Безнадёжность

Дожди падают с неба из года в год, а в солнечной Калифорнии по-прежнему нет ни облачка. Правда каждого в мире однажды найдёт, наши худшие опасения обязательно все исполнятся. Жан об этом всегда знал, не понаслышке причём. Кому вместо него доля знать это может выпасть? Пока костяшки и голова здоровались с кирпичом, рассыпая о Воронах в прах все стереотипы, он держался, как только мог, только бы на плаву, только бы не захлебнуться в холодной ванне, только бы все старания выжить не вышли в трубу, пока он лишь качается на остром пике отчаяния. Злость, предательство самых родных людей… Так бывает, долг платежом всегда красен. Но прожигает дыру в груди, хоть убей, факт, что ты платежом стал. Себе опасен Жан был, не умеряя кипящую злость, сопротивление было, но бесполезно, хотя и бурлила так сильно горячая кровь, это лишь в пытках бывало другим интересно. И не то что другим… Был мучитель, мучитель один, он доводил до отчаяния не эфемерного, был жесток, и, когда оставались одни, он подводил к окончанию самому верному: ты не можешь сбежать, и нет выхода телу из кольца чёрных стен, что всегда нависают ночами, то решение, что ты давно на душе пригрел, не оставит тебя даже с первыми солнца лучами. «Лишь дожить до рассвета, закончится тёмная ночь» — Жан не глупец, чтобы мыслью подобною маяться. Знает он: если солнце и может помочь, в Эверморе лишь тёмная ночь, и она не кончается. Снова с лестницы Жан полетит, чередою дней синяки и порезы ни разу не отличаются. /Только бы не утонуть/ Посреди огней корта тоже ещё (вроде бы) не умирается. Но он катится к краю. Сколько минуло лет? Был Марсель, детский смех… А может, и этого не было? Жан ходил двадцать лет по растерянной этой канве и надежды от мира давно уже просто не требовал. Лишь нажать на курок, полететь с высоты на асфальт, разбиваясь в лепёшку на корте со швами и переломами, дотянуться до солнца, чтобы стало на миг горячо, чтоб прогнать те холодные пальцы особенно чёрные, что зовутся углами — по тёмным углам сидят, притаившись, все страшные монстры полуночи, но они не ужасны, они не страшнее котят, где-то в детстве в корзинке наивно мяучивших. Эти монстры страшны лишь для тех, кто не видел ЕГО, кто не чувствовал на себе его грани жестокости, кто не знал, каково, когда режут разбитым стеклом по ожогам и синякам, говоря об убогости, о его бесполезности и о мышиных правах, хотя даже у мыши прав всё же больше, о деньгах, не таких уж больших, о долгах и что голос при криках становится выше и тоньше. Эти монстры страшны лишь для тех, кто никак не поймёт, что снаружи кошмары в ночи не закончатся, что не смогут понять, что понятие «как повезёт» применимо к тому, на полу кто в агонии корчится, кто завыть бы хотел диким волком, но жить так-то хочется, кто убьёт себя сам, но когда только вечер закончится выпускной, на свободу билет, в руки лезвие, и бегом на заброшку, чтоб тело другим не мешало, или, может, на крышу, пока мысли трезвые покидают доспехи убитой души сквозь забрало. Жан Моро — безнадёга, отчаянье, гнев, что в подкорку сознания в годы жестокости впитаны, что взрастили сорняк на такой плодородной земле, что порушили стержень внутри бесконечными пытками. И того, что пускали по кругу с шестнадцати лет, не спасти уже ни песнопением, ни молитвою. Он хотел бы лежать в том гробу, погребённом в земле, он хотел бы покончить с своею отчаянной битвою одним махом, когда выживания годы прошли и всё зря, изнутри умирал он отчаянно, когда в толще воды на угоду тупого зверья задыхался от боли и страха и даже нечаянно начинал вырываться, пытаясь не умереть, не погибнуть, пока этот монстр всё диктует правила, но стоило лишь на секунду ему замереть, как ударом его на колени опять-таки ставили. «Дайте мне белые крылья, я утопаю в омуте. Через тернии, провода — в небо, только б не мучиться»* — сокровенной молитвою стали такие слова, когда в мрачных, загубленных комнатах с ранок капали по полу алые поезда истекающего красным по чёрному дикого Ворона. Луч надежды — Рене, но, однако же, даже она не спасёт в этот раз, не спасут даже Нил или Джереми, потому что покинули город все алые поезда, что кровавым путём провожали холодное лезвие. Не дождать хэппи-энда, хотя оставалось чуть-чуть, и погибнуть под этими мрачными чёрными стенами — вот судьба человека, терзавшего белую грудь от сомненья к сомнению, бывшего просто заменою. *** Дожди Эдгара Аллана над Эвермором пройдут, и уйдёт с Калифорнии яркое-яркое солнышко, только парня, лишённого шансов, они не вернут: слишком сильно качало при шторме пустое судёнышко. Плыть бы ему, рассекая волну, по ветрам, описанным розой, но он чашу свою не допил, и его счастье осталось на донце. Жизнь жестока была и осталась такой. И, хотя я профан в мнимой прозе, вот такую историю вам расскажу я про бледное чёрное солнце.