Узел спрятанных миров

      В тишине громко тикали часы — ходики, с гирями в виде сосновых шишек, с глазами совы на маятнике под темным лаком. Маятник раскачивался, гирьки на цепочках, пощелкивая, незаметно-медленно ползли вниз. Но стрелки на тускло-медном циферблате не двигались, застыв на полседьмого. Можно было долго смотреть на закрытую круглую дверцу под двускатной кровелькой — кукушка не желала просыпаться.       На полу из досок, выкрашенных густой поблескивающей краской вино-красного цвета, кто-то щедро настелил половиков. Солнечный свет лился из невеликих окон косо, добавляя к узким полоскам затканных лоскутов сияющие золотом широкие пятна. Редкие пылинки парили над полом искорками. На окошках не было занавесок, зато на подоконниках стояли горшочки: с полыхающе-алой геранью, фиолетово-синей фиалкой, с непонятной кочерыжкой без листьев, с колючей дубинкой кактуса, украшенной огромными, но еще тугими бутонами на длинных мохнатых стеблях. Солнце за чисто помытыми стеклами зависло в раздумьях — скатиться ли наконец к закату или удивить всех и взобраться обратно в зенит.       Комната была невелика, но ощущалась просторной — без лишних вещей, с окошками на две стороны. У одной стены стоял старый рыжий шкаф с треснутым зеркалом в широкой дверце и с резными розочками на той, что поуже. Правее шкафа — закрытая дверь, обитая облезлым бурым дерматином, с поблескивающими круглыми шляпками гвоздей, между ними паутинным узором металась золотинка проволочной струны.       В другой стене, что без окон, тоже был дверной проем — открытый, так что просматривалась вся крохотная кухня. Или веранда, превращенная в кухню — светлая, застекленная по всему периметру, с хлипкой балконной дверцей. Маленький стол покрывала клеенка в красную клетку, три косых стула не внушали доверия, пузатый холодильник давно минувшей эпохи изредка разрывал тишину тарахтением. Зато походная электрическая плита на обшарпанной тумбочке и чайник выглядели инородно новыми. Снаружи зеленели деревья, мотали кудрявыми макушками, играли солнечными бликами на глянцевой листве.       Она откинула плед и села. Разложенный диван с промятыми музыкальными пружинами занимал большую часть комнаты. В изголовье, у стены между окошками, на высоком антикварном комоде стоял телевизор, с выгнутой линзой сероватого кинескопа, с фанерным коробом, накрытым вязаной крючком салфеткой. На салфетке красовался пульт, моделью на полвека младше нужного.       Возле дивана лежали ее розовые кеды. Она обулась, приняв это за разрешение ходить по чужому дому в обуви.       Скрипнувшая дверца шкафа заставила повернуть голову. На половики мягко спрыгнул черный кот — облако меха и тьмы килограмм на семь. Желтые звезды глаз уставились на нее, но лишь на секунду-две. Хвост-султан дернулся в пренебрежении, и изящные лапки отнесли облако тела на веранду, где зверь исчез без следа.       Она потерла глаза рукой. Поднялась, дошла до шкафа, чтобы прикрыть дверцу, заодно заглянула внутрь — пусто. Совершенно ничего, кроме фанеры и фанеровки. И пахнет отдушкой от моли. За другой дверцей были полки с аккуратно сложенным бельем и одеждой — футболки, рубашки, полотенца... Она не стала ничего трогать, просто на мгновение поддалась любопытству.       На кухне-веранде кота не было. Белая со стеклом дверь оказалась заперта. В углу за занавеской из рыхлого тюля обнаружилась форточка — тоже закрытая на задвижку. Никаких дыр или лазов не было. В тумбочках стояли кастрюли и сковородки, кот нигде не спрятался.       Этажерку возле мойки занимала коллекция разномастных фарфоровых чайничков, кружек и чашек. Целые и треснувшие, щербатые и с отбитыми ручками, зато все в цветочек: тонко украшенные веточками сирени или аляповато расписанные гжельскими розами, в ландышах, в ромашках, в васильках и бабочках — ни одной повторяющейся. На донышке у некоторых виднелось полустертое дореволюционное клеймо, да и остальные были осколком давно ушедшей эпохи.       Цветов оказалось много и за окном. Она поколебалась, но всё же открыла дверь и вышла на задний дворик — квадратное пространство не больше комнаты, со всех сторон огороженное забором из красного кирпича с выбеленными кирпичными же колоннами. На колоннах стояли приземистые бетонные вазоны на рюмочных ножках, но в них, похоже, ничего не росло. Зато весь дворик, разделенный пополам гравийной тропинкой, занимали грядки — по правую руку благоденствовала крупная садовая земляника, по левую пестрел ковер анютиных глазок. Как и в случае с чашками, хозяин этого места предпочитал разнообразие — можно было полдня любоваться и при этом не найти двух одинаковых растений: сиреневые, черно-фиолетовые, малиновые, бархатно-красные, густо-бордовые, желтые, лимонные, горчичные, нежно-белые, голубые — и бесконечные комбинации всех цветов и оттенков.       Она воровато сорвала три ягоды, зажмурилась не столько от вкуса, сколько от запаха.       Конец дорожки упирался в стену — в сложенные в подобие лесенки старые кирпичи, заросшие колосящейся травой до состояния кочки. Конечно, она пересекла дворик и осторожно взобралась по кривым ступенькам, стараясь не расшатать еще больше эту ненадежную конструкцию и не свалиться самой. Увы, высота была рассчитана не под ее рост, поэтому пришлось поднапрячься — нащупать носками кедов выступы в стене, подтянуться на руках. Когда удалось заглянуть за стену, сердце гулко стучало, в меньшей степени от волнения или предвкушения.       За забором простирался лес. Вернее, прямо возле стен росли садовые деревья — персик совал ветку с тяжелыми румяными плодами прямо ей в лицо, крыжовник вообразил себя плющом и карабкался по кирпичной кладке, шиповник от него не отставал, а рябина просто красовалась алыми брызгами в густой зелени. Но сразу за садом — и далеко вокруг! — шелестел лес, светлый, прозрачный, приветливый. Ровные стволы сосен отражали медью солнечные зайчики, топорщили лапы молодые елки. Только почему-то совсем не хотелось гулять по полянкам, расцвеченным всполохами вереска, брызгами часиков, россыпями колокольчиков.       Вдалеке весело закаркали вороны, и кирпич под ногой осыпался крошкой. Она торопливо сползла обратно во дворик. Но прежде еще раз подтянулась рывком и цапнула персик. Вдогонку сверху на голову шлепнулась упругая хурма, хотя подобного дерева она поблизости не заметила. Пока спускалась по танцующим под ногами кирпичам, получила еще ударом в плечо — упавшее яблоко. Пока собирала плоды с земли, в спину прилетела груша. И напоследок еще два персика.       — Спасибо за угощение! — рассмеялась она, оглянувшись. Моргнула: за забором шелестела косицами ветвей плакучая березка.       На кухне нашлась миска для фруктов, в кране — вода, чтобы их помыть. Есть, правда, расхотелось, и, заперев дверь во двор, она отправилась выяснять, что же находится за дерматиновой дверью.       Та поддалась повороту ручки, замок мягко щелкнул — и выпустил ее в крошечную прихожую длиной в два шага. Прямо — новая дверь. Справа — тоже еще одна. Слева — вешалка для верхней одежды, с несколькими мужскими куртками и мужской же обувью под нею. Выше вешалки — антресоли с дверками.       За дверью, что справа, скрывался совмещенный санузел: с массивной чугунной ванной, с душем с широким диском лейки, с унитазом и ковриком перед ним. Стены из белого кирпича были местами заляпаны кое-как размазанной штукатуркой и окрашены пятнами зеленой краски самых разных оттенков — явные следы многолетних безуспешных попыток ремонта.       Но главное — там имелось окно. Панорамное. С видом на березовую рощу. Было странно, забавно и немного неловко воспользоваться туалетом — при таком-то обзоре.       Входная дверь вела наружу. Под простор чистого неба. Вот только залитая солнцем ровная прямоугольная площадка, огороженная невысоким парапетом, со всех сторон обрывалась вниз отвесной пропастью этажей в двадцать. Попросту — это была крыша высотки. Такой же высотки, как та, из окна которой она вчера спрыгнула, чтобы покончить с жизнью. Или не вчера? Сегодня утром? Она не знала и не особо хотела знать. Борясь с головокружением и нахлынувшей тошнотой, она отошла от края. Хватило короткого взгляда вниз — на убегающие столбцы окон, полосы лоджий.       Зато ярко вспомнились удивленные глаза парня — случайного прохожего, который оказался очень близко от точки конца ее полета. Она запомнила этот миг, как стоп-кадр из видео: трава газона летит навстречу, руки в стороны, будто крылья, голова ниже — ноги чуть запаздывают, потому что меньше весом. Нет, волосы не развеваются, они давно острижены очень коротко. Слезы на лице — из горячих капель стали холодными дорожками. Одета в те же штаны и блузку, как и теперь — странно, что после полета на одежде нет пятен ни от земли, ни от крови. Или она не приземлялась? Умудрилась выпрыгнуть с девятого этажа, после чего встала, отряхнулась и ушла? Чушь.       Но если она умерла, и этот странный дом ей мерещится в посмертном сне — почему она не ощущает себя мертвой? Разве покойников может тошнить?       В любом случае, она вовсе не хотела это всё вспоминать. Не для того выпрыгивала.       Заставив себя сосредоточиться на настоящем, она развернулась к двери. И задумалась: где две стены с окошками? Где задний дворик с садом? Ванная с видом на рощу? Дверь, из которой она вышла, была встроена в крытый шифером куб бетона. Она обошла его по кругу — ни одного окошка. Сунулась в дверь — всё на месте: и ванная, и вешалка, и комната по ту сторону прихожей.       Вернувшись на солнцепек, проверила: никаких выходов и входов на крышу, никаких люков, ничего похожего. Даже пожарной лестницы не нашла. Единственная возможность уйти отсюда — прыгать. Она уже пробовала, ей не понравилось. Да и зачем? Зря она, что ли, намыла персиков. Разглядывать же город в попытке определить свое местонахождение — не было желания.       Она вернулась, забрала с кухни миску фруктов, села на диван и включила телевизор. Кто-то соскреб ее с газона. Или не дал разбиться. И принес ее сюда. Ее не заперли на замок, не связали и не напичкали лекарствами, не раздели и даже не спрятали обувь, оставив выбор за нею. Значит, она останется и подождет здесь. Может быть, ей хоть что-то объяснят.       На пульте телевизора из всех работали только четыре кнопки: включение, громкость больше-меньше и переключение каналов вперед-назад. Сам телевизор под окинутой с экрана салфеточкой показывал картинку исправно, даже лучше, чем можно было ожидать от такого старья. Только почему-то на всех каналах, сколько ни переключай, крутили одни концерты — исключительно новогодние огоньки разных лет, вплоть до черно-белых. И конкурс Евровидение. И чем больше она щелкала по каналам, тем древнее показывали записи. В итоге она остановилась на годе своего рождения, это было даже интересно.       Ждать пришлось долго — в телевизоре дважды успели объявить победителей и упились шампанским под бой курантов. Правда, на ходиках гири спустились разве что на сантиметр — и она готова была поклясться, что часы пощелкивали цепочками, только когда она на них пристально смотрела. Солнце тоже опустилось неохотно — совсем чуть-чуть.       Ради интереса и чтобы размять ноги после долгого сидения, она проверила окошки: каждое демонстрировало разные виды. За одним виднелись кусты палисадника, за ними серела асфальтом дорога, дальше — снова палисадник и симпатичная деревенская изба, выкрашенная в салатовой и голубой цвет, с тарелкой спутникового ТВ возле трубы на крыше. Следующее окошко «показывало» мрачную чащу ельника. Даже мухоморы можно было разглядеть между опущенными до земли еловыми лапами, и серый лишайник на темных стволах. Третье окно и вовсе неуемно фантазировало: предлагало полюбоваться на тихую гладь темно-синего озера, окруженного строгой зеленью холмов, а вдалеке виднелись хрустальные башенки волшебного замка на горе. Четвертое выходило на городскую улочку — с высоты третьего этажа демонстрировало брусчатку на мостовой, фонари на столбах с коваными завитушками, соседние дома, тесно стоящие стена к стене — с черепичными крышами, со ставнями на окнах и с куцыми балкончиками, украшенными цветочками в горшках.       Снова объявился кот — вылез из-под дивана. Она могла чем угодно поклясться, что последние несколько часов его там не было. Зверь сверкнул глазами, изогнулся — длинным лепестком розового язычка пригладил шерсть на спинке — и запрыгнул на диван, где взялся мять лапками скомканный плед. В общем, всячески делал вид, будто он — самый обычный домашний кот.       В прихожей послышался шорох. Открылась дверь, в комнату вошел рыжий парень — тот самый прохожий, что стал свидетелем ее полета.       — Ты еще здесь, — кивнул он, взглянув на гостью.       Она и рта раскрыть не успела — он юркнул в ванную. Она закрыла рот и понятливо принялась ждать, снова.       Кот тучкой улегся на пледе, укрыл роскошным хвостищем лапки — и уставил на нее хитро прищуренные глаза.       — Ты как тут, нормально? — просил рыжий, выйдя из ванной.       — Да, вроде…       Он снова кивнул и ушел на кухню. Она поплелась за ним. Смотрела, как он взял миску из шкафчика, вышел во дворик, собрал урожай, вернулся, стал промывать клубнику — будто забыв о подпирающей стенку гостье.       Она разглядывала его. Именно тот, кто ей запомнился из того «последнего» мгновения жизни. Та же одежда — истрепленные штаны, мечтающие о роли половой тряпки, заправленные в высокие ботинки на шнуровке, но не армейские, а такие, при виде которых в голову приходит слово «башмаки». Растянутый серый свитер и бурая куртка под стать штанам. Рыжие, как солнце на стволах сосен, волосы длиной до лопаток собраны в низкий хвост — шнурком от ботинок. Лицо узкое, белокожее с веснушками, с правильными чертами и длинным ровным носом, но почти под всеми ракурсами некрасивое, редко симпатичное. Длинные пушистые ресницы — рыжие, даже золотящиеся на кончиках, под темно-рыжими прямыми бровями, поэтому взгляд не получался колючим или мрачным, сколько ни хмурься. И губы яркие, чуть пухлее и капризнее, чем положено «простым парням».       — Это твой дом? — неуклюже спросила она, нарушив затянувшееся молчание. — Ты здесь живешь?       Рыжий встрепенулся, будто слишком задумался над раковиной и миской с клубникой. Или она столько времени молчала, что он уже начал всерьез надеяться, что вопросов не будет.       — Нет. Не совсем. Я не знаю, чей он. Я здесь бываю. Довольно часто.       Выключил воду, потоптался на месте — увидел чайник, вернулся к раковине, снова отвернул кран.       — Кто ты?       — Я, — пожал он плечами.       Включив чайник, нырнул в холодильник. Побросал на стол пачку печенья, два пластиковых стаканчика с сухой вермишелью, усохшую палку копченой колбасы, два мороженых в упаковке.       — Будешь? — спросил у гостьи.       Та помотала головой — при взгляде на еду снова замутило. Он тоже поглядел, вздохнул — и запихнул обратно всё, кроме печенья, заодно вытащил из холодильника коробку чая в пакетиках.       — Как тебя зовут? — спросила она.       Он ушел от ответа — прихватив клубнику, в комнату. Плюхнулся на диван — не на то место, где чуть раньше сидела она, а рядом. И не потянулся к пульту, но уставился в телевизор, будто там показывали что-то интересное.       Ей пришлось сесть между ним и котом. Взяв пульт, она выключила телевизор.       Пришлось ему перевести взгляд на нее. Он просто протянул ей миску с клубникой — поделился, продолжая таскать самые крупные из неуменьшающейся горки.       — Почему я здесь? — спросила она.       Он пожал плечами, уплетая ягоду за ягодой.       — Что со мной произошло? — спросила она.       — А что ты помнишь?       — Что я выбросилась из окна.       — Ну, правильно.       — Почему я не умерла?       — А ты хотела?       — Нет, блин, я случайно выпала — мух ловила!       — А-а… — протянул он глубокомысленно. Снова отвел взгляд.       — Ты что-то со мной сделал? Почему я не расшиблась? Ты меня поймал? Если бы так, то мы оба лежали бы сейчас в больнице с переломами позвоночника!       — Ты просто успела немного притормозить перед приземлением, — хмыкнул он.       — Как?       — Противно силе притяжения.       Похоже, серьезного разговора не получится — каков дом, таков и хозяин! Оба с приветом.       — Что это за место? — устало спросила она.       — Дом. Узел. Убежище.       Он включил телевизор, но пульт миролюбиво положил между ними.       Она уже не рассчитывала на внятный ответ, но он неожиданно продолжил:       — Когда-то давно мне попался ключ. Пришлось хорошенько постараться, чтобы найти к нему правильную замочную скважину и подходящую дверь. Ключ от этого убежища, я имею в виду.       — Угу, — уныло кивнула она, — я поняла.       — И этот дом не раз спас мне жизнь. Поэтому у меня есть правило: не отказываться от того, что дает мне судьба. Раз дает — значит, в будущем пригодится. Даже если это — девушка, упавшая мне на голову.       — Не ври, я не долетела бы так далеко, чтобы тебе на голову, — огрызнулась она.       — Ну, я же не могу сказать, что ты собиралась упасть к моим ногам. Кстати, как тебя зовут? — с неожиданно проснувшимся интересом спросил он.       — Не помню, — пришел ее черед пожимать плечами. Даже если бы и помнила, желания называть ему свое имя у нее точно не было.       — Тогда надо придумать.       — Зачем? Всё равно я скоро умру. У меня неизлечимая болезнь в запущенной форме. Два года лечили по другому диагнозу! А теперь уже поздно что-то делать. Я умру медленно и мучительно.       — Ты собираешься умереть сегодня? — деловито уточнил он.       — Нет.       — Завтра?       Она покачала головой — и взялась за клубнику. Одной попытки ей пока хватило. Где-то на полпути к земле вдруг страшно захотелось жить — хотя бы еще лишний день! И пусть за это придется расплачиваться адскими муками долгой агонии, но это потом, пока что она чувствует себя почти нормально.       — Мне давали месяца два или три.       — Целая жизнь! Не знаю, как тебе, а мне и этого хватит. Ну, так какое имя тебе нравится? Джессика? Марианна? Диана? Пенелопа?       Она скривилась, будто клубничина попалась кислая.       — Ладно, у нас вся ночь впереди, подберем, — утешил он. — Как тебе Изабелла?       — Каберне! — фыркнула она.       — Виски? Бренди? — загорелся он. — Джин? Ром? Сидр?       — Простокваша!       — А что — прекрасное имя!       Она поперхнулась. Но обошлось:       — Ты будешь Джин! И не возражай, иначе загоню в бутылку и закину в море.       Она снова пожала плечами. И настороженно, словно шагнула на хрупкий лед, уточнила:       — Ты... отпустишь меня? Отправишь домой?       — А ты хочешь вернуться к прежней жизни?       — На самом деле… не особо. Но там же родители.       — Они думают, что ты разбилась.       — То есть? Я... всё-таки умерла?       — Полагаю, они давно пытались привыкнуть к мысли, что им придется тебя потерять. Так почему не теперь, раз уж ты сама на это решилась. Говорят, ожидание боли — хуже самой боли! Если уж резать ногу — то резко, если зуб дергать — то быстро. Так что похоронят твою бренную оболочку, поплачут — и начнут жизнь заново. Может, нового ребенка родят. Может, усыновят сироту. Хотя скорей всего разведутся и заведут новые семьи. Включи погромче, мне нравится этот старикашка!       — Нет, погоди! Я правда умерла?!       Он ущипнул ее за руку:       — Да вроде живая. Съешь ягодку?       — Объясни! Ты что-то сделал со мной? Это какие-то фокусы? Гипноз? Мошенничество?       — В точку!       — Что?!       — Ну, всё, что ты сказала — фокусы, гипноз, мошенничество.       Она стиснула зубы, сверкнула глазами. Встала, прошипела:       — Выпусти меня.       — Иди, не держу, — невозмутимо ответил он. — Можешь выбрать любой выход, даже окна. Какое нравится?       — Я хочу домой! — всхлипнула она.       — Ну, если тебе не жалко родителей и себя саму, то вон шкаф, пожалуйста. Зайди, закрой эту дверь, постучи в заднюю стенку три раза, сплюнь через плечо, подпрыгни на одной ножке... Ладно, шучу — просто постучи.       Почему-то она ему поверила. И села на место.       …Странно, но за весь вечер кот не потребовал еды, а хозяин и не подумал позаботиться о питомце. В доме не было мисок, корма или туалетного лотка. Хотя, конечно, зачем лоток, если есть уютный задний дворик.       Они тупо смотрели телевизор, и под чай с печеньем незаметно разгорелись глупейшие споры о достоинствах участников фестивалей. Так и просидели до густых сумерек, которые, к слову, наступили неожиданно скоро и резко. Тогда рыжий, так и не назвавший свое имя, достал из шкафа махровый халат и полотенце:       — Пойдешь первая?       Джин поежилась, вспомнив не слишком уютную и наверняка холодную по ночам ванную с кирпичными стенами:       — Лучше ты сначала.       И только когда он ушел, до сознания дошла двусмысленность ночевки с незнакомым парнем. Тем более диван в комнате был один, хоть и широкий.       — А с другой стороны, что я теряю? — спросила она у невозмутимого кота.       Действительно, если рассудить, то терять нечего — невинности она лишилась еще два года назад, глупо и, как оказалось на деле, безрадостно. Жить осталось всего ничего. Так зачем осторожничать и беречься? Сама же шагнула навстречу смерти через оконную раму.       С этими мыслями в свою очередь пошла в душ, намылилась средством, которое дал рыжий, вытерлась полотенцем, надела его запасную футболку, закуталась в халат — и, взглянув в запотевшее зеркало, замерла: у нее снова были длинные волосы? Почему-то она, погрузившись в черное уныние, не заметила, что моет неведомым шампунем не короткие, уже давно привычные вихры, а длинный шелковый каскад, с водными струями мягко протекающий сквозь пальцы. Вот только никогда в жизни у нее не было таких роскошных каштановых кудрей. Блекло-русый тощий хвостик — ее максимум красоты и женственности.       — Как?.. — вернулась она в комнату с изумленным вопросом.       Но рыжий уже посапывал. Пока ее не было, он успел застелить диван простыней, нашел подушки в пахнущих свежестью наволочках, одеяло в пододеяльнике, в ногах остался брошен плед, на случай, если станет холодно — в общем, устроил всё, как полагается. А сам — заснул, под мерцание и едва слышное пение телевизора. Кот, сгустком пушистой тьмы лежавший на свободной подушке к хозяину нос к носу, взглянул на замершую возле постели гостью и любезно, пусть и нехотя, уступил место — переместился в ноги, где занырнул под складки пледа, обозначившись немаленьким комком.       Отказываться было нельзя, а деваться некуда. Не уходить же в шкаф, в самом деле. Джин — переродившаяся девушка с новым именем и новым богатством тяжелых, еще влажных кудрей — сняла халат и тихонько легла на предоставленную ей половину. Осторожно потянула на себя край одеяла… И ее накрыло не только одеялом, но и рукой.       — Наконец-то, — пробормотал рыжий, подтащив ее поближе к себе, в сонное тепло, прижал спиной к своей груди, не такой уж хилой, как мнилось из-за несуразной одежды. Уткнулся носом в волосы.       Вот только слишком крепко прижал одной рукой за грудь. А второй провел по животу — и, задрав подол футболки, влез между стиснутых ног.       Джин нервно задышала. Она готовилась к такому обороту, вернее, это казалось наиболее вероятным развитием событий, но… какого хрена он оказался такой сильный? Его руку, ту, что хозяйничала между ног, она двумя руками не смогла отпихнуть!       — Ш-ш… лежи, не трепыхайся, — прошептал он ей на ухо, обдав теплым дыханием. Потерся кончиком носа о влажную прохладную шею. — Ты должна выспаться, нам рано вставать. Я знаю, что делать. Тебе понравится. И не пинайся, там кот.       И он впрямь знал. Играл подушечками пальцев на ее нервных окончаниях. Угадывая самые чувствительные точки, перебирал самые нежные струны, заставляя против воли истекать желанием, гореть всем телом и поскуливать от злости, обиды и жажды. И это только одной рукой, не стремясь проникнуть глубже даже пальцами.       Крупно вздрагивая в накативших волнах сияния, она расплакалась. Как он мог!.. Как она могла?! Сама осталась, сама легла, сама разделась — и чего иного ждала? Что еще с нее можно было бы взять в оплату? Знать бы еще, за что она согласилась платить своим унижением...       Слезы пролились обжигающим свинцом по пылающим щекам. И она вздрогнула вновь — от неожиданного прикосновения к векам: кот, разбуженный ее невольными взбрыками, пробрался в изголовье и принялся самозабвенно слизывать соленые горькие капли, торопливо и даже как-то ласково тычась мягким язычком — самым кончиком, чтобы не царапать кожу щетинками «кошачьей наждачки».       — У, ненасытный кошмар, — нежно пробормотал рыжий, потрепав кота чистой рукой по загривку. Тот заурчал, не отвлекаясь от дела.       Джин еще долго сотрясали рыдания… Так ей показалось — она не заметила, что уснула почти мгновенно.       Утром было солнечное пробуждение. Она не могла не признать, что это лучший рассвет в ее жизни за последние несколько лет — тело будто очистилось от скверны и черноты. Не совсем, конечно, но и этого облегчения было много, достаточно, чтобы каждый мускул звенел от нетерпения, каждая частичка в ней пела от полноты бытия.       Первое, что она увидела, открыв глаза, был кот. Огромный, ужасающе пушистый. И на удивление не особо тяжелый — он лежал на ней и пялился из-под полуопущенных век. Ждал, когда проснется. Дождался — при поползновении почесать за ушком гордо ушел с напускным оскорбленным выражением на хитрой морде.       — На завтрак персики, мороженое и какао без молока… — показавшись из кухни, объявил рыжий извиняющимся тоном. — Хотя можно ведь растопить мороженое! Чайник кипит, идешь?       Джин вспыхнула горячей чайника. Накинула халат и убежала в ванную. Где ждало еще удивление — вся брошенная вчера одежда оказалась выстиранной и сложенной стопкой. Даже кеды кто-то заботливо почистил, вернув яркость розовой расцветке.       — Собралась? Надо выходить, меня уже ждут. — Когда она вернулась, рыжий суетливо прибирался в комнате. — Если опоздаем, побьют больнее, чем приказано. А, ты же еще не поела!       — Я не голодна, спасибо, — пыталась она избежать неловкого чаепития и возможного возвращения обычной тошноты. — Но зачем тебе идти туда, если тебя будут бить?       — Эти всё равно найдут. Да и незачем откладывать, дельце-то предложат интересное. Так что у нас впереди долгий день, съешь хоть что-нибудь!       — Но ведь тебя ждут... и бить станут, если опоздаешь?       — Угу. Так что жуй и не торгуйся. Каждая минута промедления отзовется мне лишним синяком.       И сел за стол за компанию, разве только щеку ладонью не подпер. Смотрел пристально, у Джин персик в горло не лез от такого внимания.       — Не давись, ешь спокойно. Может, вермишель заварить? Колбасы отпилить? Какао сделать? Если мороженое взять за палочку и поболтать в кипятке, то глазурь-то тоже растает! И будет не какао, а горячий шоколад.       — Удивительно, — согласилась Джин.       Еще удивительнее, что этим утром ее не мутило.       А рыжий в сиянии рассвета выглядел куда красивее, чем показался вчера. Или это из-за того, что он не стал убирать волосы в хвост, и отсветы от почти алых прядей придавали живости бледной коже.       — У тебя глаза зеленые или серые? — неожиданно для себя самой спросила Джин.       — Когда как, — улыбнулся. И тут же нахмурился: — Прости.       — За что? — изумилась она. Спохватилась, забормотала: — Ты же просто, ну… и ты даже не… И мне в общем…       — Я собираюсь оставить тебя при себе и еще не раз залезу к тебе в трусики. Но будет плохо, если я тебе понравлюсь как мужчина. Я не гожусь для брака. Абсолютно.       С этими словами он торопливо достал из кармана шнурок и собрал волосы. Получилось неаккуратно, несколько прядей ускользнули. Но очарование неловкой улыбки резко померкло. Он снова показался недоумевающей Джин… страшненьким?       — Как ты это делаешь?       — Фокусы и гипноз! — дурацки взмахнул он рукой. — В вашем мире вредно выделяться из толпы.       Они покинули дом через подпол. Рыжий откинул половики, под которыми оказался фанерный люк — и довольно крутая деревянная лестница. Первым спустился кот — сбежал по боковому брусу, игнорируя неудобные для его лапок доски ступеней. Следом пришлось идти Джин, так как она не смогла бы закрыть за собой люк, да еще так, чтобы и половики легли на место.       Пока ойкала и лезла вниз, успела разглядеть, что подпол такой же тесный, как прихожая. Вдоль стен по обе стороны стояли какие-то ящики и коробки, громоздясь друг на друга до потолка. А в стене ровно напротив лестницы — конечно же! — виднелась дверь. Похоже, Джин начала привыкать к особенностям этого дома.       Рыжий закрыл люк, и стало абсолютно темно. Джин тонко пискнула, когда кот — вот точно шутки ради! — внезапно потерся об ее ноги. Протопав вниз, на тесном пятачке пространства рыжий обошел Джин, придержав ее за талию. И щелкнул замком. Дверь открылась, явив кабинку лифта.       Рыжий подтолкнул Джин шагнуть вперед. Кот, разумеется, не отставал.       Двери лифта закрылись, только теперь это были две обычные раздвижные створки.       — Держись, — предупредил рыжий, взяв кота на руки. Свободной рукой нажал несколько кнопок в известном лишь ему порядке, будто набрал код у сейфа.       И они ухнули вниз. На такой скорости, что у Джин желудок подкатил к горлу, а подошвы кедов на несколько миллиметров зависли над полом кабинки. Ну, или ей так почудилось.       Пронесясь этажей сто, не меньше, они плавно замедлились.       — Переходим, — пробормотал указание рыжий.       Джин смотрела на двери, но те не открылись. Зато в сторону отъехала стенка у нее за спиной — и там оказалась еще одна кабинка, на этот раз пахнущая сигаретным дымом и собачьим нетерпением.       Эта кабинка степенно поползла вверх, поскрипывая и постанывая. Всего этажей двадцать вверх, если судить по мерному мерцанию отсветов в дверной щели. Но когда двери разъехались в стороны, на противоположной грязной стене красовалась намалеванная краской единица. Они шагнули в обыкновенный подъезд, каких тысячи в каждом городе.       Покинув лифт — Джин вздохнула с облегчением, — они спустились по полутемному лестничному пролету к выходу и наконец-то оказались на воздухе.       Не успела она порадоваться дневному свету.       — А вот и наш принц, — обрадовались дюжие мужики в камуфляже, караулившие у подъезда.       Кот прыгнул с рук рыжего и в лихом полете вцепился в лицо первого подошедшего.       — Бес, фу! — успел выкрикнуть рыжий, как задохнулся от мощного удара кулаком под ребра. Согнувшись пополам, простонал: — Никуда с вами не пойду, если котика обидите!       — Такого обидишь, — цыкнул командир шайки, поглядев, как зверь полосует морду уже третьему смельчаку, попытавшемуся упрятать его в мешок. Те, кто поумнее, занялись парнем — быстро и как-то подозрительно привычно затянули у него на шее удавку из широкого ремня.       — Джин, забери кота, — успел просипеть рыжий, прежде чем его схватили за загривок и пинком запихнули в представительный автомобиль.       — Девчонку тоже захватим, не извольте беспокоиться, — заверил командир.       Последнее, что она увидела — как беснующегося кота всё-таки поймали в мешок. И почти такой же мешок накинули ей самой на голову. От духоты и страха или от резкого химического запаха, идущего от плотной ткани, ей сделалось дурно, и темнота поглотила сознание.