Наизнанку

— Видел, какие тряпки Даст на себя нацепил? Весь в чёрном, шортики у него, блять, от «Баленсиага», и ходит надутый, как индюк. Модник хренов. — Ну видел и дальше что? Тебе такое же надо? Киллер закатил глаза, раздражённо болтая ногами. Он сидел в комнате Найтмера на тяжёлой матовой поверхности его массивного письменного стола и, скосив взгляд, наблюдал за тем, как быстро и плавно движется маленькая отливающая серебром ручка в чужих тонких пальцах с аккуратно выпирающими костяшками и как рождаются из-под её стержня, наливаясь блестящими чернилами, изящные завитушки-буковки. Найтмер заполнял накопившиеся за день документы, скучающе просматривая бесконечные отчёты о потерях в недавних битвах, о иссякающих запасах продовольствия, о распределении новобранцев и вновь о потерях — хранители в последнее время будто с цепи сорвались, ожесточённее обычного сражаясь за любую, даже самую незначительную вселенную. Был душный майский вечер, солнце лениво катилось к горизонту, мутные лучи его, проникая сквозь вычурные панорамные окна угрюмого кабинета с затаившимся мраком в углах, игриво плясали на гладких иссиня-чёрных прядях Найтмеровых волос, чуть золотили его длинные опущенные ресницы, и Киллер против воли залюбовался, сильнее клоня голову к плечу и щурясь от бьющего по глазам света. Они редко встречались днём, когда каждый был занят своим делом: Киллер — нескончаемыми тренировками, Найтмер — педантичным контролем всего происходящего в замке, но вот длинные догорающие вечера Киллер теперь предпочитал проводить не в своей комнате, а здесь, сидя рядом с Найтмером и болтая о всяких глупостях. Обычно говорил только Киллер, рассказывая обо всём, что случилось за день, сидящий за столом Найтмер же, казалось, был полностью погружён в свою рутинную работу, но Киллер всегда знал, что его слушают. — Да подожди ты, дослушай сначала. — Киллер поёрзал на месте, размял затёкшую шею и с неохотой отвернулся от солнечно-тёплого Найтмера, чуть запрокинув голову назад и прикрыв глаза, отыскав в вакханалии своих воспоминаний события затухающего дня. Позади него был слышен лёгкий шелест переворачиваемых страниц и тихий жалобный скрип ручки. — Сегодня была очередь новичков кормить твоих драгоценных шавок. Мы с Дастом были рядом, я присматривал за новенькими, а он что-то объяснял группе людей из своего отряда, кажется, показывал какой-то навороченный удар. И — ты не поверишь, я отвлёкся всего-то на секунду, а эти придурки не смогли закрыть вольер вовремя, так что одна из собак выбежала и с разбегу вцепилась прямо в эти дорогущие шорты Даста! Слышал бы ты, каким фальцетом он визжал, — вспоминая об этом, Киллер невольно улыбнулся, всё ещё чувствуя грузно ворочающееся в груди чувство удовлетворения — они с Дастом не ладили с самого первого дня. — Он ещё такую фразу смешную сгенерировал, как же это… Ах да, собаку он обозвал пиздотрахнутой хуеблядиной, а бедных новеньких — злоебучими абортышами, они там чуть в обморок не попадали все, так перетрусили. Киллер глупо захихикал, вспомнив перекошенное от ярости лицо Даста, выкрикивающего ругательства, и вдруг взгляд его вновь случайно упал на Найтмера. Смех его словно ножом отрезали — так резко он оборвался, глаза расширились, он осторожно, стараясь не издавать лишних звуков, сел вполоборота, подвернув под себя ногу. Найтмер беззвучно смеялся, поднеся к лицу кулак и пряча за ним невольно растянутые в улыбке губы, его расслабленные плечи мелко подрагивали. У Киллера перехватило дыхание, а сердце пропустило удар, ухнуло куда-то вниз и там забилось, отбивая бешеный ритм. Впервые за долгое время он видел эту чистую и открытую улыбку на вечно жестоком и отстранённом лице. Конечно, Найтмер иногда скалился — криво, маниакально, нездорово, но сейчас, сидя в этой сепарированной от всего остального мира комнате и слушая нелепые россказни Киллера, он вдруг улыбнулся совсем по-другому, так искренне и ярко, до рассекающих тонкую кожу морщинок в уголках глаз. Киллер не мог вспомнить, когда последний раз видел такого Найтмера. Три года назад? Или, быть может, все пять? Так много времени прошло с тех пор, как все они зачерствели и натянули на себя уродливые пластиковые маски, пряча от окружающего мира, с которым не сумели справиться, себя настоящего. Открыться в их искусственно созданном сером мирке теперь означало стать уязвимым, преподнести врагу все свои самые потаённые слабости на блюдечке с голубой каёмочкой. Странное трепетное и пронзительное чувство зарождалось в Киллере при взгляде на эту улыбку, ему внезапно захотелось прижать к себе Найтмера, спрятать от чужих злых глаз это маленькое сокровище, видеть которое было позволено лишь ему одному, и оберегать его столько, сколько потребуется. Не до конца понимая, что делает, Киллер медленно обхватил худое и изящное, почти кукольное запястье Найтмера, убирая чужой кулак от лица. Почувствовав давление на своём запястье, Найтмер мгновенно поджал губы, превратившиеся в тонкую белую полоску, брови его сошлись у переносицы, ресницы взметнулись вверх, и Киллера насквозь пронзил арктический холод едко-фиалкового глаза. — Прости, — скомкано извинился тот, чувствуя, как напрягся Найтмер от этого простого жеста. Большим пальцем он неосознанно поглаживал бархатную кожу запястья, всё ещё зажатого в собственной руке. — Я просто хотел посмотреть на неё. Можешь сделать так ещё раз? Найтмер хмыкнул, откинувшись на спинку своего кресла, но руку из цепких пальцев блондина так и не вырывал. Секундная слабость — и вот он Киллер, смотрит на него глазами, полными неизвестной ему робости и неподдельного, почти детского восторга, от которого блевать тянет. В любой другой ситуации Найтмер бы отказал ему, возможно, рассмеялся бы в лицо — желчно, грубо, унизительно. Но почему-то он всё же неумело изломил тонкие губы, несмело улыбнувшись, поддаваясь неизвестно откуда взявшемуся желанию. — Так? — Вероятно, улыбается он не очень мило. Киллер прикусил себе внутреннюю сторону щеки почти до крови. Лицо Найтмера разгладилось, стало совсем другим, незнакомым для Киллера, но от того не менее завораживающе красивым. Его душа, беспокойно пульсирующая где-то за рёберной клеткой, наполнялась бесконечной любовью к этому лицу, и Киллер неожиданно понял, как отчаянно нуждается в том, чтобы поцеловать Найтмера. — Так, — вкрадчиво шепнул он, наклоняясь, кладя свободную руку на такую же белую, как и запястье, щёку, бережно прикасаясь к ней подушечками пальцев. Документы, разложенные на столе, хрустнули у него под коленями, сминаясь и падая на пол, когда он придвинулся ближе к Найтмеру, но Киллеру всегда было плевать на глупые бумажки. — Ты чертовски красив, когда делаешь так. Найтмер дернулся, когда его вечно ледяные бескровные губы накрыли другие, более пухлые и приятно тёплые, но Киллер не позволил отстраниться, мягко удержав его. Это не было похоже на их обычные жадные поцелуи, где оба старались взять верх друг над другом, причинить дискомфорт. В этот раз Киллер целовал его со всей нежностью, на которую только был способен, ласково, плавно, как девчонку, ей-богу. Найтмер всё же несильно укусил его за нижнюю губу, показывая своё недовольство, однако позволил целовать себя. Тепло чужого тела, находящегося так близко, постепенно обволакивало его, согревая, жгучие пальцы Киллера осторожно, но уверенно оглаживали его щёку, и само время, казалось, застыло, не решаясь нарушить этот момент. Пожалуй, Найтмеру действительно было приятно. Перед тем, как отстраниться, Киллер быстро чмокнул Найтмера в уголок губ, а после уткнулся носом тому куда-то в левый висок. — Не помню, когда в последний раз видел эту улыбку, — сбивчиво прошептал он прямо Найтмеру в ухо, обдавая его жарким дыханием. — Знаешь, иногда я скучаю по тем временам, когда с нами никого не было. Только ты и я. Найтмер сам не знает, почему помедлил, оттолкнув от себя довольно ухмыляющегося блондина на пару секунд позже, чем следует. — Ну всё, хватит, чего прицепился? — недовольно проворчал он, отворачиваясь. — Все бумаги мне измял, скотина, слезь со стола сейчас же! Киллер стекает со стола, незаметно прихватив с собой ворох мятых бумаг, и скидывает их вниз, на пол, елейно улыбаясь при этом, прекрасно зная, как бесят Найтмера его провокации. Однако после парочки особо действенных угроз покорно принимается вновь собирать их в почти аккуратные стопки, изредка поглядывая на Найтмера исподтишка. Солнечные лучи по-прежнему обрамляли его фигуру, переливаясь на взлохмаченных волосах и прячась в складках одежды, и он, растрёпанный и раздражённый, вновь прекрасен для Киллера в своей молчаливой злобе. У Киллера есть цель — месть всему миру, месть людям, которые ненавидели его ещё до появления на свет только за то, что он не был похож на них, и которые словно мерзкие гнилостные личинки, забравшиеся в серединку яблока, хотели уничтожить его изнутри. Он плохой человек, он был рождён таким, и ему хочется, чтобы другим было больно только потому, что сам он пятнадцать лет своей жизни провёл в страхе и одиночестве. Но когда Найтмер вот так искренне улыбается, мысли о кричащих и корчащихся в агонии людях отходят на второй план. Ему теперь для того, чтобы быть счастливым, кажется, вовсе не нужно это омерзительное человечество, страшно занятое процессом саморазложения, даже если все его представители упадут перед ним на колени. Если Найтмер хоть иногда сможет улыбаться ему, этого будет достаточно. Они вновь садятся за стол, только на этот раз Киллер устраивается сбоку, притащив из другого конца кабинета стул и сложив руки на его спинке. Некоторое время он молча смотрит на сосредоточенно что-то пишущего Найтмера, после чего еле слышно выдыхает и укладывает голову на сложенных руках. — Кажется, я тебя люблю, — просто говорит он. Найтмер не отвечает и даже не смотрит в его сторону, делая вид, что ничего не слышал. — А ты меня любишь? В этот раз Найтмер перестаёт писать, закатывает глаз и наконец поворачивается к нему. — Да. До тех пор, пока ты рядом со мной, я буду любить тебя, — произносит он, и вроде бы даже не врёт. Душа Киллера радостно пылает, разгоняя искрящуюся магию по всему телу, он чувствует приятное жжение в груди. — Тогда улыбайся для меня почаще, — тихо просит он. Найтмер смотрит на него какое-то время, а после издевательски медленно качает головой. — Вот ведь ублюдок, — вырывается у Киллера, и они оба синхронно ухмыляются. — Мне что теперь, снова полжизни ждать, чтобы увидеть тебя счастливым? Тёплый майский день подходит к концу. Яркое закатное солнце скрывается за горизонтом, в последний раз отразившись полупрозрачным бликом в фиалковой радужке. — Кто знает, — загадочно отвечает Найтмер, поправляя чёлку.