает из Агаты очередной низкий стон, ей кажется, что она бы никогда не хотела его отпускать. Всё её существо наполняется теплом лишь оттого, что она действительно хочет ему принадлежать и видеть его лицо каждую чёртову секунду своей жизни. Она глядит из-под полуопущенных ресниц, стараясь запечатлеть его в своей памяти таким — растрёпанным, раскрасневшимся и — боже мой — не язвящим. Александр ловит её взгляд и усмехается, словно что-то обдумывая, а потом мажет губами по её шее — рвано, быстро, как он любит. Сквозь дымку его толчков и собственных потрясающих ощущений она выхватывает хриплый шёпот: — Когда ты так смотришь, лилла каттен, я ни на секунду не сомневаюсь, что ты согласишься. И она рассыпается.