68 Голодные игры - переписывается.

      Это моя любимая часть суток. Океан спокоен: он тёмно-синий, ещё холодный после ночи, волны неспешно перекатываются через мокрый песок, оставляя за собой блестящие следы ракушек и водорослей. За моей спиной — джунгли, тёмные, влажные, дышащие ночной прохладой. Ветви тяжело нависают над краем пляжа, слышно, как внутри щебечут первые птицы, потрескивают насекомые, иногда что-то шуршит в листве. Воздух пахнет солью, мокрой землёй и чем-то сладковатым из глубины зеленой стены. Песок под ногами прохладный, почти ледяной. Лёгкий бриз шевелит листву, и появляются первые признаки рассвета, встречающего меня мягким, туманным светом. Сегодняшний день обещает быть ясным: на небе почти нет облаков. У самого горизонта виднеются яхты, уже вышедшие в плаванье. Я не должна здесь быть, но это то единственное время, когда вокруг столько спокойствия и тишины: только шелест волн слышно и слабый шорох листвы за спиной. Не представляю себе жизнь без этого звука.  Тогда я и понятия не имела, насколько мне будет его не хватать. Это Дистрикт 4. Меня зовут Селин Эванс, мне 17 лет, и это история о начале конца. Солнце неумолимо поднимается всё выше и выше — сначала как бледное пятно в сером небе, а потом — золотое, ослепительное, раскрашивающее воду в розоватые и оранжевые переливы. Нужно идти. Я встаю и смахиваю песок с одежды. Каким бы хорошим мог быть этот день, если бы не жатва. Обычно я позволяю себе чуть дольше побыть в своём излюбленном месте. Дикий пляж — одно из самых тихих и укромных уголков нашего Дистрикта. Официальное название — Бухта Надежды. Назвали её так, потому что, во-первых, это одна из наших самых больших точек по добыче продовольствия, а значит, гарантия относительного благополучия населения. Во-вторых, во время войны именно к этой бухте возвращались корабли задействованные в битвах. Толпы женщин и детей стояли чуть ли не по колено в воде, пытаясь высмотреть знакомое лицо на очередной подплывающей лодке. Сейчас на том месте находится причал для рыболовных суден, а чуть дальше располагается совершенно забытый людьми кусочек природы. Помимо меня сюда изредка забредают такие же искатели одиночества, но в основном постоянным посетителем Дикого пляжа являюсь я. Тут мне и довелось провести раннее утро перед жатвой. В этот день вся торговля будет приостановлена, люди вывалятся на площадь, чтобы лицезреть очередные выборы многострадальных детей. На носу 68-е Голодные игры. Сегодня двое несчастных отправятся в путь до самого Капитолия и никто не знает, вернутся ли они. В 4 к Капитолию и его правилам относятся чуть более снисходительно, чем в дальних и бедных Дистриктах, например в 10, 11 или 12. Но мы далеки от ручных псов, какими являются 1 и 2. Каждый год столица присылает за двумя нашими детьми целый отряд, чтоб они сопроводили их на Голодные игры. Само слово в названии — «игры» — говорит о том, что в Капитолии это всего лишь развлечение. Для нас же это вечный спорный вопрос. Дистрикт 4 полон противоречий. Некоторые из нас так рвутся занять место избранных, чтобы отправиться на бойню, показать свои навыки, получить славу и стать неимоверно богатыми; другие же пытаются скрыть своё недовольство и ненависть, хоть и с малым успехом. В большинстве своём мы — люди прямые: если есть что сказать, мы это скажем. Именно так мы добились своего положения. В Капитолии ценят не все Дистрикты и, кто знает, если бы не наша натура, а точнее натура нашего первого мэра, где бы мы сейчас все были. Голодные игры — результат восстания. Наказание. Пострадали и продолжают страдать все, кроме Капитолия, где всем заправляет президент Сноу. Когда наша страна ещё не имела определённого режима правления, когда всё только-только начинало обретать формы, первый мэр нашего Дистрикта вступил в переговоры с верхушкой. Он понимал, что хоть людей и загнали в рамки, сдержать их вольную натуру будет непросто. Большая часть из нас — моряки. А море — такая штука… Если у тебя недостаточно воли, смелости и сил, оно либо сведёт тебя с ума, либо поглотит бесследно. Поэтому большинство из нас можно назвать «крепкий орешек». Сколько бурь мы прошли, сколько ураганов повидали и ничто нас не сломило. Сами по себе мы живучие и только, но все вместе — опасны и даже очень. Удочками Капитолий не запугать, но забастовками, что будут грозить центру относительным голодом, и возможностью обороняться длительное время, если надо будет, можем навредить, а им это не нужно, по крайней мере тогда было не нужно, когда столица была в шатком положении,  не таком, как Дистрикты, но всё же… Именно в этот момент наш мэр выдвинул свои условия, да так, что всем просто-напросто пришлось согласиться. Так мы и заняли наше положение среди остальных. Не такое почётное, как у 1 и 2, но много лучше, чем у тех, кому пришлось молча подчиниться. Сейчас нашим мэром является друг моего отца — мистер Вэллмор. Весьма неприятная личность. Он знаменит своим хитрым умом и на редкость удивительной способностью вовремя прятаться в «улиточный домик». Так он выходит из воды сухим каждый раз, когда случаются недоразумения, как их принято называть в его присутствии. Что-то есть в нём такое, что заставляет меня постоянно быть на чеку, когда он находится рядом. Будто если я потеряю бдительность хоть на секунду, он обязательно нападёт первым, лишь дай ему повод. Не будь я дочерью его друга, точно бы давно угодила в немилость, как и многие другие. Часто нас приглашают на его обеды и праздники. Наши семьи дружат с давних пор и пропускать такие события было бы неуважением. Мои родители слишком тактичны для того, чтоб высказать своё мнение открыто. Часто, когда мне в очередной раз нужно посещать с ними этот унылый дом, я становлюсь неимоверно прямолинейной, что заставляет мою мать бледнеть, а отца «ставить меня на место», как он это называет. Однако по ним обоим видно, что отчасти они со мной согласны. Что ж, хоть этот человек и не самое лучшее, что мы могли бы иметь, пока он успешно ведёт переговоры с Капитолием и вытряхивает из них лишние копейки для жителей — это лучше, чем ничего. Я выхожу с Дикого пляжа и шагаю по прибрежной линии. Воздух солёный, пахнет водорослями, рыбой и мокрым деревом. Вдоль берега стоят низкие деревянные дома, выкрашенные в выцветшие зелёные и синие тона, крыши местами заплатаны. Слышно, как шумят волны и скрипят рыбацкие лодки на привязи. Повсюду сети, развешанные сушиться, бочки с рыбой, канаты и ящики. Я иду дальше мимо рынка, где обычно продают свежую рыбу, морские водоросли, сети, гарпуны и прочее. Поднявшись в пригорок, я иду вверх по аллеям: ярко-розовые, красные, жёлтые и белые цветы видны из сада почти каждого дома. Это более богатая часть Дистрикта. Прогулка занимает менее тридцати минут. Вот уже виднеется и мой дом. Маленький, двухэтажный — он как маяк среди остальных построек. Белый среди тёмно-серого. Не сказать, что нашему Дистрикту не хватает цвета: со всей этой богатой флорой и красочными морскими пейзажами, но всё, что было сделано людьми в моём районе — унылое и непримечательное, кроме пары исключений, коим и является наш дом. Богатых людей здесь намного больше, чем в дальних Дистриктах, но, несмотря на это, не все могут позволить себе слишком много роскоши, ведь почти все деньги уходят на содержание лодок и суден. Также у нас, как и у остальных, немало бедняков и тех, кто кое-как сводит концы с концами. Пока я иду по улице, меня сопровождает тишина. Никто не выходит из дома раньше времени. Я взбегаю на террасу нашего дома, осторожно открываю входную дверь и тихо пробираюсь внутрь. Причина, по которой я убегаю из дома до рассвета и прихожу незамеченной в том, что мне просто необходимо одиночество. Быть дочерью одного из самых богатых людей города — не самое приятное дело. В то время как у нас почти всегда есть что поесть, имеется нормальная одежда и электричество, меня обделяют одним — нормальным отношением. Не сказать, чтобы меня ненавидели все, но друзей у меня — раз-два и обчёлся. Зато званых ужинов и обязательных встреч полно. Последнее очень грузит морально, ведь меня растят для высших целей, я — наследница своего отца и мне приходится сбегать к ночной гавани, чтобы привести себя в порядок после очередных «важных» событий. Так мы и живём. Либо ты ребёнок из бедной семьи, растёшь в нищете и обязан работать от рассвета до заката, пока соль не проест ноги и руки, либо тебя чуть ли не с младенчества воспитывают, как уже состоявшегося взрослого человека, часто накручивая насильно мышление Капитолия. Последний пункт меня, к счастью, обошел. Жалуюсь ли я на своё положение? Могло быть и хуже. И хуже стало. Я захожу в свою комнату, быстро переодеваюсь и делаю вид, что только проснулась, когда в дверь стучат. — Селин? Ты уже встала? — прозвучал голос мамы. — Да, — говорю я, сажусь на кровать и она заходит в комнату. В руках у мамы — аккуратно сложенное светло-жёлтое платье. На нём — ленточка для волос. — Одевайся скорее и спускайся к завтраку, мы выходим через сорок минут, — она кладёт вещи на мой стул и, мельком взглянув на меня, уходит. В этом вся мама. У неё было не самое лучшее детство и теперь она больна какой-то нервной болезнью. Любая ситуация, которая затрагивает её чувства, приносит ей гору разных симптомов. Врачи разводят руками, но маме от этого не легче. Вот и сегодня, уже только по её хриплому голосу понятно, что она еле держится.  Я не сильно похожа на мать внешне: у неё тёмно-бронзовые волосы, голубые глаза и хрупкое телосложение. Мне говорят, что мы напоминаем друг друга лишь выражением лица, а всё остальное, бирюзовые глаза и светло-русые, чуть вьющиеся волосы, мне достались от отца. Моя мать родом из относительно бедного района, но генетически её предки уходят к семьям, которые были одними из первых, кто поселился в 4 Дистрикте много лет назад, ещё до Тёмных Времён. Эти семьи появились здесь ещё в те давние времена, когда Панем только собирался из пепла разрушенной Северной Америки. Эти люди были потомками рыбаков, моряков, портовых рабочих и тех, кто всегда жил у воды и знал, как выжить опираясь на океан. Когда Капитолий начал делить земли на Дистрикты, в добавок к коренным жителям, сюда были отправлены и другие семьи, но насильно: то были переселенцы, заключившие сделки или погасившие долги, их перевозили на побережье, поручая развивать рыбный промысел. Другая группа людей пришла добровольно, это были те, кто умел обращаться с лодками, ловить рыбу, плести сети. Они надеялись, что здесь им будет проще выжить, чем на сухой земле. Моя мать как раз относится именно к потомкам коренных жителей. Я встаю с кровати и переодеваюсь. Платье, которое мне принесла мать, я ношу только раз в год — на жатву. Завязав волосы лентой в хвостик я подхожу к двери и оборачиваюсь. Сколько воспоминаний в этой маленькой, светлой комнатке. Белое дерево — оно везде, даже мебель и та белая. Рядом с кроватью столик с зеркалом. На нём самые разные ракушки, которые я только могла найти на берегу, когда была маленькой и на дне океана, когда стала старше. На стенах красуются сушёные цветы. Как же долго я упрашивала родителей позволить мне украсить комнату… Вздохнув я поворачиваю ручку и выхожу к лестнице, ведущей на первый этаж. Там меня ждёт накрытый стол, отец и мать уже завтракают. Я осторожно сажусь рядом. Завтрак состоит из свежих булочек, фруктов и какао. Не дорого и не бедно, как выражаются люди нашего уровня обеспеченности. Отец занят чтением газеты, мама молча смотрит в тарелку. Мне ничего не остаётся, кроме как начать есть. Это обычное дело. Мы редко разговариваем за завтраком. Каждый постоянно думает о своём. К вечеру обычно чуть больше тем для обсуждения, но и они все сосредоточены в основном на работе отца, делах Дистрикта и так далее. Почти всегда наши беседы не имеют никакого отношения к личной жизни. Иногда меня спрашивают про школу или академию — и на этом разговор кончается. — Кажется, что в этом году не будет волонтёров, — нарушил тишину отец. — Что? — переспрашиваю я. Очередная нотка нашего буйного характера — мы не собираемся ждать, сложа руки, пока за нами придут. В Дистрикте 4, как и в нескольких других, есть учреждения, где учат боевым искусствам. Кто может позволить себе обучение в подобных местах, обязательно проходит подготовку. Главная академия в 4 Дистрикте стоит недалеко от берега, так что отовсюду слышен гул волн и крики чаек. Здание довольно крепкое, каменное, с деревянными ставнями, на стенах висят карты побережья, схемы кораблей и тренировочные планы. Во дворе просторная площадка для боевых тренировок, установлены деревянные мишени для метания гарпунов и ножей, канаты для лазания, бассейн для учений на воде. Внутри — строго, чисто и холодно. Классы простые, с грубыми деревянными скамьями и табличками с правилами: «Дисциплина — прежде всего», «Служи Дистрикту и Капитолию». Инструкторы в основном суровые, немногословные, с резкими голосами. Атмосфера там очень напряжённая, буквально каждый борется за место и за шанс проявить себя. Курс состоит из 6 с половиной месяцев каждодневных тренировок. Они включают в себя полезные навыки выживания, такие как: Основы медицины — обработка ран и первая помощь. Ближний бой и меткость — ножи, копья, гарпуны, удары руками и ногами. Выживание — добыча пищи, очистка воды и строительство укрытий. Навыки на воде — плавание, гребля и ныряние, хотя в нашем Дистрикте 90 % в таких уроках не нуждаются. Стратегия — планирование атак, работа в команде и использование ловушек. Физическая подготовка — выносливость, сила и скорость. Ориентация на местности — чтение карт и понимание природных ориентиров. Психологическая стойкость — преодоление страха, стрессоустойчивость и управление эмоциями. Я, на всякий случай, тоже прошла такую подготовку, когда мне исполнилось 11 лет. В 14 меня отдали туда повторно на более короткий срок. Денег ушла уйма, но мама отказывалась слушать возражения. Ей была невыносима мысль о том, что я буду ходить на жатвы неподготовленной. Папе не нравится эта паранойя. Он говорит, что по закону подлости то, чего мы ждём и боимся, непременно случится, так зачем нагнетать и так нелёгкую обстановку? Однако и он был за то, чтобы я не расслаблялась все эти годы. Так, на всякий случай. По окончании тренировок в таких учреждениях выбирают самых сильных и опытных детей и дают им разрешение на добровольное участие в Играх. Технически, каждый человек с 12 и до 18 лет может быть волонтёром, но для тех, кто посещал подготовку, есть отдельные нюансы. Допустим, вы проходите курс 6 месяцев, но не делаете успехов. В таком случае вам дают низкую оценку и рассматривают как малоперспективного борца, а это, соответственно, ничего хорошего на арене вам не сулит. В моей группе был мальчик, который явно не сложен для физических нагрузок. Тощий и хрупкий, он проигрывал в рукопашных боях даже девочкам. Всё, что касалось умственной работы у него получалось на отлично, но как только дело доходило до оружия или борьбы, он постоянно вылетал из строя одним из первых. К концу тренировок он стал более накаченным и научился многому, но его начальные оценки сильно отразились на конечном результате. Разрешение на добровольное участие ему, конечно же, не дали, но были и те, кто отлично всё схватывал с самых первых дней. Такие дети в основном происходят из самых богатых семей Дистрикта и рассматривают игры как что-то вроде спортивного соревнования. Этим они напоминают наших соседей из 1 и 2 Дистриктов. Им-то и выдают официальные разрешения, которые гарантируют отличный старт на арене. Как только вы получаете добро, можете в течение трёх лет стать волонтёрами. Если в отведённое время подобного не происходит, то курс нужно проходить ещё раз. Сначала цена за обучение была не слишком высока, но как только спрос начал расти, а трибуты на арене делали явные успехи, цифры взлетели достаточно, чтобы отнять возможность пройти обучение у детей из относительно бедных семей. Что ж, бизнес есть бизнес. Ничего удивительного в том, что никакого разрешения не дали и мне. Не сказать, что я совсем безнадёжна: я отлично плаваю, лазаю, неплохо разбираюсь в растениях, хорошо кидаю ножи и управляюсь с бумерангом с острыми концами. За большинство тренировок мне ставили 7 или 8 баллов из 10, но комиссии не нравилось, что во мне нет энтузиазма. Я не рвалась в бой, не радовалась совершенствованию в борьбе, а им ведь нужно шоу, нужен энтузиазм, а не молчаливый манекен с глазками: куда бы его ни поставили, он всё сделает, лишь бы отвязались. Лично я вспоминала академию как кошмарный сон, где всем детям внушают, что участие в Голодных играх — это привилегия и пытаются извратить юный ум до такой степени, чтобы наше мышление было под стать Капитолию. Некоторые наши инструкторы родом из 2 Дистрикта, поэтому ничего другого ожидать не приходилось. За любые проступки или высказывания против мы подвергались жёстким наказаниям. Одну девочку как-то продержали на одном хлебе и воде целую неделю за то, что она высказалась против того, чтобы сражаться с 12-леткой до первой крови: ведь на играх всем плевать сколько тебе лет и она должна была усвоить это правило. — У многих прошлых допусков вышло время контракта, а новых, на этот раз, набрали очень мало и, видимо, они не захотели участвовать. Пишут, что это самый бедный год на хороших бойцов, — уточнил отец. Отлично. В таком случае он прав, ведь не все дети получают допуск для того, чтобы им воспользоваться. Некоторые, как и я, ходят на уроки для галочки, чтобы успокоить себя и родителей. — А кто будет ментором? — спрашиваю я. — Мэгз Флэнаган, — отвечает мне отец. — И? — вопросительно протянула я. — Финник Одэйр, — свернув газету, сказал отец. Я лишь закатила глаза в ответ. Доев наш завтрак мы встали из-за стола. Я выхожу из дома первой, отец и мать следуют за мной. В доме напротив старая соседка прощается со своим внуком, несколько подростков, выряженные в новые и чистые одежды, угрюмо шагают по аллее. Мы тоже следуем за ними. Сегодняшняя погода и цветущая растительность, в виде ярких цветов, издающих сладкие ароматы, совсем не вязались с настроением людей. Мы все и так редко улыбаемся, а тут ещё и жатва.  Родители провожают меня до площади. Дальше идти им нельзя. Жатва происходит около залива, недалеко от того места, где я обычно от всех прячусь. На улице всё та же тишина, что и рано утром, за исключением тихих, еле слышных переговоров между детьми и родственниками и шума волн. Я прощаюсь со своей семьёй рядом с одним из самых дальних экранов, на котором будут показывать мельчайшие детали. Мать обнимает меня молча, её всю трясёт, и я понимаю, что сегодня у неё будет очередной прилив новых симптомов. Отец протягивает мне руку и пожимает мою. — Ну… Скоро увидимся, — спокойно говорит он и, обняв маму, уводит её к остальным зрителям. Я иду регистрироваться. У меня берут каплю крови, а потом отправляют к другим 17-летним жителям Дистрикта, стоящим почти прямо у сцены. Да мне везёт в этом году. Увижу всё в самой близи. И вот они мы — все вперемешку. Знатные отпрыски богачей, дети из среднестатистических семей и бедняки. Все в одной лодке. Сейчас не имеет никакого значения, кто ты и откуда, потому что тех, кого выберут на жатве, ждёт одна участь. Сцена, простая, деревянная, но выскобленная и чистая, находится прямо на фоне океана. По бокам стоят миротворцы с белыми шлемами, а в центре микрофон, где будут называть имена, и две прозрачные чаши с листочками. За сценой лишь белый бортик, выстроенный для того, чтобы защитить нас всех от брызг воды в ветреную погоду. Прямо напротив сцены возвышается Дом Правосудия — каменное здание с колоннами, строгое и холодное, как скала. Между ними — вымощенная камнем площадь, где мы все и собрались. Я обвожу глазами местных детей: у многих выгоревшие на солнце волосы — светло-русые, рыже-золотистые, светлые, даже иногда встречаются выбеленные морской солью оттенки. Кожа у большинства загорелая, с полосками от рыбацкой одежды, руки крепкие, часто с ссадинами или царапинами от сетей, крючков и канатов. Младшие выглядят испуганными, но продолжают стоять смирно. Старшие — напряжённые, с прямыми спинами, лица серьёзные, у некоторых даже почти каменные. В воздухе чувствуется страх, но и что-то от самого Дистрикта, что-то упрямое — эти дети выросли на прибрежных ветрах, они знают, что такое борьба с природой, а иной раз и борьба с человеком. Все мы не хрупкие, но внутри сейчас каждый дрожит, ведь скоро начнут читать имена. Вскоре к нам выходит в пух и прах разодетая Каломира, ответственная за наших трибутов женщина родом из Капитолия. За ней выходят менторы: Мусида Селькирк, женщина 53-х лет, Лайбри Огливи, чуть моложе предыдущей и знаменитая своей тягой к выпивке, Рон Стаффорд по кличке Тритон, парень чуть старше меня с белыми волосами, Финник Одэйр — участник 65-х игр, самый молодой победитель 4 Дистрикта и Мэгз Флэнаган — наш первый победитель в истории игр и по совместительству бывший директор академии, из которой я выпустилась. За ними следует мэр города — мистер Вэллмор и дюжина миротворцев. Каломира зачитывает нам очередную речь о том, как Капитолий добр по отношению к Дистриктам, что вместе мы — сила и задача каждого из нас помнить о том, что произошло в «Тёмные Дни» и делать всё, чтобы подобное в нашей истории никогда не повторилось. Все мы молча слушаем, не слыша. У всех на уме только одно. Один вопрос: кто? — Дамы вперёд! — наконец объявляет Каломира. Она подходит к стойке с именами всех девочек нашего Дистрикта. В этот момент на меня нахлынула волна страха. Волонтёров в этом году не будет. Так сказал мой отец. Мои конечности оцепенели, хоть я и понятия не имела в чём дело. Обычно со мной такого не бывает, но сейчас, в этот самый момент, я буквально чувствовала, что что-то не так. Что это? Какой-то инстинкт? Предчувствие? — Первый трибут Дистрикта 4, — торжественно начинает Каломира и держит небольшую паузу для большего эффекта. Мучительные 10 секунд, за которые у половины девочек вся жизнь проносится перед глазами. Селин Эванс!