Всемогущие Власти

Часы отбивают ровно полночь, и мир корчится, стонет, раззевает миллионы ртов в неистовом крике. Уродливый, склизкий, будто вылезшее из утробы чудовище — беззубое, безглазое, с двумя пальцами на скрюченной ладони. Мир без надежды на правильность и счастливый финал. Мир, который изначально задумывался таким. И не выползти, не выбраться. Впивайся в нити, выворачивай большие пальцы, отгрызай руки. Часы отбивают полночь, и мир замирает, загружая события нового дня на экран. Гриф слышит, как жужжат механизмы невидимых машин, как шелестят бумажки в руках Исполнителей: умерло, пропало без вести. Ежедневный подсчёт массовки — одна голова, две, три. Увидишь их около Театра — пустоглазых, поломанных, сваленных в безобразную кучу. Там и девчонка с рыжими хвостиками, и мальчишка в коротких штанах, женщина с иголками, мужчина с кофейными зёрнами в кармане. Безликие, безликие, безликие. — Имена-то у них хоть есть, у тех, что на улицах? Аглая — резкий росчерк, изогнутая линия, — оборачивается, приподнимая бровь. Недовольная, ироничная и смертельно, смертельно уставшая. Хочется взять её за плечи, прижать, притиснуть к груди. Расслабься, расслабься хоть немного, прикрой глаза. — А вы как думаете, Григорий? И с ней всегда так: сплошные вопросы и ни одного ответа, ни одной чёткой мысли, потому что «Для меня одна правда, для вас — другая, и не в моей компетенции навязывать вам свою». Гриф хмурится, корчится. А как он думает? — Эт смотря для кого, — всё же хрипит он, глядя исподлобья. — Вот тебе, Глаша, они человечки безымянные, на ниточках. А я их всех, всех родимых знаю. Кому ножичек точил, кого карамелькой кормил. — Допустим. Только «Глашей» будете любимую бритву во время резни звать. Прошу заметить, я всё ещё Инквизитор. — Не Инквизитор ты, Глаш. Ой, не Инквизитор, — тянет Гриф, и впервые — хитро, с издёвкой, впервые зная больше. — Думаешь, я разговора вашего с Медведем не слышал? Слышал, ещё как слышал. Уехать, бросить всё…  — А это вот не ваше дело, — с пронзительной мелодичностью цедит Аглая сквозь зубы. Тихий вкрадчивый голос — ни стали, ни карающего меча. И Гриф затыкается мгновенно, напарываясь, натыкаясь на острый взгляд, будто глоткой на заточку. И хрипит, булькает, подвешенный, беспомощный. Покорённый, приручённый, выдрессированный, как Ноткинская псина. — Моё. Потому что это по сценарию он обязан молчать. Выдавать свои реплики, как выплывет нужный значок, подсветится экран. Как прошепчет фразу суфлёр, и кукловод дёрнет за ниточки. Там, напротив его имени чёрным по белому: «Отыграл свою роль, молчит, исподлобья смотрит, с Аглаей не пререкается». — Моё дело, — повторяет он. И что-то крутит-выворачивает кости, тянет, выбивает головки из суставных сумок. Раздирает сознание, раздирает душу, мысли, врезается обрезом в висок. «Не по сценарию, не предусмотрено! Молчи, молчи!» — воют тени по углам, раззинув рты, хватаясь за маски. Слетаются Мортусы по его, Грифа, голову. — Убирайтесь! — рявкает он, и выходит жалко, истерично, как скулёж раненной псины. А крылья вьются, хлопают плащи, шуршит по полу крысиный хвост. — Вы все игрушки-игрушечки, убирайтесь! — Так и ты игрушка, — шепчут тысячи голосов, цепляются за рёбра. — Дудки, дудки! — хрипит Гриф сквозь застилающую глаза пелену, сквозь красные всполохи и удушливый трупный смрад. — Это моё дело. Аглая! И имя срывается с губ — звонкое, хлёсткое, выводящее в другую плоскость, ломающее сюжет. — Аглая! Моё дело, дельце это моё. Бурах тебе отказал — я соглашусь. Ниточки дёрнут, потянут, и не сносить тебе головы. А не надо, не надо тебе умирать здесь. Мы всё переиграем. Собирай чемоданы, туфли свои, штучки-дрючки женские… И отступают тени, втягиваются, вплетаются обратно в стены-кирпичи. Фырчат, скалятся. Жмутся, будто от удара. Аглая смотрит, смотрит на Грифа. Вся фигура — в чёрное, в острое, строгое, а в глазах такое отчаяние, что хоть самому вместо неё на эшафот иди. «У меня таких строчек в коде нет». — Хорошо, — механически кивает она, двигаясь к выходу. — Полагаю, раз вы уже подслушали разговор, то знаете время отправления. Буду ждать на Станции, постарайтесь не опаздывать. — Приду, приду, родная, — и визгливый смех летит под купол Собора, туда, где теплится душа несчастой Евы. Замёрзшей девчонки без права на спасение и счастье. Потому что за неё уже всё решили. — Поздравляю, Гриф, — шепчет хвостатое Нечто из самого тёмного угла, вышибая мурашки, вышибая холодный пот. — Поздравляю. Радуйся этой маленькой победе, ведь ты всего лишь кукла, пара строк в сценарии. Ты никто. Радуйся. *** — Ебану… Глаша, откуда у тебя локомотив?! Аглая и правда ждёт его на Станции. Обычная. Не стальная, не железная, где острые углы, где лезвия? Уставшая женщина на пороге смерти, на пороге новой жизни, которую он, Гриф, ей даст. Где-нибудь в далёком-далёком городке, где их не найдёт ни Инквизиция, ни война. До куда не дотянутся руки всемогущих Властей — нитей не хватит. Сегодня две фигуры просто уйдут, испарятся с  игровой доски, и в сценарии напротив их имён появится новая строчка: «Исчезают в Степи, — и ещё ниже, — занавес».  — Прошу, — Гриф дурашливо протягивает ей ладонь, словно какой-то средневековый паж. Аглая руки не принимает и решительно вступает в вагон — узкий, тёмный, пропахший машинным маслом и сеном. — Не знаю, что вы себе надумали, Григорий, но то, что я согласилась ехать с вами продиктовано не личными симпатиями, а желанием не оказаться на эшафоте. — Конечно-конечно, — он даже не думает спорить. — Это всё, как эт говорится, заслужить надо. Поезд вздыхает, стонет, выпуская в небо клубы пара, и трогается с места. Грохочут колёса, вторят стуку сердца, уносят от Города — дальше, дальше, дальше. И звенит Степь за железными боками вагона, плавится свеча на столе у Аглаи. Кончается жизнь — воровская, лихая, притворная. Жизнь, в которой Грифу было странно, тесно. Будто роль играл, да не ту, чужую. Сказали: «Сиди, головорезами заправляй». Он и заправлял: глоток не резал, пулялку для страху держал, только знай себе, отмычки выменивал да щенка этого рыжего со складов гонял. Иногда его же и штопал, когда не видел никто, жалко ж пацана. А теперь жизнь другая пойдёт. Вольная, честная. Только вертит, крутит суставы, выламывает кости, тянет, тянет туда, обратно. В сюжет, в паутину, руки себе ниточками перевязать, сесть в углу Собора и заснуть — навека, навека, навека. Пока не вытащат на свет всемогущие Власти. «Ты никто». Ты маленький, жалкий кусок тканей, шарнирная игрушка, вымысел. Что ты сделаешь против создателя? — Я человек. Человечишка, — твердит Гриф, опускаясь на пол, привычно подгибает ногу, смотрит на спутницу. Та брови к переносице сводит и всё пишет что-то на бумаге, выпускает в строки резкость, разрывы, всю свою строгость. И остаётся женщина — живая, борющаяся — сама с собой, с чувствами, страхами. — Вот теперь вы человек. И я человек. Потому что нити свои порвали, против Властей пошли. — Так однозначно? А как же хитрость, схемы твои всякие? — Я больше не Инквизитор, и могу говорить открыто. А теперь прошу не отвлекать меня. И Гриф припадает щекой к столу — шершавому, грозящему занозами, — и всё разглядывает, всматривается в единственную по-настоящему живую, реальную женщину — с несгибаемой — своей собственной — волей. Ту, что ломает и гнёт — каждого, кто к ней приходит. Ту, что вскрывает гнойники и нарывы, пуская наружу правду. Невероятно красивую, с острыми скулами, внимательными глазами. Интересно, какие они, эти глаза, когда она влюблена, когда переживает, беспокоится, когда ведёт бёдрами, сжимая коленями бока? — Не смотрите так на меня, — всё же поднимает взгляд Аглая. И отводит, отводит эти свои глаза, будто тушуясь. — Почему это? — кривится, усмехается. — Вы меня отвлекаете. — Да дались тебе эти писульки, Глаш! — Он подскакивает, едва не падая обратно. Копается в неряшливо залатанном походном мешке. — Смотри, что урвал. Не жрёшь же ничего. С самого утра ни крошечки. — Григорий… — угрожающе начинает она. Но Гриф выкладывает на стол батон, — хрустящий, свежий, пахнущий, — бутылку молока, консервы, вяленое мясо и горстку орехов вперемешку с изюмом. Причём, последние он вытрясает, перевернув мешок над столом. Сыплются иголки, опилки, монеты, комки грязи. Один падает Аглае на голову, и она отряхивается, брезгливо отодвигаясь от даров. — Я боюсь спросить, где вы это раздобыли. — В бакалее, Глашенька, в ней, родимой. Я ж теперь честный, вот какой я честный. Ты не стесняйся, ешь, ешь. Аглая вздыхает, откладывает исписанный лист, аккуратно разворачивает мясо, завёрнутое в промасленную бумагу, — ароматное, с перцем, с пряностями. Лилич уступает. И Гриф думает, что это победа — невероятная, огромная, больше любых побед. Он не Артемий, ему в сценарии не прописали ни любовь, ни расположение Аглаи, не ввернули ради человечности, слабости Инквизитора. Он сам себе прописал. Привязанность, преданность, доверие. Потому что теперь он человек, и волен чувствовать всё, что хочет, что вздумается. Выбирать — сам. Уйти в монахи, совершить паломничество в Мекку, построить дом в горной деревушке, завести коз. Или уехать с Аглаей к морю, это уже, как она сама решит. Ведь теперь и у неё тоже есть выбор. Они и вовсе могут расстаться на перроне, если ей так захочется.   — Аглая. — Григорий. — Гриша, Гришка я, чего ж ты так официально? В одном поезде-паровозике ж едем, Глашенька. — Хорошо, — соглашается она, и снова, снова (!) отводит взгляд, прячет лицо. «Гла-а-ашенька». Будто смущаясь, стесняясь. Себя, своих мыслей, чувств. Закована в инквизиторский панцирь, в железо законов и правил. Только где же, где же ты, настоящая? — Так дальше-то что делать будет? Едем-то куда? — Не знаю, Гриша, — и он готов продать душу за этот голос, это мгновение, когда Аглая не знает. — Подальше от Столицы и Инквизиции, туда, где для меня не готов эшафот, и где его не начнут возводить, стоит мне ступить на перрон. И они строят планы — совместные, общие. Гриф мечтает, мечтает о доме, о тишине. Аглая позволяет. Пусть так. Она позволит ему быть рядом, касаться её взглядом, мыслями. Виться вокруг неудержимым вихрем, укладываться у ног преданным псом. Потому что есть в нём что-то такое — щемящее, терпкое, тянущее. В нём — воля, недоступная обычному бандиту, тоска, незнакомая ни одной складской крысе. И поезд летит-катится в ночь, скрипит железом колёс. Пока не останавливается — резко, судорожно. Раньше времени. Аглая обеспокоенно поднимает голову. — Опять корову какую-то сбили, сейчас решим, — бросает Гриф, открывая дверь и выпрыгивая из вагона во влажную траву. На дула армейских карабинов. В бесстрастные взгляды солдат. Грубые руки выводят Аглаю. И светит луна над степью. И бьёт наотмашь выстрел. И разрывает пространство крик — громче выстрела, громче хруста костей и звука падающего тела. — На север тебе. — Сволочи! За что?! — голос кажется жалким, голос кажется визгливым и испуганным. — Я же сделал, я же всё сделал. Сломал ниточки-куколки, пере…переделал, переписал. Сволочи, сволочи! — Нарушение карантинных мер. Он не смотрит на солдат, он не помнит, не знает, когда они уходят. Куда уходят. Тело под ним остывает, становится таким холодным. И Гриф не ведает, не чувствует, он кажется себе таким же холодным и мёртвым. Он не видит разницы. Лицо у Аглаи спокойное, тихое, расслабленное. Каким никогда не было при жизни. Так вот какие твои глаза, когда ты смотришь в лицо своей смерти. — Мы не смогли, — шепчет Гриф, обнимая её — холодную, хрупкую, с дырой в груди. Пачкаясь в крови, в их совместных планах, пустых мечтах. — Прости меня. — Ты никто, кукла, игрушка, строка в сценарии. Ты баг в системе, — шелестит хвостатое Нечто из глубины Степи. И теперь Гриф видит его светящиеся глаза, острые усы. Крыса, огромная крыса! — Возвращайся обратно в свою сюжетную ветку. Оставь Бураху плакать над телом этой несчастной, а сам иди по своей канве. Закрой глаза, и мы перезагрузим, переиграем. Гриф не закрывает, не моргает, не дышит. Он мёртв, мёртв, мёртв. Он не хочет обратно, не хочет быть куклой-запястья-на-нитках, не хочет забыть. У него есть воля — своя собственная. — Только наша сильней, — читает его мысли Пророк, ведёт усами. А после исчезает, растворяется в темноте, шелесте. — Сколько ещё этих самых «Вас»? Кукловодов, сценаристов, режиссёров. Уродов, играющих нами в игрушки. Я человек, человек, слышите?! Человек-человек-человек… Закрывай глаза, Гриф, закрывай. Мы всё переиграем. *** Гриф открывает глаза. Поезд мерно стучит колёсами по рельсам, режет степь. Аглая смотрит на него, пытаясь разделить пальцами вяленое мясо на волокна. — Гриша, с вами всё нормально? Он моргает, не понимая. Его руки помнят холод тела, окоченевшие плечи, расслабленный лоб. И кровь, кровь, кровь. В голове бьёт набатом выстрел. «Ты мертва, тебя убили, вот сюда, сюда!» — едва не выпаливает Гриф, но вовремя затыкается. — А когда со мной не нормально, Глашенька? — лыбится он исподлобья. Недавний страх таится, забирается в уголки губ, в сведённые брови. Что это было? Аглая расслабленно откидывается на спинку стула, вытирает руки. И они проезжают все посты, всех солдат и орудия. Без проволочек, без остановок. — Хотите на море, Гриша? Или, может быть, в горы? — С тобой — хоть куда, родная, — он дурашливо разводит руками. — Я кроме Складов своих проклятых и не был нигде. — Значит, побываете — и в горах, и на море, и в душных городах. Нам много где придётся скрываться от Властей и Инквизиции, пока не запутаем след. Гриф медленно кивает. Он согласен, он на всё согласен. Лишь бы не держать в своих руках бездыханное тело, не видеть светящиеся глаз тёмного Нечто. Не быть игрушкой, строчкой на бумаге. И всё же не отпускает, давит, крутит осознание того, что всё это было, что кто-то снова взял их в свои руки и переделал, переиграл. Убрал солдат, заштопал Аглаю, переставил игрушечный паровозик на другие рельсы. Снова загнал в рамки, в сюжет и паутину. Уже не Пророк, не Власти, но кто-то другой. Он точно есть. И ближе к утру, засыпая на набитом сеном матрасе, ощущая тепло Аглаи под боком, Гриф думает: «Кто бы ты ни был, спасибо». — Не за что, — говорю я, закрывая заметки. — А теперь давай сам.