day 7 // free day
29 августа 2020 г., 02:40
Примечания:
АU, в которой тсукишима не в порядке, а ямагучи проглатывает вселенные одну за другой
Тсукишиме нужна помощь.
Её голову с треском разносит на атомы. Снова.
Программные ошибки из монохромных ячеек вытекают в пропасть малиновым джемом, и Тсукишима запинается.
Шепчет:
— Код мерзкий.
И запинается снова.
Код мерзкий — он почти как код красный. Но реалистичный, понятный и предельно точный.
Красный — это про рубины, маки и клюквенные батончики. Мерзкий — про тревогу и плохие предчувствия, в которые Тсукишима не верит, но которые всегда, всегда сбываются, и это бесит её до невозможности.
Её руки осторожно касаются; Тсукишима почти что плачет. Ей не приходится спрашивать.
Осторожно её касаются только три человека — мама, Акитеру и Ямагучи.
Не то что бы кто-то ещё когда-либо имел дерзость её трогать.
— Что на этот раз?
Ямагучи лежит напротив неё, неудобно скрестив ноги. В её телефоне котята играют в гляделки, пока в её глазах — двух тикающих пульсарах, огромных и невыносимо честных — блестят волнение и любопытство.
Тсукишима кладёт ладонь Ямагучи в свою.
— Что-то изменится.
Ямагучи моргает и очаровательно роняет голову набок.
— Что-то постоянно меняется.
Тсукишима цыкает.
— Нет, на этот раз иначе. Что-то уже меняется, Ямагучи, и я не могу понять, что именно, потому что всё вокруг словно застыло во времени.
На этот раз Ямагучи хмурится. Тсукишиме не нравится это выражение на её лице — будто она думает, что сказать. Будто решает, как правильно сложить мысль. Будто не знает.
Обычно между ними так не бывает. Обычно между ними — свет. И немая правда.
Но Ямагучи хмурится, и Тсукишима боязливо ждёт.
— Тсукки, — Ямагучи слабо сжимает пальцы вокруг её руки, выдыхая её имя так, словно других слов она никогда в жизни не учила.
И Тсукишима понимает, что бояться нечего.
— Тсукки, всё хорошо?
У Ямагучи голос дрожит и раздирает пополам непроглядную темень за окном. Тсукишима не жалеет неба — подумаешь, чернильное болото в цветных брызгах.
— Нет, — потому что она не привыкла не понимать.
Ямагучи таращится на неё своими большущими, как фарфоровые блюдца, глазами, и робко мычит что-то про ретроградный Уран.
Шепчет:
— К переменам.
Но Тсукишима не ведётся. В астрологию она верит ещё меньше, чем в плохие предчувствия.
Тогда-то в ней и щёлкает.
Ямагучи понимает больше, чем она.
И Ямагучи это тяготит.
Каждый раз, когда у Тсукишимы появляется плохое предчувствие, она что-то знает.
— Ямагучи?
Она закрывает лицо руками и падает Тсукишиме в грудь.
— Тадаши? — её сиплое дыхание сквозит нежностью и любовью.
Тсукишима вжимает Ямагучи в себя и гладит по спине — трепетно пляшет меж позвонков самыми кончиками пальцев; Ямагучи млеет в её объятиях.
Ямагучи, чья улыбка пахнет полынью и фисташковым мороженым; чей смех наощупь как облака и плюшевые игрушки; чьи веснушки на щеках и носу складываются в десятки созвездий.
Ямагучи, которая определённо точно не должна понимать одна и страдать от этого.
— Тадаши, что такое?
Ямагучи хлопает намокшими ресницами себе в пальцы и шмыгает носом.
— Это из-за меня ничего не происходит.
Тсукишима зарывается пальцами в её одуванчиковые волосы.
— Это как?
— Это «я меняю вселенные местами каждый раз, когда должно случиться что-то необратимо плохое».
Тсукишима целует её в макушку. И ещё раз. И ещё.
У Ямагучи целое скопление галактик в грудине — очередь из карманных вселенных, вставших ей поперёк горла.
О которых она молчала. Чтобы Тсукишима не волновалась.
Которые она вертела в своих руках так, словно ей это ничего не стоило. Чтобы хотя бы на миг угомонить чужие пророческие тревоги.
И чтобы жили. Обе. В безопасности.
— Дурочка, — голосом совсем-совсем мягким, как хлопковые простыни, — Не делай так больше, слышишь? В тебе их и так много, водоворотов космических. А с необратимо плохим мы как-нибудь справимся. Вместе. Хорошо?
У Ямагучи из способностей — отгадывать мысли Тсукишимы и менять реальности.
У Тсукишимы из способностей — чувствовать неладное и бесконечно склеивать разорванное сотней поднебесий сердце Ямагучи.
