От «А» до «Я»

Янтарь Кёе семь, и он стоит у окна, с недовольным видом наблюдая за тем, как ветер гнёт аж до земли ветки деревьев. Его недовольство можно понять – родители наконец смогли выкроить из своих крайне загруженных рабочих графиков немного свободного времени для семейного отдыха на берегу моря, а бушующая уже второй день непогода не даёт насладиться им в полной мере. Кёя не любит, да и не привык ничего не делать. Он хочет ездить с отцом на велосипедах до ближайшего базара за свежими фруктами и учить маму плавать. Хотя мама на самом деле не просто плавает лучше него – она запросто обгоняет и отца, но всё же внимательно выслушивает его замечания по поводу правильного расположения тела в воде или наиболее эффективных гребков и старательно выполняет все указания, изредка бросая на то и дело весело фыркающего мужа, плавающего рядом, наигранно укоризненный взгляд. А когда им надоедает плескаться на мелководье, Кёя обычно цепляется за отца, и они все вместе плывут далеко от берега – там вода не взбаламучена купающимися и поэтому синяя-синяя и настолько прозрачная, что видно дно. На дне периодически мелькают стайки крошечных рыбёшек. Они пугливые и очень быстрые, но отец всё-таки сумел поймать одну рыбку в мамину панамку, и теперь банка с ней стоит у Кёи на тумбочке рядом с кроватью. Кёя хочет плавать. Он не любит жару, и солнце тоже не особо любит, а шумные толпы отдыхающих так вообще просто ненавидит, но он обожает воду и готов плескаться круглые сутки, благо мама позволяет, вытаскивая сына на берег только тогда, когда его губы приобретают уж совсем синий цвет. А из-за дурацкой погоды приходится сидеть практически взаперти. Из-за сильных порывов ветра струи дождя падают практически горизонтально, и любой попытавшийся пройтись по улице вымокает вмиг, стоит только шагнуть за порог. – Как будто тебя волной накрывает, – морщился отец, выходивший утром за свежей газетой. Газету, кстати, пришлось высушивать над плитой. Окно покрывается россыпью капель. Кёя пытается стереть их ладонью, но не получается – капли осели не изнутри, а снаружи. Не удивительно – на улице стоит мутный водяной туман. Кёя вздыхает и отходит от окна. – И это лето? – бурчит он себе под нос, забираясь в кресло. – Дождь прекратится к середине дня, – сообщает отец. – Ближе к вечеру температура воздуха повысится, а назавтра от непогоды не останется и следа. – Откуда ты знаешь? – с недоверием поворачивает голову Кёя. Отец многозначительно встряхивает помятой газетой. Лицо Кёи светлеет, и он понимающе кивает. Мама смотрит на них с тёплой улыбкой. – Так что завтра снова пойдём на пляж, – заключает она, протягивая руку и легко трепля сына по голове. Кёя терпеливо ждёт несколько секунд, прежде чем вынырнуть из-под маминой ладони – в конце концов, он уже достаточно взрослый, и с ним не нужно нежничать, – и берёт с низкого кофейного столика объёмную коробку. – Пап, сыграем в шоги?..

***

– Я правильно делаю? – Да, вот так... Нет, запястья выгибать не надо. И руки чуть-чуть шире. Вот, как будто отталкиваешься от воды. И... Ох! – Кёя делает шаг назад и морщится. Правую ногу пронзает острая боль. Он пытается, балансируя на одной ноге, посмотреть, что же случилось, но не удерживает равновесия и падает. Вода с шумом расплескивается, заливаясь в нос и рот, щипля глаза. Кёя откашливается, поднимаясь. Над ним с обеспокоенным выражением на лице наклоняется мама. – В чём дело? – она придерживает его за плечи. – Нога... Наступил, – Кёя наклоняется, шаря рукой по дну. Пальцы натыкаются на что-то твёрдое. – Вот. На ладони лежит крупная ракушка. Кёя рассматривает её, пока мама обрабатывает порез на ступне. Крутые завитки светло-коричневого цвета с множеством мелких пятен, острый кончик, узкое устье – один край обломан и заострён. Кажется, именно об этот край он и поранился. – Ни разу не видел такие ракушки, – замечает он. – Наверное, выбросило волнами во время шторма, – предполагает отец. Кёя задумчиво встряхивает ракушку. Внутри что-то с негромким стуком перекатывается. Он трясёт сильнее, и на колени ему выпадает несколько камешков. Три из них – обычная тёмно-серая галька, ещё три – осколки самой раковины, а последний... Кёя округляет глаза. Камень небольшой, размером с монетку, с неровными краями и крошечными трещинками внутри. Очень необычного, золотисто-прозрачного цвета. – Что это? – Что? – мама поднимает голову. – О, это янтарь. Где ты его взял? – Он был внутри, – Кёя кивает на раковину. Женщина приподнимает брови, кидая вопросительный взгляд на мужа. – Теперь в раковинах, кроме жемчужин, ещё и янтарь находить можно? – усмехается он. – Кёя, ты совершил открытие. Мальчик взмахивает рукой. – Глупости. Жемчуг совсем в других раковинах находят. В створчатых таких. А эта – с завитками. – Я знаю, – отец наклоняется ближе. – Наверное, раковина лежала где-нибудь глубоко на дне, и камень занесло внутрь подводным течением. Хм, а что там внутри? Кёя тоже приглядывается. – Это трещины, разве нет? – Нет, – он качает головой. – Это... одуванчик? – Одуванчик? – мама осторожно берёт янтарь в руки. – Надо же, и в самом деле!.. В центре камня застыл парашютик одуванчика. Тоненькие нити-веточки парашютика расходились в разные стороны, создавая и впрямь некую видимость трещинок. – Это инклюз, – в голосе мамы слышится удивление. – Большая редкость, – она улыбается сыну, снова гладя его по голове. Только на этот раз Кёя не отстраняется, зачарованно рассматривая камень. – Что такое инклюз? – спрашивает он. – Янтарь с включением. С каким-нибудь посторонним предметом внутри, – поясняет отец. – Это может быть что угодно – песчинки, капли воды, пузырьки воздуха, части растений, даже насекомые. Они попали в янтарь, когда он только начинал образовываться. – Образовываться? – Янтарь – это застывшая смола деревьев, – добавляет мама. – Когда-то он был жидким. И очень липким – всё, что в него попадало, оставалось там навсегда. Как этот парашютик. А со временем он застыл и превратился в такой вот камень. Сохранив в себе то, что когда-то в него попало. – Значит, этому одуванчику очень много лет? – Очень, – улыбается мама, глядя в горящие глаза сына. – Даже сотня? – уточняет Кёя. – Я бы сказал, что даже сотня тысяч, – хмыкает отец, поправляя очки. – А если уж совсем конкретизировать – то, скорее, и миллионов. – То есть... он такой же старый, как и динозавры? – Пожалуй, что так, – кивает отец. У Кёи от восхищения пропадает голос, и он только, затаив дыхание, наблюдает, как мама вертит камень в пальцах. – Дар солнца, – задумчиво произносит она. – Дар чего? – Дар солнца, – повторяет мама. – Так называют янтарь. – Почему? – Кёя хмурит брови. – Логичней было бы... «дар леса», раз это застывшая смола. Мама смеётся. – Есть легенда, что когда-то давно, когда ещё не было людей, в небе светило два солнца. Но одно из них не удержалось и упало в море. Упало, ударилось о дно и разбилось на тысячи мелких кусочков. И с тех пор море выбрасывает эти осколки на берег, и люди, подбирающие их, стали называть эти кусочки солнца янтарём. Даром солнца. – Но Солнце не может упасть и разбиться, – ещё больше хмурится Кёя. – Солнце – это звезда, расположенная очень-очень далеко, за пределами нашей планеты. Я читал... – Да, но это всего лишь легенда. Одна из очень многих. Но все они неизменно связывают янтарь с солнцем. Скажи, – она кладёт камень на ладошку сына, – разве он не похож на кусочек, отколовшийся от солнца? Золотистый полупрозрачный камень переливается в его ладони. Внутри словно мечутся крошечные лучики. – Похож, – соглашается Кёя, невольно улыбаясь. – Даже очень. – Согласно некоторым мифам, янтарь получается из солнечных лучей, сгустившихся внутри моря, из прогретого солнцем ила с морского дна, из тёплых лучей, разбившихся о холодные морские волны... – Мифы – это всего лишь вымысел. – Но очень красивый вымысел, согласись. Кёя задумчиво сжимает янтарь в руке. Камень очень тёплый на ощупь и мягко греет кожу. Словно действительно внутри есть кусочек солнца. – Я могу оставить его себе? – Конечно, – удивляется мама. – Ты же его нашёл.

***

Кёе девять, и у него на полке над кроватью стоит с десяток книг, посвящённых драгоценным камням. И каждую из них он прочитал от корки до корки, старательно сверяясь с толстым словарём всякий раз, натыкаясь на незнакомое слово, или же спрашивая отца – когда словарь только всё больше запутывал. Это началось внезапно. Просто он решил узнать немного больше о найденном янтаре – как-то не верилось, что какому-то невзрачному куску смолы (ладно, пусть очень даже и «взрачному», но всё равно куску смолы) может быть несколько миллионов лет. И... как-то незаметно увлёкся. Он знает, чем отличаются драгоценные и полудрагоценные камни, и какие камни относятся к этим категориям; знает, как отличить натуральные камни от искусственных; знает характеристики и виды огранки, способы и места добычи разнообразных камней. Кёя не особо уверен, что сможет когда-нибудь применить свои знания на практике, но ему как-то всё равно. Ему это нравится. У каждого есть своё хобби. А ещё ему нравится читать различные легенды о драгоценных камнях – на это его подбила уже мама. Легенды всегда идут вразрез с фактами и зачастую просто смехотворны, но они неизменно зачаровывают. Легенда о топазе с туманного острова Топазиос, дающийся в руки лишь отчаянным храбрецам. Легенда о Дионисе и нимфе Аметист, превратившейся в камень, чтобы спастись от гнева молодого бога. Легенда об агате, возникшем из глаз белого орла, избавившего землю от злого колдуна. Легенда о богине Юрате, прикованной к морскому дну золотой цепью и оплакивающей своего погибшего возлюбленного, чьи слёзы выносятся на берег в виде золотистых капелек янтаря... Легенды о янтаре – их и в самом деле множество, как и говорила когда-то мама, – его самые любимые. Когда они вернулись с моря, родители помогли сделать из найденного в раковине янтаря кулон. Отец просверлил в янтаре небольшое отверстие, а мама продела через это отверстие тонкий кожаный шнурок, укрепив его замысловатым узлом. – Он должен так пахнуть? – поинтересовался тогда Кёя. Комнату наполнил терпкий, сладковатый аромат. Отец сложил дрель в ящичек. – Да. Это ведь смола. Когда я её сверлил, сверло нагрелось, и смола немного расплавилась. – Приятный запах. – И очень полезный, – улыбнулась мама. – Янтарная кислота обладает бактерицидным, антитоксическим и противострессовым свойствами. Раньше кусочки янтаря сжигали в специальных курильницах и окуривали ими помещения, чтобы защититься от болезней и прогнать злых духов. Кёя фыркнул. – Злых духов не существует. – И вообще, – мама не обратила внимания на его слова, – янтарь издревле считается камнем, излечивающим практически все недуги. Эдакой панацеей против всех болезней. – И ты в это веришь? – А почему бы и нет? – Мам, – мальчик наклонил голову. – Ты же врач. Тебе подобные истории должны казаться смехотворными. – Ничуть, – отмахнулась женщина. – Они очень интересны. Теперь камень висит у него на шее, и Кёе очень нравится к нему прикасаться – янтарь удивительно приятный на ощупь. Гладкий, тёплый и даже как-то слегка бархатистый, совершенно не похожий на обычные камни. Он всегда кажется тёплым, когда бы он к нему ни притрагивался. Его притягивает цвет камня – яркий, глубокий, насыщенный. Причём настолько, что он начинает замечать за собой, что повсюду выискивает янтарный цвет. Именно янтарный, не просто золотистый или оранжевый – а светлый, немного прозрачный, с невесомым рыжеватым оттенком. Он ищет его в одежде одноклассников, в афишах на улице, на обложках тетрадей, в рисунках на страницах учебников. А недавно потратил целый час, пытаясь с помощью одиннадцати карандашей – от светло-жёлтого до ярко-оранжевого – повторить цвет висящего у него на шее янтаря. Безрезультатно – всякий подобранный или увиденный цвет кажется жалкой блёклой копией и отчего-то надругательством. Кёя несколько минут просидел над изрисованным блокнотом, раздумывая, с каких это пор он стал так бездарно тратить время, а потом засунул блокнот в стол и перестал забивать голову подобными мыслями. Ему просто это нравится, что в этом такого?

***

Кёе девять. Даже уже почти десять. И книги про драгоценные камни постепенно начинают надоедать. А легенды – наскучивать. Кёя теперь с большей охотой посвящает свободное время тренировкам, в особенности, с тонфами – их подарил ему деловой партнёр отца, а отец подыскал очень толкового учителя. Тренироваться с тонфами непривычно – и пока что довольно неудобно – зато очень интересно. Спустя три месяца после своего десятилетия Кёя обнаруживает, что к книгам, вроде бы недавно зачитываемым до дыр, он не прикасался уже больше полугода. И что у него совсем нет желания прикасаться к ним в ближайшем будущем. Прежний интерес без остатка растворился в новом хобби. Кёя внимательно слушает разъяснения учителя, бездумно водя пальцами по гладко отполированным металлическим рукояткам своего нового «оружия». Кулон с янтарём валяется в дальнем ящике стола.

***

Кёе тринадцать, и вот уже больше полугода он с гордостью носит приколотую к рукаву ало-золотую повязку и титул (по-другому и не скажешь) Главы Дисциплинарного Комитета средней школы Намимори. Вначале Дисциплинарный Комитет его разочаровал – как оказалось, он состоял из кучки лентяев и бездельников, вступивших туда только для того, чтобы отлынивать от занятий. И беспорядка от них было куда больше, чем от остальных учеников, вместе взятых. Они привыкли пользоваться своей неприкосновенностью и безнаказанностью и уважали только язык грубой силы. Но всё же это был Дисциплинарный Комитет. Решение вступить туда было спонтанным и, в общем-то, не особо сильным – Кёе всегда нравилось следить за дисциплиной, и он даже исполнял в собственном классе некое подобие роли старосты, поэтому Дисциплинарный Комитет пришёлся ему по душе гораздо больше, чем все прочие школьные организации. Но всё же комитет, пусть даже и Дисциплинарный, – это сборище, а сборища Кёя ненавидел всем существом. И поэтому шёл записываться с чётким решением – если его не примут, он не будет настаивать. В конце концов, поддерживать дисциплину можно и иными способами. Но его даже не стали слушать – его попросту грубо высмеяли. Кёя старательно пытался сдержать злость, но когда один из них мимоходом решил дать ему подзатыльник в воспитательных целях («Чтобы всякая мелочь не совалась куда не надо!»), его сорвало. Попытка вытолкнуть его за дверь кабинета обернулась потасовкой, в результате которой все члены Комитета были расшвыряны по углам, а их главарь – рослый старшеклассник с некогда перебитым и теперь плохо сросшимся носом – глухо подвывая, валялся на полу, прижимая к груди сломанную в двух местах руку. Кёя брезгливо обошёл его, подошёл к столу, отыскал лист со списком людей, зачисленных в Дисциплинарный Комитет, и аккуратно вписал туда своё имя. Чисто из чувства противоречия.

***

Через две недели, когда он и думать забыл об этом происшествии (по крайней мере, на него почти перестали с любопытством коситься) его остановил в коридоре тот самый старшеклассник. На правой скуле красовался желтоватый, не до конца ещё заживший синяк, а рука висела на перевязи. Хмуро на него посмотрев, он поморщился и с ярко выраженной неприязнью протянул ему красную повязку. После буркнул невнятное «Добро пожаловать» и, прихрамывая, поспешно удалился. Удивлённый Кёя остался стоять посреди коридора, сжимая в руке кусок алой ткани, а затем медленно направился в сторону лестницы. Вначале было сложно. Комитет как-то разом опустел – прежние участники массово подавали заявления об уходе, мотивируя это тем, что не собираются работать под началом «какого-то малолетки», а новые не спешили появиться. Но время идёт, и утраченная репутация Дисциплинарного Комитета медленно, но верно восстанавливается. Слово «дисциплинарный» в его названии перестаёт звучать издевательски, а на рабочем столе у Кёи день ото дня растёт стопка бланков с просьбами о зачислении. Кёе нравится это словосочетание – рабочий стол. Ему нравится, что у него есть кабинет, пусть очень маленький – в нём с трудом размещаются пресловутый стол, стул и пара шкафчиков, – зато его собственный. Он с удовольствием задерживается там после уроков, разбирая малочисленные пока документы, составляя графики дежурств, разрабатывая новые дополнения к школьным правилам. А в последнее время Кёя начинает задумываться над тем, что не помешало бы организовать дежурства не только в школе, но и в городе – поддержание идеальной дисциплины не должно ограничиваться одной лишь средней Намимори, сам Намимори тоже следует держать в порядке. «Пожалуй, нужно организовать две группы. Площадь небольшая, но так они управятся быстрее, – Кёя задумчиво постукивает карандашом по листку бумаги. – Два раза? Нет, три раза в день, так будет лучше. Осталось продумать маршрут...» Он довольно ухмыляется, быстро выводя карандашом тонкие линии. Ему это нравится.

***

Маршрут для патрулирования выверен буквально до миллиметра, но Кёя всё равно раз за разом наворачивает по городу круги, пытаясь выискать в нём несуществующие недочёты. Он не волнуется – нет, вовсе нет, – просто хочет, чтобы всё получилось идеально. Со следующей недели Дисциплинарный Комитет выходит на новый уровень работы, и он собирается обо всём позаботиться. На патрулирование должно отводиться определённое время, плюс пять-десять минут про запас – на случай непредвиденных обстоятельств. Кёя заворачивает за угол, не отрывая глаз от циферблата часов. Шаг, второй, третий... – Ой! Кёя морщится от неожиданности – кто-то, выбежавший из-за угла, врезается ему прямо в живот. Он машинально отталкивает его, но, видимо, не рассчитывает силу – налетевший на него – судя по голосу, мальчик – ойкает и отшатывается назад, сразу же падая. – Ой-й... Б-больно... Ты зачем толкаешься? – мальчик – на вид лет десяти или около того – дует на ладони. Карие глаза обиженно поблёскивают. – Смотреть надо, куда летишь, травоядное, – недовольно произносит Кёя, отряхивая рубашку, с раздражением замечая в тонком голосе хныкающие нотки. Он не любит таких вот детей – слабых, хилых, способных расплакаться из-за малейшей царапины. Мальчик расстроенно надувает губы, неуклюже вставая на ноги. – Я не травоядное, – заявляет он. – И я разбил коленку! Кёя критически рассматривает худую конечность, выглядывающую из-под светло-зелёных шорт. – Ты её даже не поцарапал. Не жалуйся. Мальчик надувается ещё больше. – Всё равно больно! – он поднимает на Кёю глаза, и Кёя поражённо замирает. По карей радужке стремительно рассыпаются золотые искры. Секунда – и глаза мальчика полностью меняют цвет, становясь светлыми, прозрачно-золотистыми, с невесомым рыжеватым оттенком. Цвета янтаря. Так ни разу не найденного, почти забытого, но мигом всплывшего в памяти – будто бы он только вчера, сосредоточенно кусая губу, изводил цветные карандаши, изрисовывая одну страничку блокнота за другой. Мысли о грядущем патрулировании вылетают из головы. Кёя резко наклоняется к мальчику, беря его рукой за подбородок и приближая к своему лицу. Мальчик испуганно вздыхает, замирая на месте, расширяя и без того большие глаза. – Ч-что ты д-делаешь? – золотые искры дрожат и переливаются. Словно солнечные лучики мечутся внутри. Кёя зачарованно вглядывается в их глубину, чувствуя странное, щемящее чувство в районе грудной клетки. – Кто ты? – требовательно спрашивает он, по-прежнему не отрывая взгляд от глаз мальчика, и берёт его лицо уже в обе ладони. Надо же. Кожа на ощупь приятная, тёплая и гладкая. Странно знакомое чувство. Кёя вновь ведёт пальцами по бархатистой коже, и его пробирает дрожь от нового воспоминания. Почти такие же ощущения появлялись, когда он прикасался пальцами к своему старому кулону. Странные мысли прерывает звонкий женский голос, раздавшийся откуда-то неподалёку: – Тсу-кун, ты где? Мальчик вздрагивает, растерянно моргая. Золото быстро выцветает, сменяясь прежним карим цветом. Кёя разочарованно хмурится, опуская руки. Мальчик ещё несколько раз хлопает глазами, а затем резко срывается с места, заворачивает за угол, из-за которого выбежал, и, судя по звуку, снова падает. – М-мам, я здесь! – доносится до Кёи его немного сбивчивый голос. Звук торопливых шагов постепенно стихает. Кёя смотрит на свои пальцы. Их всё ещё покалывает от того прикосновения. Что за странный мальчишка? Что за странное чувство?..

***

Хибари шестнадцать, и от дикой боли, рвущей тело, даже дышать полноценно не получается. Каждая клетка в организме захлёбывается негодующим воплем при малейшей попытке движения. Но сознание почему-то не спешит покидать изувеченное тело – перед глазами стоит картинка, которая просто не позволяет это сделать. Савада Тсунаёши. Избитый и исцарапанный, с упрямо вздёрнутым подбородком, рыжим язычком пламени на лбу и невозможными янтарными глазами, пылающими на отрешённом, спокойном лице. Зрелище настолько завораживающее, что даже боль утихает – вид Савады занимает всё существо. Хибари не слышит, о чём он говорит с Мукуро и его марионетками – в ушах раздаётся только странный гул. Он лишь следит за ними сквозь полуприкрытые веки (как ни прискорбно сознавать, но у него не хватает сил даже чтобы полностью открыть глаза). Тсуна движется непривычно – в его движениях нет ни капли обычной неуклюжести или неловкости, они чёткие, плавные и сосредоточенные и бьют точно в цель. Хибари ещё никогда никем не восхищался раньше, но он почему-то уверен в том, что странное невесомое чувство глубоко внутри – восхищение. И с каждым взглядом на Саваду оно разгорается всё сильнее. Чувство непривычное и отчасти неприятное – оно заставляет ощущать себя слабым. А Кёя ненавидит быть слабым. Отчего-то Тсуна, дравшийся, кажется, не меньше него, стоит на ногах и продолжает атаковать Мукуро, а он сам валяется на полу, не в силах пошевелить пальцами. Это бьёт по самолюбию даже сильнее, чем удары синеволосого психопата – а он, если быть честным, дерётся во много раз лучше всех членов Дисциплинарного Комитета, вместе взятых. Вокруг Тсуны разгорается пламя. Такого же цвета, что и его глаза – пронзительно янтарное, с насыщенной оранжево-алой сердцевиной. Хибари чувствует его жар даже с другого конца зала. Оно накрывает, словно пушистое одеяло, и ему внезапно становится очень спокойно. Ощущение собственной слабости исчезает. Почему-то тянет улыбнуться. Оранжевый свет навевает странные картины – большая завитая раковина; золотистый камешек на ладони, тёплый и гладкий; парашютик одуванчика, застывший внутри; большая книга с крупными переливающимися буквами «Загадки мира драгоценных камней»; изрисованный блокнот; мальчик лет десяти в жёлтой футболке и светло-зелёных шортах, глаза которого светятся рыжим золотом... Мысли путаются, перед глазами плывут круги. Веки наливаются свинцом, но Хибари успевает увидеть, как Мукуро падает на пол, а пламя вокруг Савады гаснет. А затем гаснет его сознание.

***

Он валяется на больничной койке уже две недели и идёт на поправку семимильными шагами. Так, во всяком случае, утверждает консилиум врачей, созванный его матерью, да и она сама тоже. Все ссылаются на «чрезвычайно устойчивый молодой организм», но Хибари прекрасно понимает, что причина столь быстрого выздоровления – лекарства, которыми накачали его вонгольские медики, забирая из разрушенного кинотеатра. Он не знает, что за химию эти шарлатаны ввели ему в кровь, да и не хочет знать, но оно действует и действует сильно, хотя встать с кровати у него пока не получается. Сил едва хватает, чтобы поднести ко рту ложку, и то после каждого приёма пищи у него зашкаливает пульс, а перед глазами мелькают чёрные мушки. Кёя ненавидит быть слабым. Но тут уже приходится смириться. У него тридцать шесть переломов, семнадцать из которых приходится на одни только рёбра. Он радуется хотя бы тому, что отвоевал себе право самостоятельно есть. Первое время – после того, как он пришёл в себя, – его кормила мама. Точнее, попыталась покормить. Потому что Хибари встречал каждую ложку настолько злым взглядом, что в конце концов женщина махнула рукой и вручила столовый прибор сыну. Теперь каждое кормление затягивалось на добрый час, но мама не пыталась препятствовать его порывам самостоятельности, хотя было видно, что очень хотела. Кёя был ей за это благодарен. За это и ещё за то, что, когда он пришёл в сознание (мама в этот момент сидела у его кровати), она не набросилась на него с объятиями, слезами и поцелуями. Она лишь вздохнула, нежно коснулась его щеки пальцами, с облегчением улыбнулась и вышла из палаты. Правда, это впечатление после было несколько испорчено целой ордой врачей, которую мама, пользуясь своими связями и положением – она была заведующей отделением, – собрала вокруг его кровати. Но Кёя всё же не мог отрицать, что и это ему понравилось тоже, только в гораздо меньшей степени. Что ни говори, но когда о тебе заботятся – это приятно.

***

Слышится негромкий, осторожный стук. Хибари вздыхает, возводя глаза к потолку, и неохотно закрывает их, поудобнее устраивая голову на подушке. Стук повторяется, затем чуть скрипит дверь, и в палату просовывается растрёпанная макушка. Легко шуршит бумажный пакет. Хибари снова вздыхает. Савада приходит к нему каждый день. Мама как-то обронила, что «невысокий мальчик» появляется здесь с самого первого дня, как Кёя очутился в больнице, и подолгу просиживает в его палате, всякий раз притаскивая разные фрукты. Хибари успел убедиться в этом пять дней назад, когда его разбудило тихое копошение над ухом. Он сначала подумал, что Савада, аккуратно устраивающий на тумбочке у кровати прозрачный пакет с вымытым виноградом, ему приснился, но сон развеиваться не спешил. Тсуна продолжал копошиться у его изголовья. Потом немного постоял рядом, поправил ему сбившееся одеяло (Кёя снова усомнился в реальности видимого) и наконец ушёл – видимо, посчитав его спящим. Теперь такое повторяется из раза в раз. Тсуна приходит, немного сидит у его кровати – или следит за зелёными линиями на кардиомониторе, или наблюдает за мерно падающими каплями физраствора в капельнице, или смотрит на его лицо. Но это уже в крайне редких случаях, и длится такое «наблюдение» буквально несколько секунд, Савада почти сразу отводит взгляд. А затем уходит. Притворяться спящим вошло в привычку. Так, кажется, удобнее и для него, и для Тсуны. Савада чувствует себя более спокойно, а Хибари устраивает, что Тсуна так молчит. Он не хочет выслушивать его извинения – а Савада точно будет извиняться, он уверен. Савада вообще появляется здесь только из чувства вины перед ним – как же, это ведь из-за него и его стада Хибари попал сюда. Как же это по-травоядному. Бесит. Ещё он приносит очень вкусные фрукты, которые в него буквально силком впихивает мама. Часто поправляет ему одеяло, пару раз при этом робко касался кончиками пальцев его руки – и при этом смотрел с таким виноватым видом, что Хибари лишний раз радовался тому, что решил притворяться спящим. Савада надоедлив и никчёмен, постоянно спотыкается на ровном месте – если бы Кёя спал на самом деле, то давно бы уже проснулся раз эдак десять – и, в общем-то, мешается. Да, мешается, определённо. Тсуна тихо подходит к его кровати, шелестит пакетом и кладёт на тумбочку фрукты – на этот раз апельсины. В груди возникает странное чувство щекотки. Можно, конечно, перестать притворяться и выставить наглого мальчишку из помещения раз и навсегда, но Кёе это хочется ещё меньше, чем выслушивать его извиняющие речи. От Тсуны исходит забота, уют и тепло, мягкое тепло яркого янтарного цвета. Цвета его пламени и... глаз. Теперь Хибари знает, как зовут мальчика, которого он встретил три года назад. – Мам, – Кёя прижимает мобильный к уху, задумчиво катая по колену оранжевый кругляш. – Ты можешь мне кое-что принести? Да, конечно. Нет. Это кулон. Помнишь его? Он в моей комнате, в верхнем ящике стола.

***

Кёе семнадцать, и он чувствует себя одуванчиком, попавшим в плен древесной смолы. Тем самым одуванчиком, который уже больше года носит на шее. Мафиозные войны закончены, Бьякуран повержен, будущее изменено, и жизнь снова вернулась в обычное русло. Путешествие на десять лет вперёд, затянувшееся на долгие недели, в этом времени осталось незамеченным. У Хибари только укрепилась неприязнь к иллюзионистам – а как иначе после иллюзии собственной и весьма кровавой смерти? – прибавилось несколько новых шрамов, значительно обогатились знания касательно Пламени, колец, коробочек и прочей никому не нужной чепухи и появился новый питомец – презабавный маленький ёжик по имени Ролл, непостижимым образом большую часть времени проводящий на его пальце в виде серебряного кольца. Хотя, после динозавров, русалок и крылатых Бьякуранов, это не должно его удивлять. Жизнь вернулась в прежнее русло – дом, школа, Дисциплинарный Комитет, патрулирование, тренировки. Лишь через несколько месяцев Кёя заметил, что в этот стройный и привычный ряд неведомым образом затесался ещё и Савада Тсунаёши. Хибари понятия не имеет, когда именно это началось. Когда именно чёртов Савада успел прописаться ему на подкорку, не желая теперь вылезать оттуда? Может быть, после возвращения из будущего, когда он стоял на крыше, со странной щекоткой внутри наблюдая за звонко смеющимся Савадой, за его мягкой улыбкой и лёгким румянцем на щеках. Может быть, на той самой злополучно поляне, когда увидел, как Тсуна валяется у ног Бьякурана, не подавая признаков жизни, и с удивлением понял, что выражение «земля ушла из-под ног» – отнюдь не фигура речи. Может быть, ещё раньше, когда он случайно услышал, с каким восхищением Савада отзывался о нём-взрослом, и почувствовал тогда, что грудь сдавил гремучий комок из удовольствия и ревности. Может быть, во время Битвы Колец, когда он, привалившись плечом к стене, наблюдал из окна полуразрушенной школы за выписывающим в небе яркие зигзаги Тсуной, ощущая ужасное головокружение – и причём не только от действия яда или потери крови. Может быть, когда он лежал в палате, чувствуя осторожные прикосновения обжигающе горячих пальцев Савады к своей руке и слыша, как предательски пищит кардиомонитор, показывая резко зачастивший пульс. Может быть, ещё в детстве, когда он держал в ладонях удивлённое и немного испуганное лицо мальчика с невозможными глазами. Может быть. Хибари не знает. Зато он знает об этом мальчике всё – жесты, привычки, увлечения. Он знает, что Тсуна, задумавшись, ерошит волосы на затылке, а, смущаясь, пожимает правым плечом и робко улыбается. Он знает, что Тсуна кусает нижнюю губу, когда волнуется, и щурит глаза и вскидывает подбородок, когда злится. Он знает, что Тсуне нравится апельсиновый сок и пироги с вишней, а клубнику он на дух не переносит. Он знает, что Тсуна не слишком любит книги, зато запоем читает всю мангу, которую только может найти на прилавках – особенно фантастическую. Он знает, что Тсуна терпеть не может историю и алгебру, зато любит биологию и химию, и что по этим предметам у него довольно неплохие оценки. Он знает... – Доброе утро, Хибари-сан, – Савада, запыхавшийся и с румянцем на щеках, стоит у ворот, прижимая ладонь правой руки к левому плечу. Хибари знает, что в будущем ему это плечо насквозь проткнул шип, и что плечо теперь иногда ноет – особенно после физической нагрузки. – Ты опять опоздал, травоядное. – Я... проспал. Извините, пожалуйста, – Тсуна улыбается, глядя ему в глаза. В карей радужке коротко вспыхивают и сразу же меркнут янтарные искры. Он знает, что для Савады вот такой вот взгляд – проявление безоговорочного доверия. После событий в будущем Тсуна почти не смотрит в глаза посторонним людям, потому что его собственные глаза, обычно карие, меняют цвет, когда он волнуется, злится или радуется. Всплеск эмоций неизменно сопровождается всплеском пламени внутри. И от каждого такого всплеска внутри самого Хибари словно плещется что-то очень горячее. Кёя вздыхает. – До звонка семнадцать секунд. – Спасибо! Я успею! Хибари хмуро смотрит Тсуне вслед, машинально касаясь пальцами висящего на шее кулона. По подушечкам знакомо скользит гладкое тепло, и в голове сразу вспыхивает уже привычный, в общем-то, образ – лицо Савады в его ладонях. Кёя стискивает зубы. Он знает, что от его звонкого голоса по коже бегут мурашки. Что от тёплой улыбки начинает учащённо биться сердце. Что от случайного прикосновения (чёртовы совместные тренировки, устроенные Реборном, чёртовы тренировки) по венами словно разливается магма. Он знает, что, кажется, немного влюблён в него. Чёртов Савада.

***

– Дзянг! Окно, в которое только что влетел увесистый снежок, звонко дребезжит. Слышится панический вопль. Хибари чертыхается сквозь зубы, резким движением захлопывая папку с документами, и подлетает к подоконнику, однако в школьном дворе никого уже нет, только темнеет на снегу утерянный в спешке шарф. Хибари рассерженно щурит глаза, разглядывая глубокую трещину на стекле и чувствуя, что переполняется и без того неглубокая чаша его терпения. Четвёртое окно за две недели. Зима – худшее время года. Хотя, если быть честным, разбитые окна тут ни при чём. Это такой же неизменный атрибут каждой зимы, как и снег, и заморозки, и игра в снежки. Как раз поэтому в кладовке лежит с дюжину заблаговременно купленных сменных стёкол. Разбитые окна не виноваты в его плохом настроении и желании крушить всё подряд. Просто пару часов назад по двору прошёл Савада Тсунаёши, крепко державший за руку Сасагаву Киоко и широко при этом улыбавшийся. Хибари крепко стискивает зубы, борясь с желанием доломать окно окончательно. Он всё ещё чувствует себя одуванчиком, застрявшим в янтаре. И с каждым днём он увязает всё сильнее. С каждым днём. С каждым взглядом. С каждым звуком голоса. С каждым чёртовым прикосновением, которых становится всё больше и больше, потому что Савада, судя по всему, вконец потерял страх и теперь любое обращение к нему пытается сопроводить дружелюбным похлопыванием по плечу. От Ямамото заразился, что ли? И упорно не оставляет попыток, хотя Хибари систематично украшает его синяками в ответ. И ещё ведь смеет уворачиваться от ударов и улыбаться при этом. Как будто Хибари устраивает то, что в тот момент, когда лёгкая ладонь ложится ему на плечо, сердце начинает сходить с ума и пытается сломать ему рёбра. На улицу снова высыпали ученики. Савада Тсунаёши, Гокудера Хаято, Ямамото Такеши и невесть как примешавшаяся сюда Сасагава Киоко, воодушевлённо что-то обсуждая, лепили снеговика. Тсуна, в смешной полосатой шапке с помпоном и таком же полосатом шарфе, вдруг странно взмахнул рукой, а затем схватился ей за плечо Сасагавы. Девушка улыбнулась, придерживая его руку своей ладонью. На стекле появляется новая трещина. Чёртова влюблённость. Чёртов Савада.

***

Градусник показывает -12, на улице метель, снег острыми гранями режет кожу, и Хибари уже раз двадцать пожалел, что сегодня утром, собираясь в школу, решил не надевать перчатки и шарф, хотя едва ли успел сделать и десяток шагов по заснеженному двору. Лицо и руки мигом немеют, теряя всякую чувствительность. Хибари проводит ладонями по бокам, почти моментально осознавая безнадёжность своих действий – у его пальто нет карманов. Хорошо хоть шапку не забыл. Кёя морщится от очередной порции колкого снега, пущённого в лицо, повыше поднимает воротник и быстрым шагом идёт в сторону выхода. Ветер свистит в ушах, и поэтому голос Савады он различает лишь тогда, когда тот почти утыкается носом ему в спину: – Хибари-сан! Хибари-сан! Подождите! Хибари останавливается и поворачивает голову, вопросительно приподнимая брови. Савада – по-прежнему в полосатом шарфе и шапке и с ярким румянцем во всю щёку – резко затормаживает, некоторое время балансирует на скользкой земле, но равновесия всё же не удерживает. – Ай! Хибари чувствует себя полным, абсолютным идиотом, лёжа на промёрзлом асфальте с Савадой, распластавшимся на его груди. И отнюдь не из-за глупого положения, нет. А из-за совершенно дикого, дурацкого, иррационального щемящего тепла, моментально разлившегося внутри. Чёртова влюблённость. – И... Извините, – Тсуна неуклюже встаёт на ноги и протягивает ему руку. Хибари провожает этот жест скептическим взглядом, поднимаясь самостоятельно. – Извините, – повторяет он. – Я сегодня весь день падаю. Представляете, утром чуть не сбил с ног Киоко-тян. Ей пришлось придерживать меня за руку, чтобы не скользил, и... – Тсуна жмурится, обрывая поток слов, и вздыхает: – В общем, ещё раз извините. Подумав секунду, Хибари великодушно решает не бить его. В конце концов, неуклюжесть и Савада – вещи неотделимые. И нет, его великодушие никак не связано с признанием Савады, что утренние держания за руку с Сасагавой - лишь способ держать равновесие. Совсем не связано. – Ты что хотел? Тсуна, явно обрадованный отсутствием наказания, вскидывает подбородок. – Ну... – он кусает губы, мгновение мнётся и на одном дыхании выпаливает: – Хибари-сан, можно попросить вас отложить моё наказание? Реборн забирает нас на тренировки на пару дней, и я не успеваю. Пожалуйста, я потом всё обязательно отработаю, честное слово... Хибари взмахивает рукой, заставляя Тсуну снова замолчать на полуслове и выжидательно на него уставиться. Секундное недоумение сменяется пониманием – два окна из четырёх уже разбитых были на совести Савады и его стада, и Хибари не преминул отягчить их ещё и двухнедельными исправительными работами на благо искалеченной школы. Работы должны были начаться со следующей недели, но у малыша-репетитора, судя по всему, на Саваду и компанию были другие планы. – Пожалуйста, – тихо повторяет Тсуна, неуверенно улыбаясь краем губ. У Хибари привычно ёкает сердце. – Ладно, – он пожимает плечами, почти веря в то, что идёт на поводу у Савады только потому, что не хочет торчать под метелью, выслушивая его убеждения. Почти. – Спасибо, – Тсуна озаряется уже полноценной улыбкой. Хибари с трудом переводит дыхание. – Но наказание продлевается ещё на семь дней. – Всё равно спасибо. Хибари пожимает плечами и тут же морщится – осевший на воротнике снег попадает ему аккурат за шиворот. Он проводит ладонью по шее, едва не поморщившись снова уже от холода заледеневшей кожи, и машинально потирает руки. Тсуна провожает этот жест очень странным взглядом. Хибари не обращает на это внимания. Он разворачивается, намереваясь уйти (и поскорее добраться до дома, пока не отморозил пальцы), но Тсуна снова его окликает. – Хибари-сан? – Ну что ещ... Договорить он не успевает – Тсуна делает шаг вперед и набрасывает ему на шею свой шарф. Хибари поражённо расширяет глаза. Тсуна старательно обматывает ещё тёплый шарф вокруг его шеи несколько раз, потом поправляет его, мимоходом погладив по плечам, стаскивает с рук перчатки – тоже полосатые, как шарф и шапка, – и накрывает ими руку Хибари. – Держите, – он поднимает глаза, и Хибари моментально теряется в всполохе янтарного пламени. – У меня дом тут в двух шагах, а вы... замёрзли. И я вас сбил. И... Вот, – Тсуна снова улыбается, пожалуй, даже шире, чем раньше. И да, дышать стало сложно из-за туго замотанного шарфа, определённо. Хибари переводит взгляд вниз. Ладонь Савады почему-то всё ещё лежит поверх его руки. Кажется, это первый раз в его жизни, когда он не знает, что ответить. Кёя молча сжимает перчатки, цепляя вместе с ними тонкие пальцы. Румянец на лице Тсуны становится гуще. Он неловко высвобождает руку, поднимает с земли сумку, тщательно отряхивая её от снега, бросает короткое «Увидимся в школе, Хибари-сан» и быстро исчезает из виду. Хибари секунду стоит неподвижно, затем медленно натягивает перчатки на вконец окоченевшие руки. И это звучит абсурдно, но они согреваются, стоит только мягкой ткани коснуться пальцев. Перчатки тоже хранят тепло савадовской кожи. Они ему чуть маловаты – у Тсуны неожиданно маленькие ладони. Шарфик слабо пахнет чем-то апельсиновым и слегка щекочет шею. Сердце выстукивает в груди уж совсем дикий ритм. Хибари обречённо качает головой, признавая. Ввязался. Влюбился. Полюбил.

***

Хибари восемнадцать, и он совершенно недоволен той чертовщиной, что творится с его жизнью. Савада тратит четыре месяца, чтобы вытащить Мукуро из тюрьмы. Постоянно пропускает школу, то и дело срываясь в Италию, отпрашивается с уроков, и Хибари периодически застаёт его на крыше во время перерыва – он ругается с кем-то по телефону, перемежая корявый итальянский с японским. Увидев его первый раз, Тсуна вздрагивает, слегка краснеет – в последнее время он почему-то краснеет в его присутствии – кивает в знак приветствия и моментально исчезает с крыши. Во второй раз повторяется то же самое. В третий раз Тсуна крышу не покидает, а лишь отходит максимально в сторону, и в тот же раз Хибари различает в его голосе рассерженные нотки. В четвёртый раз Тсуна бросает на него быстрый взгляд, шагает ближе и шёпотом интересуется, закрывая динамик мобильного ладонью: – Хибари-сан, а вы случайно не знаете, как будет «Я требую» по-итальянски? Хибари хмыкает, но отвечает: – Esigo. Тсуна благодарно улыбается, снова прижимая трубку к уху. – Si, Si. Esigo... la libertà... – он вдохновенно ерошит макушку. – Rokudo Mukuro, Guardiano... della Nebbia. Esso... Prigioniero... Ох, и почему Джотто Примо взбрело в голову родиться итальянцем? Хибари наблюдает, как Савада вышагивает взад-вперёд по крыше, то и дело всплескивая руками. Хибари думает, что у Савады красивые узкие запястья с трогательно выступающими косточками. Хибари считает, что совершенно тронулся рассудком, раз находит это трогательным.

***

Савада тратит четыре месяца, чтобы вытащить Мукуро из тюрьмы (и, между прочим, тратит не зря), Мукуро требуется пять дней, чтобы более-менее восстановиться после пребывания в Вендикаре, а Хибари хватает четырнадцати минут, чтобы сломать ему ногу. И что самое обидное – особой его заслуги в этом не было. Просто Мукуро, уворачиваясь от атаки, зацепился носком ботинка о незначительную выбоину в асфальте и с размаху поприветствовал его носом. Впрочем, не только носом, но и руками, ногами и всем телом тоже. Попытка встать закончилась в лучших традициях фильмов ужасов – едва Мукуро принял вертикальное положение, как раздался прямо-таки тошнотворный хруст, и иллюзионист снова оказался на земле. Правая брючина на глазах темнела, пропитываясь кровью. Ошарашенный Мукуро трясущимися руками задрал её до колена и сравнялся цветом лица с обезжиренным кефиром – из глубокой раны чуть пониже колена выпирал острый обломок кости. Кровь толчками выплёскивалась наружу и стекала по ноге, заливая асфальт. Хибари, чертыхаясь, набирает одновременно номер скорой помощи и Реборна. Впавшего в бессознательное состояние Мукуро доставляют в больницу и сразу же отправляют в реанимацию – иллюзионист потерял не меньше литра крови, сломавшаяся кость серьёзно повредила артерию. Тсуна влетает в больницу спустя буквально пять минут после того, как он звонит Реборну, и Кёя может поклясться, что когда Тсуна находит его взглядом, он видит в его глазах облегчение. Савада о нём беспокоится? Что ж, это приятно. Но облегчение быстро сменяется колючим холодом, стоит только Хибари рассказать, как именно сюда попал Мукуро. Ладно, это не столь приятно. Тсуна явно хочет что-то сказать, пару раз открывает рот, но потом взмахивает рукой, отворачивается и уходит искать врача. И Хибари опять-таки может поклясться, что сейчас в тёмно-золотой от беспокойства радужке промелькнуло отчётливое, острое разочарование. Это непривычно. Савада всегда смотрит на него с восхищением. Со страхом, удивлением, опасением, надеждой, иногда даже радостью и – неизменно – восхищением. Разочарование – это что-то новое. И очень, очень неуютное.

***

Мукуро приходит в себя уже к вечеру, а на следующий день его переводят в обычную палату. А ещё через день Хибари застаёт у своего кабинета Саваду Тсунаёши. – Я хочу с вами поговорить. Янтарные глаза сощурены. Хибари хмыкает, открывая дверь. Савада начинает орать на него где-то на пятой минуте разговора. Точнее, собственного монолога, вся суть которого сводится к тому, насколько нехорошо Хибари поступил с ещё не до конца оправившимся после заключения Мукуро. Сначала Хибари слушал вполуха, пропуская мимо половину слов. Но после восьмой по счёту фразы «Да как вы могли так поступить?» вышел из себя и начал огрызаться. Вошедший в раж Тсуна на секунду замолчал, потом набрал в грудь воздух, и всё понеслось с новой силой. – Я не думаю, что ты имеешь хоть какое-то право повышать на меня голос. Тсуна вздёргивает подбородок. В глазах пылает янтарное пламя, губы упрямо поджаты, и не будь Кёя так зол сейчас, он бы получал от этого зрелища настоящее удовольствие. – А я не думаю, что вы, – он поднимает руку и упирает указательный палец ему в грудь. – Имеете. Право. Калечить. Моего. Хранителя! – Каждое слово сопровождается ощутимым тычком. Хибари со свистом выдыхает воздух сквозь крепко стиснутые зубы. Перед глазами плывёт туманное марево. – А ещё, – тычки становятся сильнее. – Я. Не думаю. Что. Вы... Хибари, зло сверкнув глазами, ловит его ладонь и крепко сжимает в своей. Тсуна вздрагивает. – Не смей, – сдавленным шёпотом предупреждает Кёя. Савада фыркает. – Или что? Хибари очень хочется избить его. Искалечить. Изуродовать. Изувечить. Савада зашёл слишком далеко, и это непозволительно. Именно поэтому Хибари его целует. Дёргает за руку на себя и, когда Тсуна оказывается прижат к его груди, обнимает за пояс, отрезая все пути к отступлению. Тсуна поднимает голову, Хибари ещё раз вглядывается в его удивлённые глаза, в которых дрожат золотые искры, и срывается окончательно. Его кожа всё так же тёплая и гладкая на ощупь. Хибари позволяет себе провести самыми кончиками пальцев по его щеке, едва не жмурясь от ощущений. У Савады алеют скулы. Хибари ведёт пальцами вниз, очерчивает контур губ и наклоняется, касаясь их уже своими губами. Саваду нужно поставить на место. ...Когда спустя несколько секунд раздаётся обречённый вздох и руки Савады ложатся ему на плечи, притягивая ближе, побуждая углубить поцелуй, Хибари понимает, что в очередной раз влип.

***

Тсуна весело смеётся, выслушивая рассказ Ямамото, блестя глазами и изредка кусая рогалик. Губы у него испачканы вишнёвым джемом. Отвести взгляд больно почти физически. Хибари чувствует себя наркоманом. Поцелуй прервал не вовремя решивший занести отчёты Кусакабе. Услышав чужие шаги, Савада тут же вывернулся из его рук и пулей вылетел из кабинета. Спустя секунду его примеру последовал и сам Кусакабе, правильно расшифровавший выражение лица Хибари. Тсуна избегает его всю неделю. Стремительно прошмыгивает через школьные ворота, скороговоркой проговаривая «Доброеутрохибарисан» и смотря куда угодно, только не на него, исчезает, едва завидя в коридоре, больше не появляется на крыше и всюду ходит только со своими друзьями. Хибари это кажется смешным. Хибари это кажется глупым. Хибари это неимоверно раздражает. Хибари уже давно подумывает вызвать его к себе в кабинет под конвоем членов Дисциплинарного Комитета во время урока, но подозревает, что и в этом случае Савада найдёт увёртку. Хибари просто очень хочется поцеловать его ещё раз. Они сталкиваются в коридоре спустя десять дней после поцелуя (и нет, Хибари вовсе не считает). Савада роняет портфель, наклоняется, чтобы поднять его, а когда поднимает голову, над ним уже нависает Хибари. Они смотрят друг на друга всего несколько секунд, а потом Хибари хватает его за руку и заталкивает в первый попавшийся класс, к счастью, оказавшийся пустым. Они начинают целоваться ещё до того, как Хибари распахивает дверь. Губы у Савады мягкие и тёплые, а ещё удивительно податливые, послушно повторяющие все его движения. Он зарывается пальцами ему в волосы и осторожно поглаживает по затылку. Этого вполне хватает, чтобы ненадолго сойти с ума. Они отрываются друг от друга, когда по школе прокатывается громкий звон, оповещающий о конце урока. Тсуна тяжело, прерывисто дышит, его глаза поддёрнуты золотистым маревом удовольствия. У Хибари от этого зрелища голова идёт кругом. – Ещё будешь бегать? – он прикасается к его щеке, с удовольствием отмечая, что румянец становится ярче. Тсуна наконец совладает с дыханием. – Буду. Хибари приподнимает брови. Тсуна щурит глаза. – До тех пор, пока вы не объясните своё поведение, – уточняет он. Кёя пожимает плечами. – Не вижу в этом необходимости. – Вы меня поцеловали. – А ты мне ответил. Тсуна на секунду отводит взгляд, но тут же поднимает его обратно. Пламя в глазах вспыхивает ярче, насыщаясь рыжими нотками. Хибари знает этот взгляд. Пожалуй, лучше, чем все остальные. – Я влюблён в вас с четырнадцати лет, – Тсуна решительно расправляет плечи, чуть задирая подбородок. – А у вас какое оправдание? Кажется, это первый раз в его жизни, когда он не знает, что ответить. Хотя нет. Уже второй. Чёртов Савада. – А я влюблён в тебя с тринадцати. Как тебе такое оправдание? У Тсуны настолько потрясённое лицо, что Хибари хочется улыбаться. – Вы... В меня? – он недоверчиво смотрит на него. Кёя утвердительно кивает. – Но почему? – Ты считаешь, что в тебя нельзя влюбиться? Пламя внутри тускнеет и гаснет. Тсуна как-то странно, виновато улыбается, и Хибари понимает, что да. Савада считает, что в него нельзя влюбиться. Хибари вспоминает звонкий голос, задорный смех и тёплый взгляд. Хибари считает, что в Саваду в принципе нельзя не влюбиться. Хибари оставляет эти мысли при себе. Хибари просто целует его ещё раз. Берёт его лицо в ладони, гладит пальцами мягкую кожу, жадно вдыхает его запах. Тсуна обнимает его за пояс, сильнее прижимаясь, и тихо вздыхает, счастливо жмурясь. В Саваду действительно нельзя влюбиться. В Саваду больше нельзя влюбиться. Он теперь принадлежит Хибари.

***

– И всё-таки почему? – Почему я тебя люблю? Лицо Тсуны может посоперничать со свёклой. Хибари снова касается его щеки. – У тебя глаза цвета янтаря. А ещё с глубокой древности этот камень использовали, чтобы защищаться. Как физически, так и духовно. Тсуна заинтересованно наклоняет голову. – Ещё с глубокой древности считается, что практически нет такой болезни, от которых янтарь не мог бы исцелить. Даже современная медицина не опровергает это утверждение полностью, потому что янтарная кислота обладает бактерицидным, антитоксическим и противострессовым свойствами. Раньше кусочки янтаря сжигали в специальных курильницах и окуривали ими помещения, чтобы защититься от болезней, – Хибари на секунду прикрывает глаза. Прочитанное в глубоком детстве сейчас снова всплывает в памяти. – Кусочки янтаря всегда клали рядом с кроватью, чтобы защититься от злых духов, негативно влияющих на организм. А чтобы уберечь жилище от пожара, в доме обязательно держали несколько предметов янтаря. Считалось, что янтарь отводит молнии, поэтому если в пути предвещалась гроза, его обязательно брали с собой. – И вы в это верите? – А почему бы и нет? – Хибари усмехается. Именно этот вопрос он задал матери почти одиннадцать лет назад. – Мне кажется, что вам подобные истории должны казаться смехотворными, – осторожно замечает Тсуна. Сдержать улыбку становится всё сложнее. – Ничуть. Они очень интересны. – И поэтому вы носите на шее янтарь? Хибари удивлённо на него смотрит. Кулон висит под застёгнутой на все пуговицы рубашкой, и увидеть его не представляется возможным. Тсуна краснеет ещё сильнее. – Ну... – он запинается. – Я... до этого видел. То есть... Это ведь янтарь, я прав? Хибари хмыкает. Когда именно Савада умудрился разглядеть кулон, он узнает позже. Обязательно узнает. – Прав. – Можно? – Тсуна не договаривает, вопросительно касаясь воротника его рубашки. Хибари слегка вздрагивает и кивает. Тонкие пальцы аккуратно расстёгивают верхние пуговицы. Тсуна вытаскивает кулон и внимательно разглядывает. – Красивый, – он улыбается, перекатывая камень в пальцах. – Ой, а что там внутри? Трещины? – Нет, – Кёя медленно переводит дыхание. – Это одуванчик. – Одуванчик? – Тсуна недоумённо хмурится. – Это инклюз, – от этого слова пахнет солью, морем и солнцем. – Камень с включением, с каким-нибудь посторонним предметом внутри. Видишь ли, янтарь – это застывшая за тысячи лет смола деревьев, и если в него попадает что-то, пока он ещё не застыл, он сохраняет это в себе. – Значит, этому одуванчику много лет? – Очень много, – соглашается Хибари. – Примерно несколько десятков миллионов. У Тсуны округляются глаза. – Ничего себе, – с каким-то детским восторгом произносит он. – Он, наверное, жутко ценный. Как вы можете так просто его носить? Хибари всё же не сдерживает улыбку. Тсуна говорит что-то о сейфе, что такую редкую вещь нужно тщательно охранять. Хибари смотрит на чудо, так удобно устроившееся в его руках, и продолжает улыбаться. Савада невозможен. Хибари крепче сцепляет руки на его поясе и притягивает к себе. Тсуна послушно придвигается ближе. Хибари ловит мягкие губы своими, успевая заметить, как вспыхивают янтарём карие глаза. Это правда. Некоторые ювелиры считают янтарь с включением редкой драгоценностью. Но его драгоценность куда дороже.