Из света и тени

Ведь каждый, кто на свете жил, Любимых убивал. Оскар Уайльд

      

22 июня 1908 год Российская Империя, Санкт-Петербург

             Пробуждение было тяжелым. Все тело словно погрузили в застывающий воск, и только в сознании еще метались последние мысли о том, что надо вырываться из этого плена: сделать вдох, каким бы ожигающим он ни был, сесть, как бы ни сковывало болью мышцы. Все тело было липким от пота, а в легких не осталось воздуха, и удушающая пустота не давала даже дышать. Надавить бы на ребра, но это еще сложнее. Каждый сустав сводит и выкручивает. От муки хочется плакать, но сил нет и на это. И если приоткрыть глаза, можно увидеть только темноту и пятна, такие же черные, но почему-то еще различимые на фоне.              «Это люди», — понял Дмитрий с неожиданной ясностью. Он не мог даже думать о том, что происходит с ним, но простой инстинкт говорил позвать на помощь. Но в горле слишком сухо. Язык не слушается, чуть влажные губы едва шевелятся. Это могло бы привлечь внимание, но все были слишком заняты: ходили по кругу, приближались и отдалялись, будто водили безумный хоровод. Он пытался произнести хоть что-нибудь, но только глубже проваливался в свое небытие. С каждым несказанным словом голова становилась все тяжелее. Он начинал задыхаться, ловил воздух губами и терял всякую возможность думать о чем-либо другом.              Когда Дмитрий очнулся в очередной раз, света было больше. Теперь силуэты людей предстали перед ним в сером цвете, и этот серый резал глаза, как полуденное солнце. Он зажмурился, собираясь с силами. На этот раз получилось хотя бы застонать. Кто-то склонился над ним. Дмитрий, сквозь душный жар своей окаменевшей плоти, различал человеческое тепло. Однако так же быстро от него отстранились. Зазвучал голос, но так громко и близко, что отдался новой вспышкой резкой боли. Дмитрий распахнул рот для крика и провалился. Грудь болезненно содрогалась.              В коротких снах, которые теперь перемежали мгновения полу-бодрствования, Дмитрий видел только чьи-то глаза. Много глаз, наблюдающих за ним со всех сторон. Они были повсюду, любопытствующие, встревоженные и смеющиеся. Он понимал, что у людей таких глаз не бывает, и всеми силами рвался из этого бреда, погружаясь в него окончательно.              Дмитрий устал. Его тело, и прежде измученное, молило о простейшем движении. Но из раза в раз все слова застревали в горле, а в глазах стоял только непроглядный бесцветный туман. И Дмитрию, давно переставшему считать те моменты, когда удавалось прийти в сознание, стало страшно. Он не помнил, когда эта пытка началась, и не знал, суждено ли ей кончиться.              На глазах выступили слезы. От напряжения задрожали руки, и Дмитрию пришлось стиснуть их в кулаки, чтобы не беспокоиться хотя бы об этом. Он впился ногтями в ладони и тут же замер. Получилось!              Задержав дыхание, Дмитрий распахнул глаза, чтобы увидеть над собой потолок комнаты, край портьеры и склоненную лохматую голову. Все еще не веря в то, что это в самом деле реальность, а не новый жуткий сон, он облизнул губы, вкус горчил, и выдохнул, напрягая горло. Оно оказалось послушно. Связки ничто не сжимало.              Дмитрий сморгнул слезы и, наконец, повернул голову, чтобы увидеть того, кто не оставлял его в эти часы. И тут же пожалел о том, что пришел в себя. У его кровати в странном состоянии транса или дремы сидел Григорий Распутин, стиснув в руках четки. Под длинными черными ресницами виднелся полумесяц грязного белка. Чуть в стороне, за столом, сидела Ольга. Она держала на коленях икону, но, похоже, сама спала, склонив голову на грудь.              Видеть ее Дмитрию было куда приятнее. Стараясь никого не разбудить, он коснулся пальцами головы, почти с удивлением не обнаруживая ни бинта, ни кровавых ран. Слабое гудение все не проходило, но по сравнению с уже пережитым эта боль казалась почти незаметной. Даром, что в глазах от нее по-прежнему плыло.              Что же произошло? Такое уже случалось, да, теперь Дмитрий вспоминал. Пусть не так сильно, конечно, но нечто вроде… В детстве один раз, потом тут, в Петербурге, за ним тогда ухаживала Лада, он очнулся у Юсуповых после…              У Юсуповых. Дмитрий снова начал задыхаться, так что пришлось раскрыть рот и шумно втянуть воздух. На этот раз хотя бы без спазмов.              Кровь. Очень много крови. Дмитрий ощущал ее на своем лице и руках, липкую, горячую. Феликс. Чувствуя подступающую дрожь, Дмитрий с силой закусил губу и сжал простынь.              Он застрелился. Сунул дуло в горло и…              Дмитрий не мог заставить себя вспомнить, что было потом. Ничего, кроме этого красного, красного цвета и подернутых слезами смеющихся глаз.              Застрелился.              Дмитрий всхлипнул, прижимая ладонь ко рту. Смерть Николая он мог понять, он был поэтом, а все поэты… В сущности, он давно подозревал, что путь Николая не будет длинным. Но Феликс был совсем другим. И что-то глубоко внутри не давало даже приблизиться к признанию этой простой данности. Его больше нет. Их обоих больше нет.              Феликс был безумен. Потеря брата ранила его слишком сильно. И Дмитрий мог бы понять раньше, остановить, забрать пистолет. Но нет. Он убил обоих Юсуповых.              Это было так глупо и просто. Их не стало в один день, таких близких друг другу, таких непохожих и родных. Талантливых. Ярких. Все стало до смешного понятно. Слова Феликса о том, что Николай не мог умереть, и эти утешения про бога и лучший мир, слышимые им с самого детства. Пошлая глупость. Живым нет дела до Рая и Ада, а сердце, как и прежде, молит о встрече, теперь невозможной. Уже никогда.              Дмитрий старался подавить рыдания, но не мог. Все его ослабшее тело сжалось, стягиваясь к разрастающейся агонизирующей боли в груди. В нем кипела вина и одиночество. Во всем мире нет подобных людей, вот и все. И никогда не будет. Великий князь уничтожил последних.              Чтобы никто больше не услышал смеха Феликса и стихов Николая. Чтобы никто не танцевал в их доме. Чтобы сам Дмитрий больше никогда не пожал им рук.              Невольный стон вырвался из горла. Судорога вывернула грудь.              — Дмитрий! — Ольга вскочила с места, роняя икону. Вздрогнул, поднимая голову, Распутин.              Движение казалось Дмитрию противоестественным. Как они все смеют шевелиться, дышать, просто быть, если двух самых удивительных мужчин на всей земле не стало? Он наблюдал, словно в дыму, сквозь слезы и душащие хрипы, как хрупкое девичье тело падает на край кровати. Пальцы касались его запястья, искали пульс. Григорий Ефимович встал. Дмитрий видел его размытый грубо сколоченный силуэт: плечи, волосы, борода. Будто парус, заколыхался черный купол одежд. Стоило закрыть глаза, и перед взором представали другие фигуры, полные изящества юности и аристократической стати.              — Mama рассказала мне, — тихо говорила Ольга, — я так соболезную! Нас никогда не приглашали, но, должно быть, это был действительно удивительный человек. Поэт!       Поэт? Дмитрий от злости вцепился в простыни. А Феликс? Разве не был он менее удивительным, хоть и не служил музам с такой раболепной слепотой? Вовсе наоборот. Может статься, это музы служили ему, покорно подчиняясь его воле. Как он блистал на сцене, как напевал под нос незатейливые мелодии — словно только этим и жил. Словно для этого и родился на короткий миг своего триумфа.       — Дуэль! Как только это можно было допустить! В XX веке, — продолжала девочка. — Оставить семью без старшего сына, и бедного, бедного Феликса без брата. Как это дико, дико!              Дуэль?! Дмитрию хотелось расхохотаться от злобы и обиды. Конечно, о чем еще будут писать в газетах! Дуэль! Ведь это куда красивее, чем кровавое пятно на потертом ковре. Куда благороднее, чем самоубийство и…              Без брата?              Дмитрий вздрогнул, резко садясь. Взволнованные глаза Ольги оказались напротив его собственных.              — Феликс жив?       — Феликс? А разве с ним что-то произошло? — удивленно ответила девочка, тут же оборачиваясь на Распутина. Но он, похоже, знал не больше нее. Его лицо оставалось непроницаемым и мрачным, губы неподвижными. — Тебя доставили сюда по его распоряжению. Сказал, что ты неожиданно приехал в особняк, тебя проводили к телу Николая и тебе сделалось дурно. Все думали, что это обычный обморок, но ничего не помогало, и потом ты кричал, как в лихорадке. И даже здесь, в Царском, никто из врачей… А Григорий Ефимович! — и она снова бросила взгляд за плечо, на этот раз полный благодарности.              Телу Николая. Дмитрий опустился, удобнее устраиваясь на сбитой подушке, и нахмурился, пытаясь вспомнить хоть что-то из того, что рассказала Ольга. Да, он обо всем узнал, когда был у Анастасии. И единственный решил поддержать Феликса (горькая обида напополам с разочарованием кольнула в груди, но сейчас не это было важным, как и боль, эта вечная боль, нарастающая, будто визгливая партия скрипки). Дмитрий не помнил, как добрался до Мойки и что происходило в самом дворце. Но Феликс, револьвер в его руках, выстрел — все это было таким отчетливым. Это был кошмар? Бред лихорадки?              Боже правый, Феликс жив!              От облегчения, ударившего в голову, будто крепчайший коньяк, захотелось заплакать. Жив! Эти глаза, эта улыбка, этот смех! Все осталось. Хоть кто-то остался.              Дмитрий поднял взгляд на Распутина и несмело улыбнулся.       — Спасибо.       Тот в ответ лишь неуловимо изогнул губы и наклонил голову.              — Милая, выйди. Нам бы поговорить, — произнес Распутин, обращаясь к Ольге. От его тона Дмитрию стало не по себе. Приходить в себя под присмотром Лады, холодной и едва ли знакомой, оказалось намного приятнее. И лучше бы она слушала его немощные крики и видела слезы, чем старец, в чьи глаза Дмитрий до сих пор боялся заглядывать. Но волнение исчезло, стоило ему только появиться. Все тело Дмитрия было каким-то прозрачным, эфирным, почти летящим. Эта радость обретения без потери сводила его с ума и не оставляла места ни для чего иного.              Ольга вышла. Распутин занял свое место на стуле у кровати и наклонился ближе к Дмитрию, так что тот мог чувствовать жар его тела и дыхания.              — Как чувствуешь-то себя? — тон его, до этого отстраненный и сдержанный, стал приторно-сладким. Будто Распутин общался с ребенком. Но голос был слишком грубым, чтобы оказаться способным на такие интонации. Дмитрию стало тошно, он постарался улыбнуться.       — Уже лучше.       — И давно с тобой такое? — старец чуть наклонил голову. От его взгляда, сияющего, хитрого, было не скрыться. Будто это его глаза снились Дмитрию, заменяя бесстрастную темноту на бесконечное пространство, наполненное незримым нечто. — Падаешь-то так?              Лада задавала такие же вопросы. Дмитрий сказал, что впервые, потому что не смог вспомнить другого. Но теперь, теперь он знает правильный ответ.              — Нет. Не было никогда. Должно быть, — он сглотнул, потому что слезы снова подступили к горлу, — это нервное. Я никогда не видел…мертвых.       «Особенно близких», — подумал Дмитрий, снова сжимая простынь в кулаке. В мыслях, там, где должно было навсегда врезать в память тело Николая, был совсем другой мертвец. Развороченное белое лицо. Дмитрий дорого бы заплатил за то, чтобы вытравить его из головы.       — Уверен? — Григорий Ефимович наклонился ближе. Почти неприлично близко. Дмитрий едва успел убрать руку прежде, чем его запястья коснулись длинные грубые пальцы. Он сомневался, что Распутин мог бы причинить ему какое-либо зло, но приятного мало.              Как и все в Александровском дворце, Дмитрий был благодарен старцу за помощь Алексею, но о большем просить не хотел. Он и сам не знал, что было в Распутине такого странного и отталкивающего. Девочки доверяли ему. Любили, почти как родного деда. А Дмитрий не мог, хотя и не сумел бы этого объяснить.              — Уверен, — ответил он, замявшись лишь на долю секунды. Сделал вид, что задумался, попытался вспомнить. Распутин, будто не веря, сощурился, но ничего не сказал. Да и не мог. Дмитрий сомневался, что Лада иногда устраивает салоны для всех целителей и делится историями пациентов. А больше рассказать некому. Никто не знал. Кроме Феликса, но он бы уж тем более не стал.                     Боже правый, за последние пятнадцать минут Дмитрий поверил в его смерть и воскрешение и теперь жаждал только одного — встречи. Это был единственный человек, который мог объяснить, что с ним опять произошло. И единственный, кого Дмитрий хотел и был готов поддержать. О Анастасии и Данииле сейчас нет желания и думать. Он разберется с ними позднее.              И еще нужно к Ладе. Она просила зайти, если обморок и потеря памяти повторятся. Что ж, у Дмитрия для нее еще одна новость: кошмары. Уж в этот раз ей придется озвучить диагноз. Узнать бы только, как с ней связаться.              Все эти заботы слишком хорошо спасали, заглушая мысли о Николае. Для скорби время придет потом.              — Сколько я пролежал? — спросил Дмитрий, видя, что уходить Распутин не собирается. Говорить, на счастье, тоже.       — Почти весь день. Стемнело уже, видишь? — он кивнул в сторону окна. Дмитрий предпочел бы более точное время, но пусть так. Значит, около десяти часов. По крайней мере, возникший с минуту назад страх, что он был без сознания более суток, развеялся.       — Тогда я хотел бы лечь спать, — сказал Дмитрий и, облизнув губы, добавил: — И пусть принесут воды.       На самом деле, он не был уверен, что сможет снова уснуть. Его тело молило о небольшой разминке, разум — об отдыхе, а мысли и обрывки минувшего разговора слишком будоражили.              Дмитрий подумал, что очень хочет увидеть Алексея. И еще о том, что ему не хватает Марии. Даже она поняла бы, почему он кинулся к Юсуповым, может, похвалила бы. И точно бы подобрала правильные слова. И провела бы ночь у постели, и Дмитрий бы не боялся закрывать глаза, думая, что липкий сумрак снова утянет его в ту бездну.              Но Марии нет. И с этим придется свыкнуться. Завтра он напишет ей, что Николая не стало, и этим ограничится.              Нет, лучше, «Рокова». Так безопаснее.              — Святой воды, — улыбнулся Распутин и кивнул. — Хорошо. Доброй ночи.       Дмитрий выдавил что-то в ответ и, дождавшись, пока за старцем закроется дверь, вылез из кровати. Ноги держали пока плохо, а в глазах снова потемнело, но до окна добраться удалось. Он сдвинул щеколду, пуская в спальню прохладный ночной воздух и закрыл глаза.              Завтра все точно будет в порядке. Но уместно ли ехать к Юсуповым теперь? Первый шок прошел, в дом потянется бесконечная корреспонденция, полная однообразных соболезнований. И он может оказаться лишь еще одним именем в списке отправителей и визитеров.              Лада должна знать. Но где ее искать? Обращаться к Анастасии? Ведь она, кажется, обо всех осведомлена прекрасно. Но в ней теперь воплощались все неумелые мечты Дмитрия. Разочарование, которое, наверное, сменится принятием через пару недель, было еще слишком сильно. И он не мог не представлять свое несчастное разбитое сердце, стучащее в груди острыми осколками. Это тоже немного поэтично. И Николай бы, наверное, оценил.              Дмитрий вернулся в кровать и закрыл глаза. Как вошел слуга с графином воды и стаканом, он уже не слышал.       

***

      

23 июня 1908 год Российская Империя, Санкт-Петербург

                   Великий князь проспал до полудня, но зато чувствовал себя намного лучше, чем накануне. Голова еще была наполнена приятной дремотой. Еще не проснулись вчерашние воспоминания и мысли, и Дмитрий мог привычно потянуться, потереть глаза и попытаться укрыться одеялом от солнца и подступающей бодрости. Очевидно, его организму сна было достаточно. С каждым ударом сердца разум становился все яснее, возникали все новые и новые мысли. Пока что вполне невинные. Дмитрий перевернулся на другой бок, краем глаза замечая на столике графин и незнакомую ему икону. Поначалу он не придал им значения, потом задумался, а потом все события вчерашнего дня навалились на него всей своей абсурдной жестокостью.              Фокусник у Обловых. Смерть Николая. Трусость друзей. Сон про Феликса и крайне неприятное болезненное пробуждение.              Дмитрий сел, потирая глаза еще усерднее, будто надеясь выдавить из них столь яркие картинки воспоминаний. Не помогло. Они впечатывались лишь глубже. Горло снова сводило болезненным спазмом. И кто-то словно сдавливал ребра.              По крайней мере, это помогло быстро вылезти из кровати и одеться. Простейшая деятельность позволила отвлечься хотя бы от части мыслей. Он выпил стакан воды и прислушался к себе: Дмитрий ничего не ел уже почти сутки, да и тогда, у Обловых едва-едва успел прикоснуться к завтраку, но, как ни странно, не чувствовал себя голодным. Надо было ехать к Ладе. Надо было найти ее.              Дмитрий знал, что день предстоит не самый приятный, но делать нечего. Главное, не встретить никого по пути, меньше всего ему хотелось объясняться, выдерживать расспросы или слушать соболезнования. Впрочем, по сравнению с тем, что переживают и еще будут переживать в течение, пожалуй, пары месяцев Юсуповы, его страдания и прихоти не значат вообще ничего.              Но дворец, конечно же, был полон людьми. Разного рода слуги останавливали Дмитрия на каждом шагу. «Вам лучше?» «Передать что-то Его Величеству?» «Возвращайтесь к себе, я принесу все, что потребуется!» Дмитрий жалел, что не проснулся еще позже. Желательно, глубокой ночью. В его дворце, когда придет время, будет запрещено беспокоиться о хозяевах и гостях больше, чем они сами того пожелают.              С горем пополам Великий князь добрался первым делом до своего камердинера. Он, человек в высшей степени тактичный, выполнил свою работу, не произнеся ни единого лишнего слова, так что Дмитрий даже решил взять его с собой. Во-первых, Жданов поможет, если приступ, что маловероятно, но все же возможно, произойдет снова. А во-вторых, его присутствие лишит необходимости разговаривать с Даниилом, к которому Дмитрий должен был отправиться первым делом. Минутой позже обнаружилось и еще одно преимущество: пока рядом был камердинер, другая прислуга с Великим князем только здоровалась кивком головы.              Итак, они спустились на первый этаж, Дмитрий приказал готовить экипаж и уже был готов выходить, когда услышал позади голос.              — Доброе утро! Никак совсем прошла головушка твоя?       Дмитрий сцепил зубы. Только этого ему не хватало. Интересно, Распутин ночевал в Александровском или так рано приехал? Не из-за него ли?              — Доброе утро, Григорий Ефимович, — он обернулся, пытаясь нацепить на лицо как можно более непринужденную улыбку. — Все хорошо.       — Решили прогуляться? — он метнул взгляд на Жданова и сделал еще один шаг вниз по лестнице. Дмитрий заметил, что он сжимает перила так, как иные сжимают сабли и рапиры.       — Я думаю, мне будет полезно немного проветриться.       Жданов, в общих чертах осведомленный о планах Великого князя, промолчал, не выказывая даже малейших признаков удивления. Дмитрий подумал, что при возможности обязательно наградит его несколькими лишними выходными днями. Но сейчас камердинер был ему необходим смертельно.              — Тогда удачной поездки! — Распутин улыбнулся и, кажется, уже собирался пройти мимо, но вдруг замер прямо перед Великим князем. — Не вспомнилось случайно, случалось ли такое раньше?       Дмитрий решительно мотнул головой.       — Нет, — «нет, не вспомнилось» или «нет, не бывало» уточнять смысла не было. И то, и то — ложь. Не существенно, какую вариацию примет Григорий Ефимович. В любом случае, Дмитрий отчего-то не был уверен, что ему поверили.       — Хорошо. Ты так страдал вчера, бедненький… — у Дмитрия от этого голоса и этих слов свело челюсть. — Позови меня, если снова такое будет. Я хочу посмотреть поближе. Да и тебе полезно о себе самом-то побольше узнать.       — Договорились, Григорий Ефимович, — выдавил Дмитрий как-то слишком по-военному и, пресекая любой шанс на дальнейший диалог, развернулся и покинул дворец. Камердинер поспешил за ним. Вопросов он все еще не задавал.              В пути Дмитрий вспомнил, что в первый вечер, когда он только знакомился со всей компанией, Лемминкэйнен говорил о Распутине. И не совсем лестно. Как быстро все же расползаются слухи… И как быстро меняется мир. Пусть Шульца не было с ними в ту ночь, но он присутствовал незримо — в головах своих друзей и знакомых. Стало быть, двоих из них теперь не стало. Еще двое умерли для Дмитрия. И он не знал, сможет ли смотреть остальным в глаза с прежней доброжелательностью и сможет ли рассказать Феликсу о том, как они отреагировали на его предложение помочь. Не сказать было бы подло, сказать — жестоко. Впрочем, в любом случае с этим стоит повременить. До тех пор Дмитрий уж точно отыщет решение.              Как ни странно, Даниила дома не было. Хотя у Дмитрия не было ни малейшей идеи, где этот человек может быть в разгар душного летнего дня. Оставалось только ехать к Анастасии, но туда ему хотелось еще меньше. И Дмитрий знал, что послать к ней Жданова уже не получится. Он просто не позволит себе этого. Делать нечего. Не караулить же под дверью Даниила: он может не вернуться и до завтрашнего утра.              У дома Обловых Дмитрий сообщил Жданову, что поговорит сам, вышел из экипажа и замер под дверью. Он стоял тут же вчера. Одна нога на первой ступени крыльца, другая — ниже. Над ним был Даниил, приятель, друг, в дверях — дрожащая Анастасия и черная тень пажа за ее спиной. Безмолвного, как сама смерть. Будто это он был вторым дуэлянтом.              Дмитрий чувствовал, что готов вот-вот заплакать. Анастасия. Птица, взращённая в звериной клетке, наполненной отходами и грязной соломой, осмелившаяся мечтать и мыслить. Но не осмелившаяся протянуть руку помощи. Что такого страшного она могла знать, чтобы не посметь просто встать рядом с другом? Что может быть хуже потери брата? Что может быть важнее щедрости и поддержки?              Ответов, разумеется, не было. И не будет.              Дмитрий постучал в дверь. Впустили его, как всегда охотно, даже не спрашивая у хозяев дома. В дверях показалась голова матери: сведенные брови, белые губы — вряд ли она была рада гостям. Но при виде Великого князя женщина расцвела и шагнула навстречу. Разве что объятия не распахнула. Она напоминала шарнирную куклу в руках неумелого лицедея.       — Я прошу прощения за то, что тревожу вас. Мне лишь нужно задать один вопрос Анастасии. Это не займет много времени, — быстро произнес Дмитрий, едва ли не пятясь.       — По поводу вчерашнего, должно быть? — чистое любопытство в голосе. Она даже не пыталась изобразить сочувствие, и искренность эта оказалась на удивление неприятной.       — Да, — Дмитрий сомневался, что Обловы знают о его обмороке. Так что, вероятно, речь шла только о смерти Николая. Не суть важно. Пускаться в объяснения Дмитрий не собирался.       Может, она и хотела спросить что-то ещё, но взгляд Великого князя оказался достаточно сосредоточенным и сердитым. Женщина, кивнув, скрылась в глубине дома.              В те пару минут, что ее не было, Дмитрий успел в красках представить встречу с Анастасией. Думает ли она, как он был зол? Раскаивается ли? И если да, то простит ли Дмитрий её? Ответа он и сам не знал. А ещё он вдруг понял, что совсем забыл, что она тоже скорбит. И эта боль утраты, пожалуй, гораздо сильнее всех размолвок. А Дмитрий не помог ни Феликсу, ни им.              Уже слышались шаги.              Что же, вот как. Дмитрий был в ярости, узнав, что его друзья оставили в беде Феликса, но сам поступал с ними так же. Злился и размышлял о том, как он не правы, просто забыв об их собственной потере. Стыд ударил в голову. Дмитрий чувствовал, как жжет скулы и сводит от неловкости живот. Стало быть, они все хороши. Сложно даже решить, кто хуже.              И все же это были лишь мысли, рациональные, логичные и стройные. А внутри себя, внутри всего остального себя, Дмитрий не мог избавиться от чувства отрешённости. Впрочем, может, время правда решит все проблемы? А пока пусть так.              Анастасия выглядела ужасно. За один день стройность превратилась в нездоровую худобу, изящество — в ломанные и неуверенные жесты. Ее глаза и раньше часто блестели от глубокой тоски, но теперь...это было больше похоже на страх. Волосы собраны небрежно, и лёгкое светлое платье смотрелось саваном на этом сломленном теле.              — Дмитрий Павлович, — она замерла в дверях, не смея сделать следующего шага. Значит, все же стыдно. Или это все тот же страх? Или что-то совсем иное, не дающее ей сделать необходимого и такого простого?       Не кричать же на весь дом. Дмитрий подошёл сам, не здороваясь и не целуя руки, заранее коря себя за эту грубость.       — Я очень спешу, — произнес он неверным голосом. Все происходило как-то очень неправильно. Ему было ясно, что поступать следует иначе, но тело больше не слушалось. Он искал в себе хоть след вчерашнего желания утешить ее на своей груди, но находил только кровь. Повсюду. — Мне нужно видеть Ладу. Где я смогу ее найти?       — Ладу? — лицо Анастасии оживилось удивлением. — Но заче... Я сейчас посмотрю. На ее письмах, должно быть, сохранился адрес.              Она отвернулась, хотела уйти в комнату, но замерла. Опустила голову. Дмитрий подумал, что она вот-вот упадет, и приготовился кинуться вперёд и поддержать. Но стояла Анастасия на удивление твердо. Даже слишком. Скорее, тяжело, как мраморная статуя на деревянном настиле, вдавленная в него с грубой неосторожностью.              — Как Феликс? — пробормотала девушка, заламывая пальцы. Дмитрий почувствовал себя еще более виноватым.       — Я... — стоило ли соврать или сказать правду, которая бы только растревожила сильнее? — Я верю, что он справится.       Анастасия тускло улыбнулась:       — Да, конечно. Он справится.              И она все же ушла. На этот раз ее не было чуть дольше, но зато вернулась она с узкой полосой плотной бумаги, на которой был аккуратной рукой выведен адрес. Дмитрий принял ее с должной благодарностью и, кивнув на прощание, собрался уходить. Он знал, что Анастасии есть, что сказать. Чувствовал это. Но пока что не был готов. Конечно, какая-то далекая часть его естества умоляла остаться и выслушать, но Дмитрий отмахивался от нее как только мог. Он всех выслушает, примет все оправдания — но позже. Сперва надо немного прислушаться к себе. Разнообразия ради.              Великий князь обернулся в дверях и мягко улыбнулся.       — Я буду рад заехать к вам еще раз, как только решу все свои проблемы.       Анастасия от этих слов, казалось, расцвела. Она подалась навстречу и, не находя подходящего ответа, только шумно выдохнула. Выглядело это почему-то умилительно. Дмитрий улыбнулся еще шире и покинул дом.              Жила Лада далеко. На самой окраине Петербурга, чуть южнее Палюстры, на берегу Большой Невы. Дмитрий в тех местах прежде бывал лишь проездом и потому не мог даже примерно представить, что ему искать. Застройка, насколько он помнил, велась не слишком активно, больших особняков, хотя Лада едва ли живет в чем-то таком, не было, а доходные дома по большей части занимали семьи рабочих с Выборгской стороны. Да и в целом район был, как и все окраины, не самым благополучным и приятным. Оставалось только удивляться, неужели Ладе не хватало денег на более приличное жилье.              Впрочем, все это предположения, предрассудки. Дмитрий судил о том, чего практически не видел, лишь бы занять чем-то время в пути и голову. Иначе придут совсем другие мысли, те, которым он точно будет не рад. Например, об улицах, где он гулял с Юсуповыми, о парках, куда водил Анастасию, и ресторанах, что так часто нахваливал Даниил.              Мир в очередной раз покрывался мыльной серой пленкой, низводящей до бессмысленных силуэтов даже чувства, а лошади все бежали и бежали вперед. Время все исправит. У Дмитрия был план, и он мог только надеяться, что все получится. Его целью не было спасти мир или страну, или хотя бы город, но просто прийти в себя. В сущности, уже неплохо.              Лада действительно снимала несколько комнат под чердаком доходного дома. На самой окраине окраины. На сотни метров вокруг не было ни души, и только один экипаж, запряженный единственной раздраженной кобылой, гремел в конце улицы в этой тревожной пыльной тишине.              Дмитрий поднялся по лестнице, невольно прислушиваясь. Это было всего лишь эхо шагов, но порой казалось, что кто-то шумит выше по лестнице, где уже нет квартир. Разве что каморка какого-нибудь студента, мучимого лихорадкой… И в таком случае Великий князь ощущал на себе его злой завистливый взгляд. Волнение последних дней теперь принимало совершенно неожиданные формы. И верно это не несуществующий студент болен, а он сам, раз думает о таком. Впрочем, не потому ли он пришел?              Дмитрий решительно постучал, отворачиваясь от темноты, скалящейся клыками лестницы. Он ожидал, что дверь откроет сама Лада, но, как ни странно, на пороге была незнакомая девушка. Даже девочка, вероятно, младше самого гостя. Дмитрий уже собирался объяснять причину столь неожиданного визита, но ему не дали толком и поздороваться.              — Прошу, прошу! Вы к Ладе? Я предупрежу, она скоро выйдет. Вторая комната, проходите. Садитесь в кресло, пожалуйста. Столько дел, если бы вы знали! Жара летом будет страшная, больных будет еще больше! А куда нам?! Но вам Лада будет рада! Да, сюда. Оставьте шляпу! А, как у нас тесно, прошу прощения, — она, наконец, умолкла, и, скрылась за дверью, оставив Дмитрия одного в гостиной или, скорее, приемной.              Квартира его удивляла. Она действительно не была просторной или роскошно обставленной, но все равно производила впечатление. Простота обстановки была здесь следствием не бедности, а вкуса хозяина. Минимум мебели, но зато полно книг, которые, за нехваткой места в шкафах, заполняли столы, подоконники и даже отставленное в угол кресло. Литература, что поражало и восхищало еще больше, по большей части была научной.              И рядом, вот, например, на потрепанных «Leçons de chimie» Гей-Люссака, деревянные фигурки. Медведи, хищные птицы и животные, которым Дмитрий не знал названия. В вазе на подоконнике, залитом солнцем, стояли засохшие подсолнухи, до странности красивые в своей посмертности.              Дмитрий как раз разглядывал четки, лежащие поверх кипы книг в шкафу, когда дверь за его спиной открылась. Видно, дел и правда было много. Лада держалась намного лучше Анастасии или даже его самого, но и в ее лице легко читались следы усталости и тревоги. Темные следы под глазами, немного растрепанные волосы и взгляд, еще более хмурый, чем обычно.              — Ваше Высочество, — поздоровалась она, осматривая гостя с ног до головы. — Чем обязана?              Дмитрию стало в высшей степени неловко. Зная близость Юсуповых и Лады, стоит предположить, что она вчера осматривала тело покойного Николая. И вряд ли такое легко забыть, даже если ты каждый день врачуешь тела и души. Друг — это всегда нечто особенное. Нечто святое. Оскверненное чьим-то неосмотрительным бесчеловечным жестом.              — Прошу прощения, если я не вовремя. Вы после дня рождения Феликса помогали мне и сказали прийти, если…       — Это повторилось, — Лада с пониманием кивнула. Ну конечно. Если она вчера была у Юсуповых, то и об этом инциденте могла слышать. Должно быть, сложно хранить тайну, когда Великий князь падает в обморок в доме, полном переполошенной прислуги. — Идем.       Она кивнула на дверь кабинета, из которого только что вышла, и вернулась на свое место. Дмитрию оставалось только отправиться следом. Он только теперь понимал, что в самом деле пришел к целительнице, едва ли отличающейся от всех тех, что так популярны в надушенных приторным ароматом роз салонах. И все же Ладе верили Юсуповы. А Дмитрий верил им. Да и в остальном она отличалась от тех лиц, которых, увидев однажды, не хотелось видеть больше никогда. Серьезна, сдержана, даже аскетична…              И сейчас Лада вынесет свой вердикт. Об этом Дмитрий тоже не думал все это время, а теперь от волнения кусал губы. Это что-то смертельное? Малоизученное? Приступы будут учащаться? Дмитрий сделал ровно три шага — полтора, чтобы дойти до двери, и еще полтора, чтобы занять кресло перед столом Лады, и за это время он детально представил сотни вариантов своих мучений и пару сцен трагической гибели.              Вот только умирать сейчас совсем непозволительно. Он не может принести еще больше боли. Не сейчас.              Лада быстро осмотрела лицо Дмитрия, заглянула в глаза, взяла за руку, прощупывая пульс, и утвердительно кивнула. Видно, самой себе. Потом она попросила его подробнее рассказать, как все произошло, и Дмитрий вынужден был послушаться. Переворачивать все в памяти в очередной раз было мучительно. Перед глазами снова стояло одно и то же. Безумный сон, вытеснивший из его головы пошлость жизни. Он отвернулся, впиваясь взглядом в спокойный пейзаж, запертый в деревянную рамку.              — И еще мне снились кошмары. В прошлый раз такого не было.       — Кошмары? — казалось, Лада несколько удивилась. Дмитрия это почему-то позабавило, но веселость была, очевидно, скорее нервной, болезненной. — Вы запомнили что-нибудь? — она села за свой стол и сцепила руки. — Сможете рассказать?       — Да, — он неуверенно кивнул и закусил губу. Картина стала еще ярче. Этот кроваво-красный теперь мерещился ему в каждой тени. — Я…я уже сказал, что не помню, как заходил к Николаю. Вместо этого мне снилось, что Лемминкэйнен проводил меня в кабинет Феликса и я пытался его утешить, но он был…сам не свой. Будто сумасшедший. На столе лежал револьвер Николая, Феликс в какой-то момент взял его, будто играл с ним, а потом… — Дмитрий задержал дыхание, все еще не веря, что произносит это. И еще ему казалось, что облеченные в слова эти видения прорастут в реальность, что вот-вот грянет выстрел. — Он застрелился.       Лада поморщилась, но ни изумления, ни даже испуга на ее лице не было. И Дмитрия это успокоило. Сны — это всего лишь сны, не так ли?       — Когда я очнулся, я был уверен, что это произошло на самом деле. И еще я видел глаза! Это было уже в Царском, я лежал, я знал, что должен очнуться и прийти в себя, но не мог. И я повсюду видел следящие за мной глаза. Это, конечно, не так страшно, но тогда во мне все просто сгорало от этого взгляда.       — Но сейчас ничего нет, — Лада одобряюще улыбнулась. — Вы проснулись, Дмитрий Павлович.       — Да, только, — он хмыкнул и покачал головой, — все равно как в кошмаре. Николай мертв, Феликс, должно быть, страдает еще сильнее, чем если бы тоже умер. И я хочу помочь, но не знаю, как, и… Простите, — Дмитрий зажмурился, потирая глаза кончиками пальцев. От слез неприятно жгло глаза. — Я не знаю, что на меня нашло. Простите.       — Вы просто устали. Как и все мы. Я понимаю, как кощунственно это прозвучит, но мы должны продолжать жить. И для скорби, и для радости есть свое время. Нам нужно уважить Николая должной печалью, но не задерживать ни его, ни себя в этом состоянии.       Дмитрий растерянно кивнул:       — Он бы не хотел, чтобы мы слишком долго скорбели. Он бы…вообще не хотел наших слез, да?       — Конечно.              От голоса Лады, уверенного и тихого, становилось спокойнее. В воздухе пахло травами, было светло, и если закрыть глаза, то можно представить простирающийся до горизонта лес в полуденный час. И Дмитрий рад бы обмануться столь нежной иллюзией, но, увы, именно сейчас он слишком остро чувствовал реальность. От окна тянуло не теплом, а просто зноем. Он вздохнул, прогоняя морок, и снова посмотрел на девушку.              — Так вы знаете, что со мной? Почему это происходит?       Лада поджала губы. Дмитрий подумал, что смертельный диагноз, должно быть, ставят именно с таким видом и никак иначе. Сквозь боль и жалость нужно предупредить о неотвратимом, разбив чьи-то мечты и надежды. Таков долг профессии. Пути назад нет.              Дмитрий был в ужасе.              — Ваше Высочество, — Лада, видя его страх, снова мягко улыбнулась, — я уже говорила вам тогда и повторю сейчас. Никакой угрозы для вашего здоровья...       — Но это происходит! И вы просили меня уведомить вас, если это повторится! — Дмитрий невольно подался вперёд. — Значит, что-то есть? Что?       Лада помотала головой, продолжая с силой сжимать и без того тонкие губы. Казалось, они вовсе исчезли с ее лица, какого-то до жуткого пустого и такого же аскетичного, как и ее жилище.       — И в тот день, и вчера имели место эмоциональные потрясения, так что...       Дмитрий замотал головой:       — Я хочу знать правду, Лада. Я имею на это право!       Хоть где-то остаться без тайны. Хоть где-то дойти до конца. И дело было уже не в здоровье, он верил, что, будь дело серьезное, Лада бы не стала молчать, а в принципе и усталости. Ему хватило тайн сполна. Одна из них уже убила человека, и он не даст еще хоть чему-то подобному предать себя. Пускай, пускай Юсуповы хранят свои многовековые секреты, но знать о себе он точно должен. Может, у них в подвалах хранится краденое золото монгольских ханов — черт с ним, но какую тайну можно выдумать из здоровья Великого князя?              — Дмитрий Павлович, вы просто переутомились. Как тогда, так и вчера. В этом нет ничего необычного…       — Есть! Будь это переутомление, никто бы не допрашивал меня так детально и никто бы не вел себя так странно: ни вы, ни Распутин!       — Распутин? — Лада замерла, а потом вдруг подалась вперед, еще более хмурая, чем прежде.       Дмитрий как можно небрежнее пожал плечами:       — Мне сказали, что врачи не могли привести меня в чувства, так что во дворце меня поручили ему. Он...молился, когда я очнулся.       Лада кивнула, но ответ ей, судя по выражению лица, по-прежнему мрачному, не понравился. Дмитрий же чувствовал, что распаляется еще больше. Какая разница, кто сидел у его кровати, когда он пришел в себя, если неизвестно главное: почему он вообще потерял сознание? Переутомление — не редкая история, и о ней не шепчутся за закрытыми дверями.              И Дмитрий бы выплеснул весь свой гнев, если бы только в глубине души не понимал, что Лада права. Может, не в том, как неловко уходит от ответа, но в том, что он действительно чертовски устал. Последние полгода он все бежал куда-то то от сестры, то, ради нее, наперегонки со временем, то одно, то другое… И вдруг, словно на финише свисток в честь победителя, выстрел.              Меньше всего хотелось ссориться. Терять еще одного человека. Если это действительно не смертельно, Дмитрий вернется к этому разговору позже. Или, это было смешно, но почему бы не попробовать обратиться к Распутину? Он точно окажется разговорчивее. А пока им всем надо остановиться. Им всем.              Дмитрий встал, поправил сюртук и неловко опустил руки.              — Значит, я пойду?              Лада встала следом, обошла стол, Дмитрий заметил, как ее рука в каком-то нервном порыве потянулась к деревянному кулону на шее, и кивнула.              — Спасибо, что зашли, Дмитрий Павлович.       В ответ он неловко изогнул губы и подумал, что только зря потратил время. И свое, и Лады, и всех людей, которых потревожил сегодня.              — Можно задать последний вопрос?       — Конечно, — Лада чуть улыбнулась. Дмитрий мысленно ухмыльнулся: должно быть, она боялась, что он снова начнет выспрашивать про свои обмороки. Но это уже действительно интересовало его меньше. Срочными были совсем другие вопросы.       — Я смогу заехать на Мойку? Вчера я, кажется, так и не смог высказать Юсуповым никаких слов сочувствия, а теперь не знаю, будет ли это уместно.       — Боюсь, вы правы. Их дом всегда был достаточно закрытым местом, и даже то, как вы приехали туда вчера, было достаточно…опрометчиво. Вас вряд ли прогонят, если вы приедете сегодня, но, мой вам совет, лучше этого не делать. И не пишите писем, их и без того будет достаточно, — Дмитрий понимающе кивнул: он прекрасно представлял себе масштабы этой траурной корреспонденции, такой черствой и формальной, придуманной будто в насмешку над всем святым. — Дождитесь похорон, я уверена, вас позовут.              Дмитрий поблагодарил Ладу и, чуть не столкнувшись в дверях гостиной с ее служанкой, покинул квартиру. Лада тоже, пусть и мягко, осудила его поступок. Может, действительно это он дурак, а не Даниил и не Анастасия? И, может, стоило бы извиниться? Дмитрий в последний раз оглянулся на дом, неказистый, желтый, с непрозрачными от грязи окнами первого этажа, и сел в экипаж.              Может быть. Он напишет им завтра. И будет благодарен, если его не станут осуждать вновь.