Потоп истребляет даже веру

Он редко говорит о том, что переживает, из-за чего закрывает в себе темень ближнего окружения, впитывая ее так, словно хлопчатая ткань сохраняет в прожилках алый ручей из глубокого ранения. И чаще всего — улыбается: порой это настолько тяжело, что мышечные сплетения возле рта трезвонят по челюсти изнутри, надламывая несуществующими иглами нервные волокна. Но ко всякому можно привыкнуть, верно? И Цзян Фэнмянь привыкает. Порханием собственных век он соглашается с личным терпением и смывает какой-либо недуг по-летнему светлой мимикой, которую многие уже с легкостью считают за постоянство; и сие — не стереотип. Его состояние, его внешний и внутренний образ, движения и речь — все походит на размеренное течение холмистого ручья; в данном случае наличие горных порогов минимально. Кажется, что любое касание руки Цзян Фэнмянь выводит так, будто желает совершить искусный пируэт — тот, коий является завершающей и с тем же кульминационной частью представления. Гуттаперчевый стан только подначивает заклинателя к емкости своих действий: иногда его походка совершенно неслышима, в отличие от стуженного ветра, который оснащает его ментальными крыльями. Пожалуй, громким слухам можно верить, а в сомнениях о том, как этот мужчина держит в своих руках один из пяти великих орденов, усомниться и покривить бровью в череде настоявшихся вопросов. Однако и оспорить его умение вести политическую ношу невозможно: здесь лаконичность тонких ладоней и умиротворенность ума также играют весомую роль. Водная стихия изумительна в усыпляющем и расслабленном свойстве своего механизма — при первом рассмотрении. Хотя стоит ли забывать о негативной стороне беспечной прозрачной синевы? Цзян Фэнмянь учтиво снует скалистым косообразным источником, если говорит о себе или прозябает обыденность жизни; если что-то извне озлоблено перечит его семье — он близок к внезапной парадоксальности. Теплая, нагретая весенним закатом жидкость, из которой состоит повседневность главы, быстро накапливает черноту и мерзлость океанического шторма. Кажется, что в подобный момент о скудных каменных треугольниках с лесными узорами нет и слова — вокруг сплошные серые волны. А какие тучи — верх несдержанной гневности! Густые и черные небесные клубы можно заметить в его фиолетовой радужке, так как в пик мгновения прежний аметистовый оттенок степенно становится утерянным и преображается в смуглую кляксу. И если не сбить накала, то волны поглотят берег, а вскоре — скооперируются в цунами. Но последнее — достаточно чуждая и редкая аура, которая, если упустить остановки, отбойным молотом охотно притронется к височным долям, заставив Цзян Фэнмяня несколько подзабыть о прославленной органичность нажившейся положительной энергии. К счастью, это близко к мифу. Впрочем, что стоит ему опорочить собственное имя во имя блага родных? Ничего. А допустить угнетения своей семьи? Извольте — потоп истребляет даже веру.