Happy death day

Честно, задолбало. Вот реально. Гжон просыпается уже в шестой раз. Сначала он весь день сидел дома, никуда не выходя, заколотил окна, ограничив себя от дневного света, запер дверь на все замки, что у него есть, но безуспешно — этот долбанутый топор с собой притащил. А в предыдущий раз он уехал на каком-то первом попавшемся дешманском такси (водитель которого явно старался к нему подкатить) куда-то в задницу города и сидел там на полусгнившей деревянной лавочке, от которой осталось лишь три несчастные сырые дощечки на двух тоненьких заржавевших трубах, любуясь красивыми ландшафтами высоких гор мусора помойки, пока ему в спину со всей возможной силой не воткнули несколько раз кинжал. Уже в плохом ключе знакомая ноющая боль протекает по спине, стоит ему только сесть на кровать. Гжон просто не знает, что ему делать. Он уже и дома запирался, и на край города ездил — и там его достали. Често, ему уже хочется, чтобы этот идиот зарубил его к фигам собачьим, только чтобы это поскорее закончилось. Никогда бы Гжон не подумал, что настолько устанет от жизни. Конечно, суицидальные мысли порой промелькивали в его голове, в особенности это было часто, когда этот скотина-Долич жизнь ему под корень до крови сломал, но даже тогда ему не хотелось так сильно умереть, как это хочется сделать сейчас. Будильник, солнце, орущий кот — все, как было раньше, ничего не изменилось. Честно признаться, даже это солнце, тёплому появлению которого Гжон сначала никак не мог нарадоваться, чьи лучи уже в который раз светили в глаза, стало надоедать. Гжон, шумно вздохнув, поднялся с кровати, выключив одним ловким движением руки будильник, и с отсутствующим лицом поплёлся на кухню. Покормив кота и заварив себе свой любимый зелёный чай, дабы хоть как-то скрасить очередное тождественное утро своего прекрасного дня рождения, Мухарремай плюхнулся на стул с кожаной обивкой, громко стукнув кружкой по стеклянному столу, и погрузился в раздумья. Интересно, что же его смекалистое серое вещество выдаст ему сегодня? Очередной способ убежать от неминуемой судьбы? Конечно же, да. Гжон опять вздохнул и закрыл лицо руками. Да хоть в какой-то зажопинск Австралии лети — все равно сдохнешь. Да и денег у него хватит, чтобы лишь от Лондона до Бирмингема на такси эконом класса доехать, а потом придется разделять кусок недоеденного бургера с местными бомжами. Видимо, так и придётся ему жить в этой чертовой «мертвой» петле в течение хрен знает скольких лет, если даже не десятилетий. Тело его не будет стареть, в отличие от души, к возрасту которой, по ощущениям, с каждым прожитым днём прибавляется годика так два. Делать нечего, нужно собираться. Ведь лучше уж пообщаться с одногруппниками, развеяться, чем сидеть без дела дома, загоняя себя в темный угол страха перед цикличной жизнью все больше и больше. Аппетита не было совсем, и Гжон, даже не посмотрев на тарелку с фруктами, с которой каждое из пяти предыдущих утр он брал какой-либо фрукт, допил чай и пошел в холл, собирать сумку и одеваться.

***

Дальше все было как обычно: он встретил Лену, включил актерище, пытаясь показать, что удивлён подарку, который он видел уже в четвёртый раз, они дошли до университета, пока Гжон усиленно напрягал извилины, пытаясь вспомнить, что же было в настоящее вчера, ибо голова его была наполнена лишь событиями этих пяти прошедших дней — ничего интересного. Правда, в этот раз Гжон решил не говорить Майер о петле, ведь толку никакого, и в очередной раз взвалить свою проблему полностью на свои плечи. Наверное, самой скучной вещью, которая «изо дня в день» повторялась, была лекция про Елизавету первую. Гжон достаточно любил историю зарубежных стран и с удовольствием мог читать книгу про эпоху дворцовых переворотов в Российской империи или действия Священной инквизиции в Испании, да и история Объединённого Королевства его увлекала, но слушать ее из уст профессора Диодато, чья речь, как колыбельная клонила в сон, — скука смертная. Тут Гжон вспомнил о Франческе и этих двух придурках, формально из-за которых ему пришлось пережить этот вопиющий кошмар в темной школе, и стал быстро выискивать итальянку глазами. Весь урок он смотрел то на Франческу, которая сидела через несколько рядов от него, то на Махмуда с Мики, наблюдая за их поведением. Как только прозвенел звонок, Гжон стал быстро запихивать свои вещи в рюкзак, и, по закону подлости, все пошло через задницу, и он возился с чертовой тетрадью, которая сначала выпала из его рук, а потом не хотела засовываться в рюкзак. Наконец собрав вещи, он вышел из класса вслед за Микьелин, которая уже успела куда-то уйти. Мухарремай вертелся на одном месте, пытаясь понять, куда Франческа ушла, высматривая ее в толпе учеников, идущих кто куда и создающих такие очереди, будто это не школа, а метро в Шанхае в час-пик. Понимая, что сейчас, скорее всего, он выглядит как полный придурок, у которого явные проблемы с башкой, Гжон, поддавшись потоку, резко пошёл вперед и тут же врезался в чью-то спину. Блас отскочил как ошпаренный. — Ой, черт, извини, я не смотрю, куда иду, — тут же начал оправдываться Мухарремай, бегая глазами туда-сюда, то ли пытаясь отыскать Франческу, то ли просто, чтобы не смотреть на Канто, который сейчас вылупился на него так, будто перед ним стоит не Гжон а сам Капитан Джек Воробей. — Д-да все нормально, — улыбнулся своей белоснежной улыбкой Блас. — Как поживаешь? — Нормально, — швейцарец отходит к стене, чтобы не мешать потоку, и тянет Канто за собой. — Слушай, сейчас немного не время для разговоров, мне нужно кое-кого найти, — Мухарремай переступал с ноги на ногу, волнуясь, что может опоздать. — Франческу? — почти без раздумий спросил Блас. Гжон опешил от такой уверенности в голосе Канто, но, тем не менее, утвердительно закивал головой. Конечно же, он не знал, что на уроке Блас буквально буравил его взглядом и видел, как Гжон то и дело глядит на Микьелин глазами, полными волнения и беспокойства. Канто читает людей, как открытые книги, и Гжон не исключение. Блас видит, когда он опечален, даже если всеми своими силами старается это скрыть, видит, когда счастлив, взволнован или помирает от скуки. Все-таки, курсы по психологии и полки, уставленные книгами по обществознанию и психологии, дают о себе знать. — Я видел, как она пошла туда, — Блас указывает на полупусую лестницу, видневшуюся чуть поодаль самой большой главной лестницы, заполненной студентами. Гжон благодарит испанца, но уходить почему-то не хочет, хотя минуту назад готов был мчаться сломя голову. — Ты чего стоишь? — Блас вопросительно поднимает бровь, оперевшись о стену. — А.. Ой.. Да, иду, — Гжон издал нервный смешок и быстрым шагом, проталкиваясь сквозь толпу, направился к лестнице, на которую указывал Канто.

***

Франческа шла по пустому коридору, погружённая в свои мысли, не замечая буквально ничего, но тут ее окликивают. Вздрогнув от неожиданности, она поворачивается и видит бегущего к ней Гжона. — Привет, — на выдохе говорит Мухарремай, засовывая руки в карманы брюк. — Привет, — тихо произносит Франческа, — С днём рождения. Мухарремай был знатно удивлён тем, что она знает дату его дня рождения, ведь он особо-то и не говорил никому про свой приближающийся праздник. Он, конечно, забыл про тот день, когда они с Леной в компании Бласа обсуждали грядущий день рождения Гжона, пока Франческа спокойно ела салат. Однако, в отличие от Гжона, жизнь у Микьелин не такая насыщенная, да и память у нее феноменальная. — Большое спасибо, — медленно произнёс швейцарец, но быстро сменил тему. — В общем, советую тебе спуститься на этаж ниже и дойти до кабинета химии по тому пути. — Зачем? — Микьелин испуганно посмотрела на него широко открытыми янтарными глазами. — Ну, так будет лучше, — Гжон понимал, что звучит сейчас максимально неубедительно, но эта фраза была единственной, которая пришла ему в голову. — Я тут все четыре дня ходила, и все было нормально. Гжон стал лихорадочно придумывать какой-то более менее весомый аргумент, сжимая в кулаке в кармане ту самую бумажку, что прилетела в него на истории, ведь он совсем не собирался говорить Франческе о том, что каждый день его убивает его бывший, но он буквально перерождается, помня все события «вчерашнего дня». Ей и так общение с людьми даётся нелегко, а тут к ней ещё какой-то долбанутый на голову одногруппник лезет, который утверждает, что попал в день сурка. — Я... это... слышал, как Алессандро и Мики там хотели тебе какую-то гадость сделать, — Гжон уже тысячу раз поколотил себя дубинкой по голове за такой тупой ответ. Вероятно, он сейчас звучит как десятилетний школьник, не готовивший речь на выступление и пытающийся сочинить на ходу какой-то бред. Франческа пристально смотрела на него, что Гжону стало даже как-то не по себе, и он опустил взгляд на пол, который выручал его в каждой курьезной ситуации. Спустя пару секунд неловкого для Мухарремая молчания Микьелин неожиданно спрашивает, продолжая пытливо смотреть на него: — Ты застрял во временной петле, да?