Шестьдесят два удара в минуту

      Эта идея не давала покоя уже очень долгое время. Розина жизнь имела свой определенный непостоянный ритм, который порой замедлялся, а иногда ускорялся настолько, что можно было принять за тахикардию. Конечно же это были удары сердца о грудную клетку. Толчкообразные сокращения артерий, если проще — пульс. Помимо биения сердца существовал ход жизни. Он был непредсказуемым, неравномерным, случайным. Набаты божественных сфер, случайные перешептывания архангелов. Роза по-серьезки верил в «эффект бабочки» и даже как-то раз из-за прикольного названия прочитал «Божественную комедию». Больше Роза не смеялся и книжек в руки особо не брал. Он научился подмечать маленькие, незамысловатые вещи, которые выполняет по невидимому четкому регламенту. Если бежать по ступенькам, то строго через одну, чтобы сохранить приятных слуху ритм, от соприкосновения пыльного пола и тяжелой подошвы берцев. Подергивать ногой во время барабанной партии в безымянной песни на плеере. Настукивать пальцем по столу, пока Шершень готовит чай. Все это было доведено до автомата, выжжено на подкорочке мозга, такова уж доля музыканта. С Шершнем было идеально снимать квартиру, ведь он безупречно вписался в биоритмы Розы, как никак Яша олицетворял собой темп. Барабанщик же, ю ноу!

***

— Ну давай, Шершняга, один раз, блин живем. — Роза опасливо нависал над Яшей. Заглядывал в невинные голубые глаза и ждал ответа. — Роз, ты п-похож на фетишиста-маньяка, если честно. — Шершень, упрямо, прятал взгляд, стыдясь идеи Розы. — Ну это ж не бабульки и не мертвые, и даже не мертвые бабульки. Ну же, Кисель, только ты, я и ритм, — в глазах вспыхнул недобрый огонек. Никто точно не мог сказать в какой момент в их совместном быту появился секс. Но кажется никто не был против. Если бы не одно, но, что Шершень был влюблен в Розу. Не любил, а именно был влюбленным привязанным пятиклассником. И во время секса, каждый раз подыхал от накатившей нежности. Это было тяжело, но Шершень стоически держался и повторял про себя одну фразу, она служила неким подобием мантры: это просто, чуть больше чем обоюдная дрочка. Просто маленькая помощь друг другу. ничегобольшеничегобольше… Спонтанный поток мыслей прервал поцелуй. Возможно чересчур скользкий, но кому какое дело было? Спотыкаясь об ноги, они повалились на старый прожжённый в нескольких местах диван, на стене шелохнулся пятнистый ковер, недобро звякнули бутылки и поспешили укатиться под шкаф. Страсти накалялись. Ослабевшими руками, в перерывах между поцелуями, Роза включил заранее подготовленный метроном. Шестидесяти двух ударов минуту, должно более чем хватить. Им совершенно некуда торопиться, кажется впереди вечность. Пока Роза возился, Шершень, нервно провел рукой по волосам. Никакой заунывной романтической музыки, свечей и букетов — только суровые рокерские будни. Как у бывалых музыкантов у них уже случался секс под Led Zeppelin, Pink Floyd и нечто похожее. Единожды, даже под ГрОб. Это была, скорее эмоциональная разгрузка, которая как не странно добавила много новых вопросов и изрядно нагрузила сознание. Вот такой парадокс. Все получилось скомкано, на квартирнике общих друзей. В прокуренной комнате на щеколде, в пьяном угаре притупилось восприятие, мораль и боль. Они просто срывались друг на друге, за все пропущенные репетиции и неудачи на концертах, за все бессонные ночи и отходниковые дни. Шершень глубже вгонял ногти в розину спину, а Роза сильнее кусал Яшу в шею. Наутро захотелось удавиться. Или застрелиться. Пустить пулю в лоб: сначала Розе, потом материальной действительности, а вслед и себе. За неимением пистолета Шершень нервно курил в окно, поминутно трогая синяки, что оставила тяжёлая розкина рука. Из воспоминаний Шершня вывел поцелуй куда-то в подбородок, четко во время четвертой доли. Потом еще один, но уже настойчивее, полу-укус в область уха, строго по удару метронома. Дальше шла какофония прикосновений, поцелуев, ударов метронома, и непрекращающейся тихой мольбы Шершня. Именно в этот момент весь мир принадлежал этим жалким шестидесяти двум ударом в минуту. Все шло ясно под удары метронома. Секунда в секунду.       Тик. Роза сдергивает с Яши футболку. У последнего клочковато краснеют плечи и лицо.       Так. Роза мягко целует в щеку.       Так. В шею.       Так. В чувствительное местечко за ухом.       Тик. Шершень стонет в голос. Это был идеальный, сложнейший механизм, сплетенный из стонов, вдохов и четко выверенных движений рукой. Тут было нечто большее, чем простой перепих.       Тик. Роза ныряет рукой под резинку домашних штанов, сжимает член Шершня.       Так. Яша закатывает глаза, как в самом лютом трипе, тихо шипит. Роза ведет рукой.       Так. Вниз.       Так. Вверх.       Тик. Вниз. Роза чуть касается губами кончика носа, наклоняется так низко, что можно разглядеть чистоту зеленых глаз, припухшие алые губы и ниточку слюны, которая тянется от губ Яшки.       Так. Вверх.       Так. Вниз.       Так. Вверх.       Тик. Шершень глубже вдыхает и сипит, наверное, самые главные слова в своей жизни:       Так. — Роз, я так тебя л-люблю, — на последнем слове голос предательски дрожит. Подкатывает предоргазменная судорога.       Так.       Так.       Так.       Тик. — Знаю, Яш, я тебя типо тоже, вроде того. В тишине квартиры оглушают звуки собственного сердцебиения, Розе показалось что он оглох из-за раскатистой аритмии Шершня. Пропал бесследно и безвозвратно.