Самое честное молчание

      — А ну уйди с дороги, жируха! До слуха Анны донесся радостный крик, и через мгновение она ощутила, как ее грубо и даже немного болезненно толкнули рукой в правый бок, заставляя посторониться. Охнув, Анна еле успела отскочить в сторону, к дальней стене, вовремя увернувшись от убегающей парочки, кинувшей в нее обидным словом просто для того, чтобы она не отвыкала от тех cтабильных унижений, которыми они кормили ее каждый «веселый» день. Как они ее только что назвали? Тормознутая, слабоумная блондинка и даже тупица... Анна могла поверить во все вышеперечисленное, особенно, когда ее называли так по сотне раз на дню, но вот то, что она была толстой, уж точно никак не вязалось с правдой. Раньше проблема веса никак не касалась ее, и сегодня Анна впервые узнала от своих одноклассничков, что, оказывается, ей не помешало бы похудеть. Интересно, что же они расскажут ей в следующий раз? Может, у нее еще и глаза косые? Видимо, желая опустить статус девушки в этой школе еще ниже, ученики решили вовсе перестать задумываться о том, какое очередное оскорбление подобрать для Анны, и стали называть ее всеми обидными словами, которые только можно было придумать или вспомнить. Анна фыркнула сквозь подпрыгнувшие губы и усмехнулась, стараясь перекрыть поддельной веселостью чувство стремительно нарастающей в душе обиды. Вот так всегда. Гоня проблемы прочь из своей головы, она старалась быть равнодушной и подавляла в себе настоящие чувства, не желая признавать и прокручивать их в мыслях, будто они и вовсе были ей не присущи. С переездом в этот город старшеклассница словно совсем перестала быть собой. Стараясь налепить на себя маску безразличия, она надеялась избавиться от своей проблемы, подобно непросвещенному больному, борющемуся не с самим заболеванием, а лишь с беспокоящим его симптомом. В любом случае, Анна смогла продержаться стойко весь этот учебный день и была намерена завершить его на той же ноте напускного спокойствия. Сейчас ей осталось только забрать свои вещи из раздевалки, после чего — покинуть это ужасное здание, и девушка собиралась сделать это уже как можно скорее. Накинув пальто, она сунула руки в карманы. Встретившись пальцами со свернутым бумажным листком, девушка достала и развернула его, уже понимая, что не увидит там ничего хорошего. «Уезжай туда откуда прикатила сучка!» — коротко и ясно, без приветствия и запятых было написано над веселым, широко улыбающимся смайликом, будто выведенные синими чернилами слова были наполнены радостью праздничных пожеланий, а не резкостью приказа убираться из этого города подобру-поздорову. Ну и зачем они вдруг написали ей? Могли бы просто выкрикнуть это в лицо, как делали вот уже на протяжении нескольких месяцев. Анна вздохнула. Это лишь ерунда, обычная мятая бумажка. Сущий пустяк по сравнению с тем, что ей предстояло пережить ранее, и с чем она имела возможность сравнить. Так, ну все. Теперь точно пора домой. Анна скинула с ног туфли на небольшом каблуке и нырнула в уличные грязноватые кроссовки. Сделав несколько шагов по направлению из школы, она вдруг почувствовала, как сквозь тонкий капрон просачивается странная склизкая жидкость, и ее ноги становятся неприятно теплыми, пропитываясь ею. Решив не тешить себя ложными надеждами, Анна глубоко вдохнула, задержав воздух в легких и благоразумно приготовившись к самому плохому. Оперевшись о стену рукой, она согнула ногу в колене и приспустила с пятки левую кроссовку. Звук хриплых смешков и гогота она услышала раньше, чем увидела что-то вязкое и прозрачное, тянувшееся от внутренней стороны подошвы до ее стопы. Она поспешно обернулась и, понимая, что снова оказалась объектом насмешек, была обескуражена, еще не успев понять, с какой очередной выдумкой школьников ей пришлось вдруг столкнуться на этот раз. Сквозь стеклянные вставки в стене за ней наблюдали несколько, примерно восемь, человек, скрывающих свои искривленные в судороге смеха лица за потными, причастными к очередному совершенному над девушкой издевательству ладошками. Поспешно скинув обувь с ног, Анна встала почти голыми, обтянутыми совсем тонкой тканью носков ногами на холодный паркетный пол. Стараясь не обращать внимания на все разрастающийся окружающий ее смех, будто просачивающийся сквозь все клетки ее кожи и доходящий по нервам до самого мозга, она приподняла одну из кроссовок за язычок, заглядывая внутрь. От стельки до пятки тянулась длинная, весьма неприятная на вид вязкая нить, и Анна, бегло перебрав в своей голове все самые мерзкие варианты, все же заставила себя заглянуть внутрь и узнать, что «дорогие друзья» сотворили с ее вещами на этот раз. Обувь внутри была насквозь мокрой от слизи, по которой растекалось что-то желтое, подобно размазанной краске, стекающей вниз по холсту. Вязкая жидкость уже просочилась через подошву, и ее тяжелые капли разбивались о пол, уже забрызгав девушке щиколотки. Анна вытянула руки с кроссовками перед собой и, стоя совсем одна в раздевалке, под стеб и смешки подглядывающих за ней одноклассников чувствовала себя совсем по-дурацки, полностью неспособная хоть что-либо сообразить. Со спортивной обуви по-прежнему капала слизь, а девушка, пребывая в абсолютной растерянности, будто абстрагировалась от этого мира. Она уже не слышала крики издевательств, тупые шутки не задевали ее. Девушка словно забыла, где находится, просто стоя, будто чего-то ожидая и не шевелясь. С ней и раньше случалось многое. Каждый день, на каждом уроке она мысленно готовила себя и даже сама придумывала все возможные варианты, с которыми она бы могла столкнуться, пытаясь мыслить так, будто она и была тем, кто сейчас стоял и смеялся над ней, будто сама являлась Сьюзи Паркинсон, главной "активисткой" класса. Сьюзи всегда была первой, когда речь заходила о том, как бы еще поиздеваться над "чокнутой блондинкой", чтобы это выглядело как можно более забавно и потом они могли посмеяться над "ее глупым лицом". Ведь у нее, Анны, всегда было такое лицо, какую бы издевку или прикол они с ней не сотворили, в то время как им только это было и нужно. В этом они находили свое подростковое счастье: создавая проблемы Анне, убегали от своих собственных. А сейчас обувь девушки была вся мокрая от вылитых в неё сырых яиц, и к этому она совсем не была готова. Не думая, что после урока с ней произойдет именно эта конкретная ситуация, сегодня старшеклассница не успела придумать решение для выхода из нее, и сейчас среди всех продуманных ею идей не было ничего подходящего для этого случая. Голова будто и вовсе опустела, словно очистка разума Анны от мыслей — один из пунктов, который ребятам пришлось выполнить для того, чтобы их коварная шутка сработала так удачно. — Что здесь происходит? Стивенс! Что ты там делаешь? Продолжая смотреть на кроссовок, Анна поняла, что к ней спешит миссис Мэгг. Смеющиеся вокруг тут же испарились. Оперативно взяв ноги в руки, они были уже далеко от раздевалки, не желая объясняться со своим строгим преподавателем, у которого и так уже были на не лучшем счету. Ведь задавака Стивенс по-любому выдаст их снова. Она никогда не держала за зубами свой длинный язык! — Что случилось? Что с твоей обувью? Тяжелые капли все еще падали на пол, пусть даже и реже. — Если честно, я и сама не поняла, что здесь случилось, профессор, — подала голос Анна, по-прежнему не глядя на Мэгг. — Что ж, тогда, уж если не со мной, то, возможно, Вы захотите поговорить о том, что здесь произошло, с директором? Или, может, Ваши родители расскажут мне об этом? Анна вздохнула. Она была готова рассказать всем и обо всем и даже очень хотела это сделать, только ведь ей все равно никто не поверит. Ей никто никогда не верил. *** Проелозив на коленях полкабинета, девушка села на пол и, неудобно выкрутившись, обернулась, оценивая свою работу. «Что ж, Анна, если ты снова, как и всегда, не знаешь, кто же вдруг над тобой пошутил, то, может, небольшая уборка класса наведет тебя на нужную мысль? Будет хорошо занять твои руки чем-нибудь полезным», — было последнее, что услышала Анна перед тем, как, вооружившись щеткой и мыльной водой, принялась оттирать потемневший с годами от недобросовестной уборки пол, лишь бы ей скорее прекратили читать нотации о том, что «вытворять не пойми что» в стенах учебного заведения недопустимо и это обязательно должно сопровождаться применением дисциплинирующих мер. Но неужели миссис Брук, миссис Мэгг, мистер Боунс и все остальные преподаватели правда думали, что Анна по собственному желанию принесла в школу сырые яйца, а затем вылила их себе в кроссовки после последнего урока, преследуя некую, известную лишь самой себе цель? Нет, не думали. Но все же так упрямо делали вид, что именно Анна замешана во всех своих проблемах, что со временем действительно начали верить в то, что девочка сама творила эти вещи, будто подобное зачем-то было нужно. Вот только Анну им было не обмануть. Возможно, они и правда не догадывались, но она понимала все. Обвинять её им было гораздо легче, чем решать эту ситуацию, разбираться со сложными учениками-подростками и пытаться повлиять на них через их порою не менее сложных родителей. Тем более, Анна приехала к ним совсем недавно. В этом совсем небольшом городке все друг друга знали, но вот ни с ней, ни с ее семьей пока как следует никто не был знаком. Поэтому кто она такая, чтобы за нее заступаться? Она поднялась на колени и вытерла пот со лба, зажав в руке мокрую половую тряпку. Отбывать несправедливое наказание ей было не впервой, но издевательства со стороны одноклассников все же задевали ее больше попустительства учителей. Сегодня девушка предусмотрительно не оставила сменную обувь в раздевалке, а повсюду таскала ее с собой, отчего на руке отпечатались красные полосы от ручек пакета, но все же это было лучше, чем после уроков снова обнаружить свои вещи в непривычном для них состоянии или вовсе навеки попрощаться с ними, а потом получить еще наказание и на следующий день в очередной раз, также, как и сегодня, занапрасно надраивать пол. Еще раз махнув тряпкой, она услышала шелест взметнувшихся бумажных листов. Опустившись ниже, сильно выгнувшись вверх, девушка заглянула в щель под шкафом, сощурившись и вглядевшись в полоску тени. Чья-то тетрадь. Кого вообще угораздило потерять ее здесь? Анна ухватилась за край страницы, стараясь не надорвать тонкий бумажный лист и аккуратно подтянула ее к себе. Вскоре растрепанная, измазанная в пыли, но целая тетрадь оказалась в руке девушки. Ну и кому же она принадлежит? Анна повертела ее в руке. Если тетрадь принадлежала Паркинсон, пусть она даже не надеется получить ее назад. Уж Анна позаботится о том, чтобы девчонка ее точно больше никогда не увидела. Но на обложке не было указано имя владельца. Собрав со страниц и бросив на пол несколько ниточек паутины, Анна сдвинула брови, вглядевшись в почерк. На ее вещах часто писали всякое, поэтому она бы с легкостью смогла узнать манеру письма. Девушка прищурилась сильней, приблизила текст к глазам и слегка закусила губу. Поначалу она не смогла разобрать даже единого слова. Это было странно, ведь Анна хорошо знала почерк почти всех своих одноклассников. Возможно, тетрадь принадлежала кому-то из параллели, но ведь и там было полно ребят, желающих посмеяться и поиздеваться, пишущих про нее всякие гадости. Этот же почерк был вовсе не знаком девушке. Анна пробежалась глазами между строк. Вскоре она начала разбирать отдельные слова, но первым, что она смогла прочесть, было её собственное имя. Сердце девушки забилось быстрей. Возможно, речь шла и вовсе не о ней. Ведь она не единственная Анна на этом свете. И это не у нее белая нежная кожа. А ее волосы хоть и были светлыми и непослушными, но далеко не гладкими, а спутанными, и они были разбросаны по плечам отнюдь не так красиво, как здесь было описано. Уже привыкшая к сложности корявого текста, она бешено перелистывала страницы одну за другой. Что-то подсказывало ей, что именно она была той, чье имя не один раз упомянули на страницах, и это заставляло ее волноваться. В середине одной из страниц была нарисована она. Автор рисунка плохо изобразил ее внешний вид и был тем еще художником, но теперь Анна не сомневалась. Какой бы непохожей на себя она не выглядела на листе, только она так закусывала губу, склонившись над учебником и пытаясь сосредоточиться над текстом, стараясь не обращать внимания на оскорбления с соседних парт. Ей никогда не нравилась эта своя привычка, а на рисунке она выглядела еще более нелепо, но, кто бы это ни был, видимо, он так не считал, если захотел запечатлеть это у себя в дневнике. В этой школе на Анну было нарисовано немало карикатур, но, как ни странно, этот рисунок карикатурным не был. Это было её первое изображение, которое не несло в себе оскорбительного характера. Несмотря на то, что девушка с листа бумаги на Анну точно не была похожа, это была она! Сомнений не возникало. Более того, она была нарисована старательно. Загадочный художник даже отобразил на лице свойственное Анне задумчивое выражение, а между сдвинутых бровей вертикальной черточкой пролегла напряженная складка. Такое случалось, когда Анна упрямо слушала урок, в это же время успевая замечать все, что происходит вокруг, чтобы предостеречь себя от другого урока — со стороны одноклассников. Да, художник поистине не халтурил! К тому же, он еще был и поэтом! Анна перелистнула страницы и, увидев несколько четверостиший, прочитала пару строк, густо покраснела и закрыла тетрадь. Ну и что, что вся она была посвящена девушке от начала и до конца? Анна не имела права ее читать. Тот, кто написал это, не давал тетрадь ей в руки. Он спрятал ее, потому что не хотел, чтобы ее кто-то нашел. Она должна была закрыть ее сразу, как только поняла, что речь на этих листах идет о ней. Опустившись на колени, Анна положила тетрадь на пол и осторожно толкнула ее обратно в узкую щель под шкафом, на всякий случай просунув ее еще дальше, чтобы больше она уж точно не была обнаружена никем, кроме владельца тетради. Снова встав на ноги, девушка отряхнула руки и потерла заболевшие от ползания по полу колени. Пообещав себе, что больше никогда не станет возвращаться за этой тетрадью и больше не будет ее читать, она потянулась за шваброй, собираясь продолжить работу. Но оставшийся вопрос все же никак не выходил у нее из головы. Кем был тот, кто посвятил ей этот дневник?