Чувствительный и холодный

Иногда холодными вечерами Нильсен думает о том, какой была бы его жизнь, если бы он не встретил Агату. Это, конечно, вопрос риторический. Александр не верит в судьбу, в предзнаменования и прочую ерунду, ведь больше всего на свете ему не нравится быть зависимым — пусть даже от самого Господа Бога. Он не верит, что всё это может быть предопределено и предначертано, потому что единственным хозяином собственной жизни Нильсен считал того самого парня, чьё гордое лицо он видел в зеркале собственной ванной. То есть, себя самого. Конечно, он мог бы остаться в просторной стокгольмской квартире, подаренной матерью, и заниматься своими делами — это было бы лучшим решением, ведь свои первые апартаменты швед обустраивал сам. Уезжая из особняка родителей, где прошло его детство и юность, Александр уезжал и от вычурных барочных люстр, массивных кресел, отделанных красной парчой, и лепнины под потолком. Он оставлял надоевшие персидские ковры с кисточками и уезжал в квартиру, которая должна была стать его чудесным минималистичным уголком в центре столицы. Он сотворил его сам. Он мог бы остаться в своих белых стенах в окружении мягких диванов и эргономичных книжных шкафов — он вставал бы в пять, как привык, закутывался бы в плед и пил обжигающий чёрный чай напротив любимого панорамного окна. Он садился бы в кабинете, смотрел в ежедневник, мысленно перебирая в голове предстоящие встречи, и сосредоточенно сводил бы брови. Словом, Александр делал бы всё то, что составляло привычную ткань его жизни, и не тревожился на счёт завтрашнего дня. Никогда. Но теперь где-то в закоулках северной Англии он осторожно приоткрывает дверь гостиничного номера и заглядывает внутрь. Пути назад уже нет — это дорога лишь с одним направлением. В темноте комнаты он разглядывает очертания лежащего тела и слегка хмурится. Конечно, его жизнь уже не то, что прежде. Это теперь совсем другое. — Я могу войти? Он не пытается застать Агату врасплох: девушка приподнимается на кровати и включает ночник. Она прижимает одеяло к груди и быстро кивает, щурясь от непривычно яркого света. Секунда — Александр переступает порог и закрывает дверь на замок, еще раз подёргав ручку — просто на всякий случай. — Ты что-то хотел? — шепчет она. Взгляд Александра скользит по её узким плечам и выпирающим ключицам, и в груди его что-то останавливается. Она такая маленькая и изящная, похожая на тонкую кошку с длинным хвостом — на секунду Нильсен оказывается окутан дымкой её очарования, и в его голове повисает потрясающая белая пустота. Он теряет ход мысли, когда заглядывается на её уставшее лицо, на то, как медленно она моргает, как поджаты её пухлые губы, и как она еле-еле почёсывает вздёрнутый носик. Будто из-под воды швед слышит голос Агаты, зовущий его по имени — в голове вдруг проясняется, и он вновь обнаруживает себя стоящим перед её постелью, совершенно не знающий, по каким углам прятать все свои нахлынувшие чувства. — Я хотел убедиться, что ты в порядке, — тихо произносит он, опускаясь на кровать рядом с ней. Александр протягивает руку и проводит пальцами по её щеке — легко, почти невесомо, но Агата сама подаётся вперёд. Он хватает пальцами её подбородок и заглядывает ей в глаза — Нильсену хочется броситься в них и захлебнуться, чтобы только не чувствовать всего того, что навалилось на них за последние несколько дней. Его сердце болело. Оно болело так, как не болело ещё никогда — невыносимо, и мучительно, словно каждая мысль Александра сопровождалась ударом в грудь. Оно болело от любви и от счастья, но более всего — от страха. Нильсен чувствовал себя разбитым и целым одновременно. Столько противоположных чувств умещалось в нём в одно и то же мгновение, и он не мог разобрать их между собой, чтобы вычленить хотя бы одно — всё смешалось в одно большое, терзающее и необъяснимое чувство, разрастающееся с каждым днём всё больше и больше. Агата была чудом — она была солнечным лучом, ворвавшимся в его жизнь, и осветившим всё вокруг своим колдовским светом. Он рвался к ней, думал о ней каждую свободную от работы секунду и позволял себе мечтать о будущем. Это было удивительно, словно каждое утро какая-то неведомая сила манила Нильсена к этой упёртой англичанке и заставляла его спорить, препираться и злиться, злиться, злиться. Ведь маленькая мисс Харрис такая сексуальная, когда он доводит её до припадка. Но его лучик вдруг становится трепещущим пламенем свечи, и Александр замирает, глядя на неё с содроганием. Каждый раз, когда Агата падает в колодец или оказывается в эпицентре пожара, он не может унять свою дрожь. Ведь каждый раз в момент осознания, когда он сжимает её хрупкие плечи и прижимает к себе так крепко, что вот-вот раздавит — каждый раз всё в нём останавливается, и в рёбрах болезненно ноет. Это зависимость. Одержимость. И когда он остаётся один на один с собой, в груди что-то начинает шуметь, будто в неисправном двигателе. Швед пялится в потолок и выглядит абсолютно спокойным, но внутри него всё переворачивается — он слышит биение сердца в собственном горле и не может найти успокоения. Эти мысли — параноидальные, фантастические в своей глупости — роятся беспокойным клубком в его голове, спутываются друг с другом, и всё смешивается вновь, превращаясь в настойчивый тревожный гул. Звук такой чистый, что отдаётся о стенки его черепа и не даёт спать. Александр боится представить, что может случиться. Он вытаскивал Агату из пожара, принимал на себя падающую люстру, мчался на каждый её зов, обрабатывал её открытые раны, и всегда почти молился, чтобы это был последний раз. Ноги сами несут его в номер в конце коридора — к ней, в тепло её рук, под шатёр её чудесного внутреннего света. И когда Нильсен наконец оказывается в её постели, боль отступает на второй план, как и всё остальное. В душе у него вдруг становится очень легко, будто бы ничего этого и не было. Словно он не умирал от волнения и нервов каждый раз, словно чёртов параноик. — Ты очень храбрый котёнок, Агата, — шепчет он в её губы, — но у меня есть определённые переживания на твой счёт. Она кивает и забирается к нему на колени, прижимаясь тёплым ото сна телом. Всё внутри Александра будто переворачивается, когда щекой он ощущает гулкое биение её сердца. Оно стучит для него. — Оставайся со мной, — бормочет Харрис. И Александр остаётся. Так просто, словно другого варианта даже не предполагалось. Когда он прижимает к себе её мягкое спящее тело, а её волосы, пахнущие лавандой, беспощадно лезут в его нос, Нильсен чувствует себя абсолютно спокойным. Это чувство, давно забытое, словно вынутое откуда-то из закромов, перемежается с клокочущим в груди счастьем и разливается по груди умопомрачительным теплом — Александр не помнит, когда чувствовал это в последний раз. Это больше, чем любовь. Это почти помешательство. В темноте её номера он закрывает глаза и глубоко вдыхает — тяжесть дня падает к его ногам. Швед наконец забывает о волнении, прижимает к себе причину своих расстройств и проваливается в полудрёму, а потом и в крепкий, глубокий сон. Словно ничего и не было. Словно всё это просто наваждение. Спокойной ночи, лилла каттен. Это был холодный вечер. Но Александр больше не хочет знать, какой была бы его жизнь, если бы он не встретил Агату.