И всё равно я буду тебя любить

Аластар всегда был слабаком. Среди других он выделился как главарь не за счёт силы, а за счёт жестокости. Когда одни мальчишки, увидев кровь, появившуюся в драке, разбегались в разные стороны, он набрасывался на свою жертву, словно желал убить её, и работал кулаками до тех пор, пока его не оттаскивали. А ещё он мог ударить резко, сильно и подло, а потому с ним старались не связываться. Со временем за ним закрепилась определённая слава, его облепила свита, собранная из тех, кто просто боялся внезапно получить в спину, и теперь он стал почти недосягаем. Теперь никто и подумать не мог о том, что ввязаться с ним в драку, нет. Но сильным Аластар никогда не был. Ни физически, ни морально. В действительности он был жестоким и жестким. Как очень и очень тонкое лезвие, к которому и прикоснуться страшно, и которое режет всё, во что упирает, ровно до тех пор, пока не встречает на своём пути настоящую твёрдость и силу. И вот в тот момент, когда такое лезвие врезается, скажем, в камень, под напором оно даже не гнётся и не затупляется, а ломается полностью. Так и Аластар, встретивший отпор дважды за один день, просто переломился, не имея возможности сопротивляться обстоятельствам и людям, которые вдруг повели себя не так, как могли бы. Другой, более сильный человек, на его месте мог бы поступить по-разному. Мог бы попытаться убраться из города до того, как его начнёт искать полиция. Мог бы спокойно принять арест и всё, что за ним последовало бы, будь то тюрьма или психушка. Мог бы попытаться жить с этим, справиться с этим. Но он не был сильным. И его надломило. Даже не то, что ему "надрал задницу" какой-то незнакомый мужик, и не то, что Дин всё-таки одолел его, случайно разбив ему голову. Его сломало то, что он ничего не смог сделать. Ни изнасиловать Кастиэля, ни убить Дина. И уже не сможет. Не сможет оправдать себя, вернуться к привычному ритму жизни, возвратить всё назад и переиграть. Ничего уже не сможет. Да, в запале он крикнул, что убьёт Винчестера или его голубого дружка. Но сейчас, когда столько времени было упущено, когда голова нестерпимо болела, не позволяя даже толком собраться с мыслями, сейчас он понимал, что ничего уже не может сделать ни Дину, ни Касу. Дин будет начеку, а у Кастиэля непонятно откуда взялся этот чуть небритый мужик, который хорошо и больно дерётся. Аластар не успеет толком оправиться до того, как его заберут, а если пойдёт сейчас, истекая кровью из пробитой головы, то только получит ещё сильнее. Он потерял, навсегда потерял любимое развлечение, милую, отчаянно любимую жертву, которую, возможно, увидит теперь только на суде. И там он уже не будет таким запуганным и несчастным, этот Кастиэль Новак. Он не мог добраться до своих привычных жертв. По крайней мере физически не мог. Он не мог ударить их, не мог убить, как обещал, но он всё ещё знал средство, которое могло бы стать выходом из ситуации и, возможно, омрачило бы хоть немного существование этих двоих. И Аластар в тот момент был совершенно готов это самое средство использовать. Даже понимая, что ему, скорее всего, будет уже всё равно, да и эффекта от своих действий он не увидит. Разве он для себя это всё устраивает? Нет, не для себя. Сам он себя уже потерял, для него всё закончилось. Но вот Дин и Кас остаются. И какое они имеют право жить долго и счастливо? Какое он, Аластар, имеет право бросить их вот так, выбросить их из цепочки, где один страдает от нападок и насилия, а другой - от чувства вины? Это же будет некрасиво! Нет, он не бросит их, он их не оставит. Он сделает им подарок, который они будут оценивать ещё долго. Аластар был болен, безумен. А потому решения ему приходили нестандартные, жёсткие и кровавые. Он метался по квартире, подыскивая лучший способ совершить то, что почему-то казалось ему местью, что обретало именно такую форму у него в голове. Он бросался из ванной в комнату, оттуда на кухню и никак не мог найти то, что искал. Он хотел, чтобы последние действие стало совершенством, и в этом не хотелось доходить до банальностей. А ещё не хотелось бы, чтобы подъехавшая полиция обнаружила его еле дышащим и увезла в больницу, где его откачали бы добрые врачи. Нет, если делать, то делать до конца. Пистолета или другого огнестрельного оружия у него не было. Повеситься? Слишком банально и чисто, без крови и нужного эффекта ужаса. Таблетки? Вены? А что, если всё-таки найдут чуть раньше? Успеют ведь откачать. Можно открыть до упора вентили с газом, поджечь спичку, тогда он унесёт с собой ещё и соседей, если повезёт, но опять таки можно не успеть. Да и посыл будет потерян. Этот самый посыл, ради которого всё и затевается. Он кинулся было к компьютеру, хотел написать всем, кому смог бы, что Дин и Кас теперь - сладкая парочка, но это было так глупо и так жалко, что он бросил эту идею. Нет, эффектно должно быть всё, всё должно быть посчитано, всё должно быть идеально. Взгляд упал на обои комнаты, простые и белые, на которых так эффектно будет смотреться тот самый посыл. И он уже знал, как и чем он этот посыл напишет. Писать собственной кровью оказалось ужасно неудобно. Хорошо, что обои "держали", не давали потечь, но порезанная рука болела, и местами "не прокрашивалось", и приходилось нажимать на руку и, выдавив кровь, проводить по месту снова. Он и так отказался от длинного текста, сократив, насколько можно, своё сообщение для этого мира. "В моей смерти прошу винить парочку педиков - Кас.Н. Дин.В.", но даже этот текст казался огромным, когда пишешь его собственной кровью на белой стене комнаты. Он раз за разом брался за нож и делал новые разрезы, когда из старых кровь начинала течь неохотно. На последних буквах рука уже не слушалась, и вышла совсем непохоже, он боялся, что тот, кто будет это читать, не разберёт его "Дин.В.", не поймёт, о ком идёт речь. Но времени и сил исправлять уже не было. Дальше было самое сложное. Он боялся, что не сможет, что всё-таки не решится, хотя сейчас казалось, что решимости хоть отбавляй. Кто знает, как это на самом деле, заглянуть в лицо смерти? Слёз не было, страха почему-то тоже, только какое-то звериное нетерпение, заставляющее всё тело подрагивать, мышцы напрягаться. Ему было даже интересно, сможет или нет. Вот то, что там дальше, интересно не было, а грани собственных возможностей пощупать ой как хотелось. Он выдвинул стул, взял скотч и, провозившись минут пять, накрепко закрепил на сидении нож, торчащий лезвием вверх и чуть вперёд. Можно было держать руками, но он боялся, что выпустит. Странно, этого боялся, а вот крови и смерти нет, совсем. Словно это просто очередной ход, очередное его развлечение. Словно умирать будет не он. Он даже пожалел, что нет хорошей камеры. Можно было и послание своё записать голосом, да ещё и отснять весь процесс самоубийства. Для потомков и любителей. Аластар уперся в нож шеей, пока не прикасаясь к рукоятке. Проверил, не дрожит ли лезвие, уже перепачканное в его крови, когда он сглатывает и чуть двигает шеей. Лезвие, острое и страшное, царапнуло горло, но устояло. Он опустил взгляд, посмотрел на пол и, поднявшись, передвинул стул точно в центр комнаты. Если уж это последнее, что он делает, то пусть это будет совершенно. Из тех же соображений он переодел свитер, сменив его белоснежной рубашкой. Так будет лучше смотреться кровь. Нет, он не оттягивал время. Как только с приготовлениями было закончено, он снова опустился на колени и, приставив нож так, чтобы, по его просчётам, умереть сразу, быстро и почти безболезненно, взялся руками за ту часть рукоятки, что торчала из скотча. Прикрыв глаза он улыбнулся, очень надеясь, что эта улыбка сохранится на его губах и потом, и, отпуская боль, страх, ненависть и вообще всё, что когда-либо терзало его в этой жизни, крепче сжав руки, резким движением насадился шеей на нож.