Наизнанку

Он не любит Найтмера. Не-а. Ни капли. Даже не уговаривайте. Всё равно не получится. Да и как его можно любить? Найтмер богомерзок. У него электрические глаза и кожа мертвеца — бледная, сухая. Он и сам мертвец. Худющий, весь какой-то изломанный, избитый, с выпирающими костяшками тоненьких пальцев, с напряженно пульсирующей сонной артерией на шее, с синими-синими венками под глазами и с серыми, абсолютно бескровными губами, как у человека, похороненного заживо. Он тенью скользит по мрачным коридорам, и когда сидит (идеально ровная спина, острые пальцы сцеплены на таких же острых коленках) напоминает восковую статую. Из всего, что имеется у Найтмера в запасе, живыми остаются только глаза. От тела его веет могильным холодом, но внутри бирюзовой радужки сверкают бессмертные жаркие искры. Они не угасают никогда и всё блестят, блестят живым интересом, что совсем не вяжется с общей отстранённостью Найтмера от внешнего мира. Иногда бирюза тускнеет, и в матовом тёплом свете глаза его кажутся фиалковыми, и в лице что-то так неуловимо меняется, словно острые скулы чуть сглаживаются, и морщинки на лбу перестают быть такими явными, и чёрные брови приподнимаются, а взгляд становится каким-то удивлённым, испуганным. Но в целом Найтмер мразь! Та ещё отвратительная погань. Таких не любят. И Киллер тоже не любит. Совсем. А уж сколько в нём ненависти! Как много токсичной желчи в одной его гадкой ухмылке! Как много лицемерия в его словах, в его действиях, в его мнимой заботе! Киллера бесит Найтмер, бесит до желваков и сбитых костяшек на пальцах. Киллер ненавидит, когда Найтмер кричит на него. Ненавидит, когда Найтмер его игнорирует. Ненавидит тот липкий противный страх, тоненьким колоском всколыхнувшийся посреди выжженного огромного поля бесчувственности, когда эти будто выточенные из камня ледяные пальцы сдавили горло, а звон в голове стал оглушающим. Ненавидит Найтмера. Не-на-ви-дит. — Хочу, чтобы ты сдох, как последняя шавка, — бормочет он, уткнувшись носом в колени, в то время как жгучая обида прочерчивает на пылающих щеках влажные дорожки слёз. Найтмер наверняка его слышит, но Киллеру плевать. Он даже рад этому. Пусть слышит. Пусть знает, как сильно Киллер его не любит. Киллер скоблит лицо обломанными ногтями, пока из покрасневшего носа не начинает идти кровь. Он не спешит её останавливать. Ощущение тёплой густой жидкости на губах кажется ему завораживающе приятным. Во рту снова металлический привкус, как в тот раз, когда Найтмер выбил ему два передних зуба. — Тупица. — Он шмыгает заложенным носом, принимается растирать кулаками слёзы, забыв про кровь, и теперь она везде, не только во рту. — Не приходи больше. Но он приходит. Конечно. Разве может быть иначе? Он всегда приходит, когда ты один. Он пришёл в первый раз, и Киллеру было пятнадцать, и больше не было никого. Только Киллер и он, его невозможно весёлые глаза на фоне мёртвого лица, чёрная ряса из грубой плотной ткани, в которую Киллер вцепился подобно утопающему, хватающемуся за спасательный круг, чёрные с редкими пепельно-серыми всполохами волосы до плеч, которые попали Киллеру в глаза, когда Найтмер впервые взял лёгкое костлявое тело подростка на руки. Он пришёл сейчас, и Киллер двумя с половиной годами старше, но всё ещё плачет, как ребёнок, и рядом всё ещё никого нет, кроме них. И рясы больше нет, и волосы короче, уже без белых всполохов. Теперь он в тонком свитере с высоким горлом и куртке размера на два больше нужного. Он молча притягивает его к себе, заключая в плотное кольцо стылых объятий. Извиняется. Но Киллеру плевать на извинения, он захлёбывается истеричными криками и неистово колотит кулаками чужую грудь, оставляя тёмные кровавые подтёки на одежде. — Сволочь, сволочь! Ненавижу тебя, ни сколечко тебя не люблю, мерзость, падаль, ненавижу! — Он хватается за куртку, слыша, как предостерегающе трещит ткань, и заходится в рыданиях. — Зачем ты пришёл тогда? Зачем ты меня мучаешь? Ты меня совсем не любишь, и я тебя не люблю, слышишь? — Киллер. Спокойный глубокий голос бархатом ложится на подрагивающие узкие плечи. Киллер чувствует его изящные тонкие пальцы, мягко зарывающиеся в смешные, по-детски топорщащиеся волосы, и легко надавливающие на голову, заставляющие прижаться. Найтмер гладит его по волосам, пока Киллер размазывает по такой хрупкой и аккуратной груди разъедающую его изнутри боль. Что-то глубоко внутри него разорвалось, разбилось на миллионы крошечных частей и теперь снова и снова осколками скользит по скулам, очерчивает щёки, впитывается в наверняка дорогую ткань, оставляя тёмные пятна. Но боль постепенно стихает, и Киллер даже не удивлён — Найтмер умеет забирать её себе. Он измученно откидывается на подставленное плечо, бессмысленно прожигая воспалённым взглядом скучно-серую стену напротив. — Мне было так страшно, — произносит он одними губами, когда чужие руки осторожно убирают спутавшиеся волосы с его лица. — Я не хочу больше чувствовать это. — Я знаю. Жесткие сухие губы невесомо прикасаются ко лбу Киллера. Найтмер разглядывает его разбитое лицо из-под опущенных ресниц, а потом плавно закрывает мёрзлые серые глаза рукой и склоняется к самому уху, вкрадчиво спрашивает:  — Ты помнишь наше обещание, Киллер? Киллер кивает, утыкаясь в накрывшую его лицо руку, и жмурится до цветных пятен перед глазами. Голос Найтмера сильный и ровный, и почему-то Киллеру кажется, что он улыбается. — У нас всегда всё будет хорошо, Киллер, ты веришь мне? — шепчет Найтмер прямо ему в ухо, обжигая кожу ледяным дыханием. — И ты… Ты всегда будешь моим. — Всегда, — эхом вторит Киллер. Всё вокруг них наливается тишиной, слабо освещённая комната погружается в чёрно-белые тона. Они сидят на полу, привалившись спиной к стене, и Киллер успокаивается от голоса Найтмера, который говорит ему страшные вещи. Найтмер богомерзок, да. У него живые глаза и мёртвое лицо. Всё, что он произносит, искажено, сломано, покрыто коркой затхлого лицемерия. Киллер ненавидит Найтмера, но сходит с ума каждый раз, когда он хвалит его. Когда он целует его. Когда он притворяется, что любит его. Киллер утыкается носом в чужую шею, щекоча её ресницами, и цедит своё извечное «ненавижу», приторно-сладкое, липнущее к губам и языку, а потом вдруг смеётся, и Найтмер тоже смеётся вместе с ним, разгоняя оседающий на них монохром.