Из света и тени

Все видимое нами — Только отблеск… Владимир Соловьев

      

Июль 1908 год Российская Империя, Москва

             В день именин Феликса, шестого июля, Дмитрий прибыл в Ильинское. Елизавета Федоровна, как и он, была приглашена на похороны. Последнее время тетя проводила все больше времени в организованной ею обители в Москве, но всякий раз приезжала в имение ради бывших подопечных, когда они возвращались из столицы в старый дом, еще недавно служивший им единственным приютом. Теперь, впрочем, из любимых детей приехал только младший брат. Да и повода хуже не сыскать.              Похороны были назначены на восьмое число, после Дмитрий, согласно письму Феликса, был приглашен погостить в Архангельском лишний день. Он был достаточно скуп в выражениях, но Дмитрию, к собственному стыду, было приятно думать, что кто-то нуждается в его компании и его словах. Что он может кому-то помочь. Это было так кощунственно и даже алчно, что он, лишь бы не думать об этом, в один момент подумал и вовсе отказаться, но потом с необычайной горечью подумал: что, если Феликс не предлагает, а просит? И тогда отказ был бы глупой жестокостью, а не попыткой спасти честь и нравственность.              Так что в Ильинском Дмитрию предстояло провести чуть больше дня. Он боялся, что без Марии даже эти считанные часы превратятся в муку, но, как ни странно, почти впервые открыл для себя компанию Елизаветы Федоровны. Дни стояли необычно прохладные для лета, так что почти все время они провели во дворце, разговаривая о прошлом и Юсуповых. Дмитрий лишь теперь с удивлением узнавал, что тетя и ее ныне покойный муж не только знали их, но и часто и достаточно тесно общались. Юсуповы нередко приезжали сюда, в Ильинское, особенно раньше, и даже были на похоронах Сергея Александровича. Дмитрий припоминал, что, кажется, действительно впервые увидел Феликса и Николая именно в тот день, но как-то мельком, издалека, так что он уже не был уверен, что это взаправду было, а не придумалось случайно под вой ветра да мелодичный голос тети Эллы.              И тем более неприятной становилась та встреча, в феврале, и тот гость… Вспоминая о нем, Дмитрий невольно оглядывался, будто ждал, что он все еще наблюдает за ним из самого темного угла и ждет, пока Великий князь согласится стать подлым шпионом, разносчиком сплетен и слухов. И все случилось в этом доме, который, значит, мог знать Юсуповых совсем детьми. Такими, какими еще недавно были и Дмитрий с Марией.              Какая подлость.              — Николай всегда был особенным? — спросил Дмитрий, отворачиваясь от окна. На улице бушевал ветер, деревья гнулись, дрожа между вечерним небом и темной землей, и виднелся силуэт садовника. Он надеялся закончить свою работу прежде, чем разразится буря, но первые капли уже стучали по карнизу, значит, и ливень начнется уже вот-вот. Не всем планам суждено сбываться.              Елизавета Федоровна допила чай, вытерла губы салфеткой, вздохнула, вставая с места.       — Мы не виделись с того дня, — сказала она, осторожно подходя со спины. — Он действительно всегда держался в стороне. Мне кажется, ему никогда не было интересно с нами.       «А со мной было», — подумал Дмитрий, чувствуя горечь на языке. Столько раз он видел и слышал, как Николай доверялся ему. И никогда не мог ответить взаимностью. Они были такими разными. Николай вообще для всех казался «разным». И как болезненно, должно быть, текла его жизнь. Впрочем, не болезненнее, чем смерть.       — Феликс говорил, что Николаю было легче с теми, кто был готов его слушать.       — Может и так.       — Вы, наверное, знали его совсем ребенком? — Дмитрий обернулся, ловя печальный, несколько растерянный взгляд тети. Она улыбнулась.       — Юсуповы познакомились с нами гораздо раньше, чем показали себя Государю и моей сестре. Я не могу знать, почему они сделали такой выбор, но полагаю, что это надо расценивать, как знак доверия и как оказанную честь.       Дмитрий понимающе кивнул. Он столько раз думал о том, насколько Юсуповы приблизили его к себе, теша самолюбие и гордыню, но до недавного времени не смел и предположить, какую ответственность на него возложили. Сами имена его друзей были почти легендой, которую стоило хранить в самой глубине своего сердца и которой надлежало умереть с последним его ударом. Ни больше, ни меньше. Его долгом было хранить молчание и оберегать чужой секрет, даром, что он не понимал его смысла. Это, быть может, еще придет.              Дмитрий улыбнулся.       — Я рад, что могу обсудить это с вами.       Елизавета Федоровна прикрыла глаза, беззвучно выражая согласие, и посмотрела за его спину, в окно. Дождь так и не вошел в полную силу, но все стекло было расчерчено косыми линиями первых капель.       — Юсуповы не всем раскрываются с одинаковой стороны, Дмитрий. И даже говоря о них с теми, кого ты считаешь их друзьями, не торопись заглядывать слишком глубоко. Быть может, у них не так много секретов, но каждый из них достоин уважения.       — Простите, — Дмитрий смутился. Неужели он успел сказать что-то лишнее? Тетя не знала про Рокова? Или он выдал какой-то секрет раньше, когда, не слишком задумываясь о собственных словах, задавал вопросы, перебивая ее стройный рассказ? К счастью, ответ нашелся сам собой.       — Ничего, — она снова улыбнулась и вернулась на свое место за столиком, — со мной ты действительно можешь быть спокоен, я лишь хотела предупредить тебя.       — Конечно. Благодарю.              «Она знает обо мне все». Дмитрий содрогнулся и, считая разговор оконченным, извинился и поднялся на второй этаж. В тишине, нарушаемой лишь шумом бушующей природы, думалось лучше. Он вышел на балкон, облокотился на балюстраду и закрыл глаза. Тяжелые капли ударялись о щеки и нос. Голос Николая стучал у него в висках, то ли обвиняя, то ли прощаясь. Последняя встреча назначена на завтра.              По просьбе Дмитрия они приехали в Архангельское чуть раньше назначенного времени. Елизавета Федоровна не стала ни возражать, ни задавать вопросов, за что Дмитрий мог лишь поблагодарить ее. В противном случае он не сумел бы ответить. Просто что-то внутри него горело, умоляло поторопиться и не терять ни одной лишней минуты, и он решил покориться этому странному очевидно бессмысленному предчувствию.              На территории имения было тихо. На въезде их встретили, попросили представиться, заглянули в лица, переговорили с кучером и пустили дальше. Дмитрий бы не удивился, если бы их начали обыскивать, как арестантов, но долговязые стражи, нанятые на работу будто не из-за силы, а из-за проницательных светлых глаз, только осмотрели их. С другими гостями, надо думать, поступали менее аккуратно. Если, конечно, другие гости были.              Во всем парке, окружавшем усадьбу, не было видно ни души. Сновали только темные силуэты прислуги, такой бесшумной, что казалось, будто это движутся, прячась от солнца, тени деревьев. Даже шаги их собственных лошадей тонули в этой зловещей тишине. Пели птицы. Но и этот звук был будто бы неестественным, искаженным и совсем тихим. Будто уши сами его придумали, чтобы заполнить хоть чем-то непривычный вакуум.              Экипаж заехал во внутренний двор, кучер поспешил открыть двери, и Дмитрий видел, что он тоже растерян и сбит с толку тяжелой атмосферой этого места. Архангельское. Как светло и легко становилось на душе при одном упоминании этого слова. И как мрачно было теперь. Словно сам дух смерти намертво въелся в каждый камень и каждую печальную маску спящих статуй.              Дмитрий оглядывался по сторонам и смотрел на тетю, надеясь, что хотя бы она представляет, куда им следует идти. Они приехали раньше на полтора часа, и потому ни одна живая душа не вышла им навстречу.              Или…              — Дмитрий Павлович, Елизавета Федоровна! — в тени колоннады зашевелилась фигура. Она легко сбежала по лестнице, и Дмитрий, он даже не думал, что будет настолько рад, невольно улыбнулся: Феликс Юсупов был, разумеется, жив, вполне здоров и почти похож на себя прежнего.       Они обменялись формальными приветствиями, Феликс дал несколько указаний кучеру, и он снова запрыгнул на козлы.       — Вы рано.       — Это моя вина, — отозвался Дмитрий, все еще не находя объяснений своему решению. Но Феликсу, похоже, они были не нужны. Он ограничился коротким чуть удивленным взглядом и тут же кивнул.       — Тогда позвольте я провожу вас в дом. Елизавета Федоровна, вы, должно быть, хотели бы видеть матушку? — дождавшись сдержанного согласия, выраженного одним лишь жестом и взглядом, он вежливо улыбнулся. — Тогда вам, Дмитрий Павлович, я покажу вашу комнату. Прошу.              Еще никогда их общение не было столь сухим и отстранённым. Сам голос Феликса, его тон, его сдержанность словно отталкивали, призывали держать дистанцию. И Дмитрий хотел бы верить, что все дело в присутствии Великой княгини, а не в горе, которое Юсуповы продолжали переживать каждый день и час.              И не в том, что секрет Дмитрия, их первую и последнюю с Николаем тихую тайну уже раскрыли.              Дмитрий смотрел на Феликса со спины, потому что тот с деланой бодростью быстро вел их по дворцу, и искал в нем черты своего друга. Человека, который всегда был так решителен и весел, в котором было столько возмутительного и смелого, что голова шла кругом. А теперь все эти формальности… Дмитрий вспоминал свой мучительный кошмар, почти видел пятна крови на фраке и молил Бога только о том, что это не оказалось правдой. Пусть метафорической, но правдой, жестокой и непоправимой.              В непрерываемом молчании они дошли до прикрытых белых дверей. Сквозь небольшую щель виднелась небольшая гостиная, окна которой были расположены в торцевой части дома, за ними — только зеленеющий лес, простирающийся на километры вокруг.              — Матушке сейчас нездоровится, — произнес Феликс, понизив голос, — однако вас, я думаю, она всегда будет рада видеть.       С этими словами он аккуратно приоткрыл дверь, пропуская Елизавету Федоровну и наклонил голову, будто услужливый паж. В знак благодарности она кивнула, сделала шаг, но уже на пороге обернулась. На ее губах играла слабая, практически вымученная улыбка.       — Я рада видеть тебя в добром здравии, Феликс.       Он мрачно усмехнулся и утвердительно качнул головой.       — Я вас тоже.       Великая княгиня шагнула в комнату, и Феликс тщательно прикрыл за ней дверь, так что зазвучавшие голоса были пусть и по-прежнему слышными, но приглушенными. Не разобрать ни слова. Стоит полагать, из комнаты разговоры в коридоре тоже не подслушать, и потому теперь они остались наедине.              Дмитрий выдохнул, пряча взгляд. Ему было неловко, стыдно: за сегодняшнюю свою прихоть, за неудачный визит в день смерти Николая, за саму эту смерть и просто за то, что он все еще жив, иногда улыбается и смеется. И за то, что он так ждет, что Феликс станет прежним, озорным, беззаботным. Собой. Но его лицо, отмеченное безупречно вежливым добродушием, как родимым пятном, оставалось прежним.              — Нам с вами дальше, Ваше Высочество.              Феликс все так же молчит. Его шаги кажутся зловещими в тишине особняка. Он напоминает скользящую по стенам тень, исхудавшую и еще более бледную, чем обычно. Дмитрий был уверен, что и кожа его стала холоднее. Холоднее стали и льда.              — Ваши вещи скоро доставят, — бросил Феликс через плечо. Дмитрий понимающе кивнул, хоть этого никто и не видел.       Минутой позже они вошли в небольшую, но хорошо мебелированную спальню. Окна выходили на разбитый перед домом сад, где сейчас было совсем пусто, пожалуй, в лучшие дни одно наслаждение гулять там в окружении света и ароматов цветов. По стенам висели картины, но все то же: пейзажи, не вызывающие сильных эмоций. Их целью было занять пустое пространство, а не взбудоражить гостя перед отходом ко сну. В целом, уютно. Великий князь, как будущий военный вообще не был излишне требователен.              Дмитрий обернулся на Феликса, боясь, что он теперь уйдет. Это будет, конечно, правильно, наверняка у него еще множество дел, но…              На счастье, Феликс никуда не собирался. Он краем глаза наблюдал за Дмитрием, осматривающим свою комнату, и посматривал на часы. Вряд ли он в самом деле куда-то торопился, скорее, искал, чем занять глаза и руки, не зная, что делать с заявившимся так рано гостем. Наверное, первым делом стоило еще раз поблагодарить за приглашение погостить и за комнату. И Дмитрий уже было открыл рот, когда Феликс, развернувшись к нему спиной, произнес:       — Напрасно вы тогда приехали, Дмитрий Павлович.       — Я никак не думал, что так выйдет! — Дмитрий бросился за ним по коридору, не прикрыв даже дверь. Он поравнялся с Феликсом и только теперь разглядел его в профиль. Заострившиеся черты приводили в ужас.       — Никто не думал, — Феликс искоса взглянул на него и ухмыльнулся. — Вы чертовски непослушны, Великий князь.       Дмитрий опешил, а Феликс заговорил снова, и в голосе его, не лишенном извечной легкости и мелодичности, звучала не терпящая возражений сталь:       — Сколько раз нужно повторять, что наш дом не проходной двор? Врываться только потому, что вам этого захотелось, не следует никогда. И будет хорошо, если впредь вы воздержитесь от подобных…порывов.       — Но…!       — Я знаю, что вы хотели, как лучше, — перебил Феликс, махнув рукой. — Но я говорил и говорю в последний раз: не стоит. Вход — по приглашениям, когда вас ждут, и никак иначе. Кстати, те, кто был ответственен за безопасность дворца в то утро, уже поплатились. Так что если вам не жалко себя и если вы плевать хотели на принципы нашей семьи, то пожалейте хотя бы их. Иначе нам придется расстаться.              Дмитрий опустил голову, давя в себе приступ злости. Конечно, у Юсуповых могли быть свои «принципы», но что плохого в том, что он захотел их поддержать? Что страшного могло произойти? Впрочем, если так отчитывают всех и каждого, то он теперь понимал, чего так испугались их друзья. Понимал, но принять пока не мог. Если бы только знать, что этого обморока не будет, Дмитрий бы снова повторил то, что сделал тогда, не колеблясь ни минуты. Все было бы иначе, все было бы лучше.              — Дмитрий Павлович, — Феликс, видно, прекрасно различая эту борьбу и чувство раздражения за опущенными веками, мягко коснулся его плеча. — Я хочу вам доверять. Но доверие не происходит из ниоткуда. Вы должны дать мне повод.       «А почему я должен доверять тебе? И всем твоим тайнам?» — горько подумал Дмитрий, а в слух выдавил только:       — Хорошо. Простите меня.              Не ссориться же с Феликсом прямо здесь и сейчас. На пороге погребения его брата. По правде, Дмитрий понимал, что не имел права злиться. У Феликса траур, и все внутри него горит, умирая вслед за Николаем, в таком состоянии не так-то просто следить за словами и подбирать выражения. Все силы сосредоточены в эпицентре этой ноющей боли, и тратить их на что-то другое — просто самоубийство. А у Феликса и так было полно забот. Дмитрий не мог и представить, сколько взвалилось на него в одночасье. Все самое страшное и без того читалось в изможденном лице.              Время лишает памяти и тем заживляет раны. И оставалось только гадать, как много его потребуется, чтобы облегчить муки этой семьи. Увы, но даже столетие едва ли способно начисто стереть из чьей-то жизни сына или брата. Это Дмитрий понимал тоже. И все же, рано или поздно, должно стать хоть немного легче. И он клялся себе, что сделает все, лишь бы приблизить этот момент: ради себя и ради Феликса.              Без разговоров, в зловещем молчании они снова вышли на улицу. Феликс указал рукой в сторону, коротко пояснив, где будет захоронен Николай, и двинулся в противоположном направлении.       — Скорее всего, я останусь в Москве на какое-то время, — сказал он, по-прежнему не глядя на Дмитрия. Тот, чтобы не кивать вновь, бессмысленно и даже жалко, как кукла, выдавил нечленораздельный звук, означающий, верно, что он услышал и принял информацию. Слышать это было неприятно и печально, но, в целом, он не был удивлен. Желание побыть как можно дольше рядом с Николаем, пусть даже с его могилой, вполне естественно. Дмитрию оно было знакомо. Он бы и сам задержался хоть на несколько дней, но пообещал вернуться в Петербург уже через день после похорон. Его ждали свои дела. Привычная размеренная светская жизнь. К которой надолго примешается привкус горечи.              — Вечером мне нужно будет представить вам одного человека. Надеюсь, вы не против, — продолжал Феликс, и Дмитрию снова оставалось лишь соглашаться. Не мог же он ответить «нет, не хочу». Хотя сама формулировка его несколько удивляла. Да и почему вечером? Разве, кроме Великого князя, в Архангельском останутся другие гости?              Вдалеке, за несколькими рядами деревьев, послышался грохот колес. Феликс обернулся в ту сторону и неожиданно, будто вспомнив что-то чрезвычайно важное, вскинул голову.       — Анастасии, кстати, не будет. Ее родители решили, что присутствовать на похоронах дуэлянта — это худшее развлечение для незамужней девушки. Дурной тон и пустая трата времени, — он горько улыбнулся, прикрывая глаза. — Это цитата.       Дмитрию казалось, что он видит, как Феликс изнутри кровоточит, произнося эти слова. И еще он вдруг понял, что за все это время так и не сказал ничего сочувственного.              — Феликс, мне правда жаль…       — Вы про Анастасию? — он изумился. И это изумление оказалось самой живой эмоцией из всех, что он выказывал за последнее время.       — Нет, вовсе нет, — Дмитрий помотал головой, словно отгоняя образ этой девушки. История, конечно, печальна, но ничего не попишешь. Все это потом, и все это — жизнь, такая несущественная по сравнению с этой минутой утраты, балансировкой на краю могилы. Лишь пока что чужой. — Я про Николая. Я, — он вспомнил слова из своего сна и болезненно поджал губы, — знаю, он не должен был умирать так рано. Не мог.       Феликс хмыкнул и отвернулся, даже не пытаясь скрыть дурной игры в надменность.       — Вы ведь встречались с ним накануне, не так ли?              Сердце Дмитрия пропустило удар. Трусливый липкий страх стиснул ребра. Так значит, Феликс все знает. Знает, что был человек, способный предупредить трагедию. И не сделавший ничего. И знает то, что этот человек всегда был рядом, неуклюже притворяясь верным другом.              — Да.       Феликс зажмурился, не поворачивая головы.       — Это хорошо. Значит, перед смертью он был услышан.       — Феликс, он просил меня…       — Это неважно, — он шумно выдохнул и посмотрел на Дмитрия. В глазах, обычно лукавых, как у самого черта, стояли непрошенные пустые слезы. В них уже не было злой боли, когда хочется обвинять всех вокруг и отчаянно искать выход из жуткого ночного кошмара, только странная привычка. Будто по-другому уже просто нельзя. Разучились. — Я говорил вам, Дмитрий Павлович, вы стали для него лучшим собеседником за последнее время. Боже! — он горько рассмеялся (и это слишком сильно напоминало безумный смех из проклятого сна). — Даже если бы вы лично были его секундантом, я все равно был бы рад тому, что рядом с ним в последние часы оказался кто-то столь для него важный.              Дышать стало труднее. Воздух вдруг оказался обжигающе горьким, и даже ловить его дрожащими губами получалось худо. Дыра с рваными окровавленными краями, что едва-едва начала зарастать, раскрылась, пульсируя в груди все отравляющей чернотой.              — Я учился понимать его всю жизнь: слушал, поддерживал, но в самом важном и сокровенном так и не стал ему другом. Наверное, — Феликс пожал плечами, — наверное, потому что я был просто членом семьи. Это…всегда немного сложнее, правда?              Правда. Дмитрий чувствовал, что заплакал бы тоже, если бы посмел произнести хоть слово. Вместо этого он снова лишь кивнул да так и замер, прижав подбородок к груди.              — Надо возвращаться, — Феликс достал из кармана платок, быстро коснулся им глаз и скул и повернулся на каблуках, — время подходит.               Весь оставшийся день был расписан по минутам, из-за чего возникало ощущение затянутой формальности. Дмитрий заглядывал в чужие лица, по большей части незнакомые, и видел одну и ту же печать печали. Но разобрать, искренняя ли она, не мог. Кто-то переговаривался, кто-то стоял молча, опустив голову. Среди таких был и Даниил — в стороне от всех, похожий скорее на Черного человека, чем на молодого прожигателя жизни. Смерть действительно преображает людей. Особенно чужая. Зинаида Юсупова, которую Дмитрию прежде видел всего пару раз, совсем ослабла и стояла, опираясь на руку своего мужа. Ещё дальше Дмитрий разглядел Поленьку, но держалась она настолько обособленно, что можно было бы предположить, что она просто проходила мимо и остановилась, случайно заинтересованная скоплением людей.              «Я обещал помочь Николаю сбежать с его любовницей», — думал Дмитрий. И никто больше об этом не знал. Все вокруг видели в нем друга, такого же, как они, скорбного, разбитого. И никто не знал, что он их предал. Феликс был близок к правде, но вряд ли догадывался. Дмитрий расскажет ему, обязательно расскажет. Когда будет лучшее время.              В течение всего дня самой подвижной фигурой оставался Лемминкэйнен, но даже в нем читалось непоправимое. Он был мрачен, передвигался между гостями уродливой угрожающей скалой и, Дмитрий отметил это с удивлением, сторонился Феликса.              Дмитрий рассматривал людей. Это было во всяком случае проще, чем смотреть на гроб, и без того приковывающий всеобщее внимание. Это последняя точка, та черта, за которой никакое отрицание уже не имеет смысла. Ещё утром Дмитрий мог смеяться и презирать свою наивную человечность, ещё час назад он мог отрицать смерть вообще и убийство Николая в частности. Теперь все это было просто глупо.              Через пару часов все начали разъезжаться. Дмитрий хотел проводить Елизавету Федоровну, но это, похоже, и так поручили Феликсу, так что он был бы просто лишним. Они попрощались на пороге дома и разошлись: тетя осталась ждать Юсупова, который обещал проведать мать и спуститься, а Дмитрий отправился на поиски Даниила. Он ни за что бы не признался ни себе, ни кому-то бы ни было в том, что соскучился по этому неугомонному и беспорядочному недоразумению, да и впрочем, может, оно и в самом деле было не так. Но сейчас Дмитрий чувствовал, что ему необходимо увидеть Даниила, и от нечего делать покорялся этому голосу, не в первый раз за день диктующему всякие безрассудства. В противном случае ему бы пришлось в одиночестве сидеть в спальне, и тревожные мысли свели бы его с ума еще до наступления сумерек.              Внутренний двор был полон экипажей и людей, что всегда ведет к шуму и суете. Даже если эти люди только что хоронили своего друга. Дмитрий, морщась от звуков, которые в такой атмосфере были просто аморальны и противоестественны, поискал глазами Даниила. Однако вместо него он вдруг наткнулся взглядом на совершенно другое юное создание.              Дмитрий прежде и не предполагал, что способен настолько сильно сострадать. Вся прежняя боль показалась несущественной, почти глупой по сравнению с тем, что он испытал, взглянув в лицо Поленьки. Она не плакала и словно вовсе не мучилась ни скорбью, ни утратой, но что-то в ее широко распахнутых глазах заставляло задерживать дыхание от ужаса. Будто эти глаза видели куда больше, чем тело любимого.              Вокруг суетились люди. Первые экипажи уже покидали двор: громыхали колеса, ржали лошади, что-то стучало, скрипело, так что имение мало чем отличалось от небольшого вокзала, стоит лишь закрыть глаза… А Поленька стояла. Как и Великий князь, она лишь наблюдала со стороны. Она была гостьей, но не в Архангельском, нет, конечно, нет, а во всей этой жизни. Вместо самой яркой и живой из всех виденных Дмитрием девушек, эти похороны посетил призрак. Серое платье, на рукавах растянутое, такие носят работницы фабрик. Или, по крайней мере, такими они рисуются воображением. Неуместные, натянутые на болезненно тонкие руки перчатки. Быть может, на них ушли последние сбережения: перчатки, правда, были хороши, но в сочетании со всем прочим смотрелись броско и дико. Волосы собраны, и каждая острая черта черепа оголилась: скулы, сухие обветренные губы, впавшие глаза. Запачканные грязью туфельки и колье. Боже правый, настоящее серебряное колье, потускневшее и исцарапанное.              Дмитрий пересек двор, слушая только биение своего перепуганного сердца. И от каждого удара ему хотелось кричать и рвать грудь, лишь бы добраться до источника боли.              Вот только источник стоял прямо напротив. Следил за приближением Дмитрия невидящим взглядом и будто бы слабо улыбался. Впрочем, может статься, губы дрожали просто так, от холода или волнения, если только мертвые еще способны на подобные чувства.              — Великий князь, — проскрипела Поленька. Ее голос напоминал движение ржавого ножа по древесине. Он срывался, каждый звук был новым: то хриплым, то пугающе звонким, то вдруг начинал сипеть, как у прокуренного и пропитого бродяги.       Дмитрию стало холодно. Он смотрел на девушку, на человека, а видел только искореженный облик. Хотелось закрыть глаза, заткнуть уши, а лучше сбежать. А лучше кинуться на гроб, отрывая крышу и кричать, кричать, кричать: ведь похоронили не того! Мертвец все это время был среди них, неподвижный, глухой к словам, немой к любому вопросу!              — Мне очень жаль, — так же тихо ответил Великий князь. За спиной он все же услышал голос Даниила: он снова смеялся, пусть и совершенно не громко, с какой-то девушкой. Такое трудно перепутать. Дмитрий всего на секунду представил, как за его спиной развеваются полы новенького черного сюртука, как он целует тонкие женские пальчики, как изящно протягивает свою визитку и складывает губы в картинной игривой улыбке.              Есть вещи, которые остаются неизменны, что бы ни делали с ними жизнь и смерть.              И это почему-то успокаивало.              Дмитрий набрал полную грудь прохладного воздуха и снова вгляделся в лицо Поленьки. Оно не стало живее, но теперь уже не казалось настолько пугающе неправильным.              — Скажите, если я смогу вам хоть чем-нибудь помочь, я… — какая глупость. Стоило хотя бы постараться сказать что-то менее абсурдное, а впрочем… Вряд ли для этой девушки имели смысл хоть какие-то слова.       Она медленно открыла рот, словно каждое слово приносило ей боль, и коснулась губ языком. Они так и остались сухими.       — Ничем, Великий князь.       — Я сочувствую, я… Я действительно не знаю, что вы чувствуете, — Дмитрий сцепил руки за спиной, жмурясь. — Если бы я только знал, я бы точно остановил и…       — Прекратите, — Поленька поморщилась. Единственное движение за все это время. Казалось, кожа вот-вот начнется отваливаться подобно ошметкам строительной побелки или старой краски с забытого на чердаке портрета. — Все это уже неважно.              Конечно.              Дмитрий закусил губу и опустил взгляд. Он действительно не мог сделать ничего. Смерть не переписать, а разбитое сердце не излечит ничто, кроме времени. И даже оно не всегда достаточно могущественно, чтобы вырвать из осколков это пенящееся проклятие бывшего счастья. Так глупо. И стояли они сейчас тоже очень-очень глупо: Поленька, прямая, как статуя, бесцветная и Великий князь, вжавший голову в плечи, как провинившийся ученик. И все вокруг было так бесконечно глупо! Цветы, слезы, кареты! Какая разница!              Какая разница…              К горлу снова подступали слезы.              Дмитрий быстро оглянулся, гости были слишком заняты своим отъездом, чтобы бросить в их сторону хоть один неосторожный взгляд, и протянул руку. В любом другом месте это было бы, конечно, недопустимо, но не для них. И не в такой обстановке. Он сжал хрупкое запястье, чувствуя под пальцами слабое биение крови, и заглянул в выцветшие глаза. И на секунду, на самое короткое мгновение из всех возможных, в них действительно что-то зажглось. Дмитрий посмел улыбнуться.              — Я уверен, что он все еще смотрит на нас, и я уверен, что меньше всего на свете он хотел бы причинить вам боль. Быть может, он оказался не самым верным для вас другом, но теперь точно станет лучшим ангелом хранителем. И всегда будет рядом. Как и все мы.              Кровь стучала в ушах. Все казалось таким неправильным, мелочным и бесполезным, но все же… Дмитрий почему-то был уверен, что теперь нашел правильные слова. Его бы, наверное, они утешили. Он хотел посмотреть на небо, почему-то уверенный, что в изгибе облаков ненадолго различит знакомое лицо. И оно непременно ему улыбнется.              Пускай, пускай дуэль была ошибкой. Но разве можно, чтобы Николай и теперь не понял, кто бы ни за что не причинил ему вреда?              Дмитрий сморгнул слезу. Поленька, не меняясь в лице, вывернулась из его хватки и поджала губы.              — Полина! — внезапный окрик заставил их обоих обернуться. Феликс выглядел еще более уставшим, чем в течение всего дня: волосы взлохмачены, тени под глазами стали чернее и глубже, будто он провожал гостей не полчаса, а весь день, перетаскивая с места на места чужой багаж и лично обучая кучеров управляться с лошадьми. — Твой экипаж готов. Чего ты ждешь?       Поленька повела плечом, взглядом указала на Великого князя и, не сказав больше ни слова, двинулась в сторону. Вместо прощания слышался только шелест платья да стук шагов, когда каблуки ее легких туфель ударялись о ступени. Звук почти механический. Дмитрий поморщился, опуская глаза. Он пытался не представлять себе ту жизнь, в которую теперь может заключить себя это создание. В воображении всплывали слишком страшные картины. Несмотря ни на что, Поленька осталась одна. И вовсе не потому, что никто в самом деле больше не стал бы ей помогать, слать открытки и письма, хватать за руки, шутить и целовать ладони. Просто она сама в это уже не верила. Просто ей самой это было уже не нужно.              Феликс замер рядом, провожая девушку взглядом. Дмитрий услышал, как он тяжело вздохнул.              — Я боюсь за нее, — признался Дмитрий.       Феликс медленно кивнул.       — Я тоже боюсь, Дмитрий Павлович. Но не за нее, а за то, что она может сделать, — он покачал головой, потом легко коснулся плеча гостя и, вновь уходя, бросил: — Возвращайтесь к себе и отдохните. Завтра я покажу вам сад.