Последний трек на стене

Говорят, что человек не всегда может угадать свою судьбу — бывает, что ты не узнаешь её, даже если она сидит у тебя под носом, но это был явно не тот случай. Артём что-то почувствовал сразу, в первый же момент, и даже сейчас, спустя многие годы, ясно помнил тот день и час, когда впервые увидел Глеба. Шатохин сидел у подъезда с пацанами на лавочке — обычное их времяпрепровождение летом. Днём они подрабатывали на стройке, а вечерами собирались, чтобы выпить пивка, покурить травки и немного расслабиться. В тот вечер к подъезду подъехало такси, из которого вышел белобрысый парень, на которого невозможно было не обратить внимания — модная стрижка, дорогущие кеды, брендовый рюкзак, розовая футболка. На худенькой шее его сверкнула золотая цепочка толщиной с палец, а изящное запястье украшали массивные часы. Он спокойно прошёл мимо них, позвонил в подъездную дверь, не обращая ни малейшего внимания на притихших гопников, глядя только прямо вперёд. Артём стоял к двери ближе остальных, но очевидно было, что запах дорогих духов, которые окутывали парня плотным облаком, почувствовали все. Но только Артём увидел, как едва заметно дрожали пальцы блондина, когда он набирал номер квартиры на домофоне, и то, как искусаны его вызывающе пухлые губы. В ту ночь Шатохин не спал. Стоило ему закрыть глаза, как он снова видел перед собой того мальчика. Его трепещущие ресницы, его притягательный рот, его тонкие пальцы. На следующий день Артём с самого утра тёрся у того самого подъезда, но парень тот так и не объявился. Потом Шатохин работал, и снова увиделись они только через два дня, когда парень вышел, одетый в спортивный костюм, со спортивной сумкой в руках. — И куда это блондинка такая направляется, а? — окликнул его один из приятелей Артёма, известный травокур Денис, который ушёл в ПТУ после девятого класса. И так как парень никак на это не среагировал, Денис выставил вперед ногу, но блондин быстро среагировал и молча перешагнул. — Эй, девочка, размерчик крос-то какой? — оживился второй бездельник — Андрюха, окончивший школу со справкой, когда часа через три блондин шел обратно домой. Им было скучно, и от скуки этой хотелось к кому-нибудь придраться, кого-нибудь задеть. На следующий день ситуация повторилась, парню что-то крикнули в спину, но на этот раз он не смолчал — повернулся и произнес, глядя почему-то только на Артёма: — Есть что мне сказать — скажите лично. И Шатохин, который вообще-то молчал сидел, понял, что пропал нахуй — его голос был последней каплей. Его и чтоб описать нормально не подберешь никаких слов — какая-то непередаваемая интонация, от которой внутри всё свернулось жгутом. Он просто смотрел на его губы и не мог вымолвить ни слова. — Пиздуй-уебывай, ходи да оглядывайся, — огрызнулся Денис и сплюнул на пол. Его не было долго в этот раз, до самого позднего вечера. Приятелям Шатохина наскучило протирать штаны у подъезда, и они отправились к каким-то телкам на вписку, но Артём остался — просидел на детской площадке у кустов до темноты, сам не осознавая до конца чего ждёт. В пачке оставалась последняя сигарета, Артём сплюнул, прикурил. К вечеру заметно похолодало, начинал накрапывать дождь, во дворе не было никого, кроме парочки алкашей, распивающих бутылку незамерзайки, а Артём не находил в себе сил отлепиться от этой лавки и уйти домой. Наконец, в арке показалась блондинистая голова, парень шёл быстро, засунув руки в карманы, не оглядываясь. У самой двери обернулся, посмотрел в ту сторону, где Шатохин скрывался на лавке за кустами, и зашёл в подъезд. С утра Артём отправился к тетке — она должна была выдать ему мешок картошки, которую она купила по дешевке на выходных. Брать еду было у неё немного унизительно, но с деньгами у них в семье был последнее время такой пиздец, что приходилось соглашаться и на это. Она с улыбкой встретила его, налила тарелку супа и заставила съесть, несмотря на его протесты. На самом деле готовила она охренительно вкусно, поэтому, помявшись, Артём попросил добавки, а потом еще. Разомлев от горячей и сытной еды, которую он не имел удовольствие потреблять уже давно, парень, облокотившись спиной о стену, гладил здорового рыжего кота. Своих детей у тетки не было, поэтому она принимала активное участие в судьбе племянников и пристраивала бездомных животных. — Ну, а что, про брата нет новостей? — осторожно поинтересовалась женщина, подпихивая Артёму бутерброд. Парень отрицательно помотал головой. — Куда же он делся, бедный, я каждый день Богородице молюсь, чтобы объявился, наконец, живой… Артём наклонился к полу, чтобы дать маленький кусочек колбасы второму коту — серому, оборванному Ваське, но он только скривил свою кошачью морду презрительно и медленно пошёл в коридор. — Ну, а у тебя как здоровье? Как нога? — парень поспешил сменить тему. — Да слава Богу не жалуюсь, мне сейчас болеть нельзя. Рыжий котяра начал ластиться к Артёму, тереться об его руку, чтоб тот его приласкал. — Меня бабушка та, помнишь, у которой я весной убиралась, попросила снова приходить — к ней внука прислали из Москвы. Ну как внука — какого-то двоюродного внука со стороны сводной сестры по отцу… За какие-то прегрешения парнишку выслали до конца лета в Уфу, пока родители катают по Европе. В общем, дело такое, Артём — я с ней договорилась уже, что в качестве оплаты за мой труд, этот мальчик будет заниматься с тобой английским. — Не понял… — Он в Москве учится в гимназии с языковым уклоном, а последний семестр проучился в американской школе, представляешь? Жил в американской семье, по обмену, как-то так это называется. Так что ты не думай, это еще лучше всяких репетиторов! —Нет, я не об этом! — перебил Артём. — Зачем ты… — Сынок, — оборвала его женщина, — Артём, не отказывайся, пожалуйста… Я же знаю, какой ты умненький мальчик, ты не такой, как те друзья твои, с которыми ты по подъездам отираешься… Без английского языка сейчас никуда, сам понимаешь. Парень в голове держал уже кое-какие мысли по поводу своего будущего, и там ему английский был вроде, как и не нужен, хотя… Кто знает. В школе училка английского была одна из тех немногих, кому было на свою работу не насрать, и она ни раз говорила, что у Артёма имеются определенные задатки, которые неплохо было бы развивать. Но часов английского в неделю было совсем немного, так язык никогда не получится выучить. Может быть, тетка действительно права, и стоит хвататься за любую возможность — неизвестно, что пригодится в итоге. Когда Артём понял, что они направляются прямиком к тому мажористому пацану, было уже поздно. Тот самый подъезд, подумаешь, там много кто живёт, множество квартир, но открыл им именно тот блондинчик. Удивленно уставился на Артёма, потом перевел взгляд на тетку. На нём была мятая оранжевая майка и спортивные штаны, но было заметно, что даже домашняя одежда у него дорогая и качественная. — Милок, я к бабушке твоей пришла, я у неё уборщица, — сказала тетка. Артёму хотелось сразу же развернуться и свалить оттуда, но что-то незримое пригвоздило его к полу. — Да, конечно, проходите, — вежливо ответил парень и отошёл, пропуская их в квартиру. В коридор вышла хозяйка, с который тетя незамедлительно начала раскланиваться, а Артём будто и не слышал её голос — ему было стыдно за их неприглядное положение, за этот мешок картошки у него в руках, а еще он чувствовал себя до крайности неловко под взглядом блондина — тот искоса с интересом его разглядывал. Ладони у Шатохина вспотели, в голове невольно всплыли картинки, которые он представлял себе, когда ворочался ночью без сна после их первой встречи. Засунув руки в карман, он нахмурился и отвернулся. — Вот мальчик мой, Артёмка, будет с вашим, получается, заниматься, — улыбалась заискивающе тетка. — Ну, да, ну, да. Глеб-то наш отлично язык знает, с первого класса занимался с носителем, элитная школа с английским уклоном, семестр в американской школе, — гордо перечисляла бабка успехи дальнего родственника так, словно это были исключительно её заслуги. — Тёма мальчик старательный, схватывает на лету. Старательный мальчик в этот момент зыркнул на Глеба — что, мол, пялишься, и тот сразу же отвёл глаза. Артёму показалось, что он уловил замешательство и смущение во взгляде, и ему от этого даже стало полегче. Но свободно выдохнуть он смог только тогда, когда они с теткой вышли, наконец, на улицу. Рука потянулась к пачке сигарет, но Артём тут же осёк себя — не хотел расстраивать родственницу. — Ну ладно, я пойду, — остановилась женщина, — завтра у тебя первый урок. Ты уж будь так добр, постарайся, очень тебя прошу. Всё поменьше будешь на улице ошиваться. И в словах этих было столько веры в него, столько надежды в его светлое будущее, что Артём, конечно же, не смог отказать. На следующий день, в назначенное время, он явился с учебниками, которые остались у него за прошлый десятый класс. Глеб встретил его в майке поло и шортах, от него сильно пахло парфюмом, а еще он немного нервничал — избегал смотреть в глаза, неуверенно улыбался — как будто это он пришёл на урок, а не Артём к нему. Он подал руку, которая оказалось очень теплой и даже нежной, но само пожатие было крепким и твердым, и они прошли в комнату, где временно обосновался приезжий жилец. — Сядем на диван или за стол? Как тебе удобно? — спросил Глеб, теребя краешек своей майки. — Мне всё равно, — буркнул Артём. — Тогда давай за столом. Не понравится — пересядем. Посмотрев его учебники, Глеб сразу же забраковал их все. Он предложил свои, новые, которые рекомендовала его продвинутая московская школа — они были красочные, в твёрдой обложке и отливали глянцевым блеском, и в них были современные тексты, в которых встречались и сленговые выражения, и современная лексика. — Мы изучаем британский английский как основной, но я всё время беру дополнительные факультативы по американскому. Конечно, это один и тот же язык, но различий всё равно очень много… Даже, если взять манеру произношения — кардинально отличается. Хочешь реально въехать — смотри фильмы и сериалы оригинальные без субтитров, сразу разницу поймёшь, — рассуждал Глеб. Он сразу почувствовал себя увереннее, видно было, что он чувствует себя в этой теме, как рыба в воде, и занимается этим с душой. Лицо у него было вдохновленное, совсем не такое унылое, как тогда, когда он шёл куда-то со спортивной сумкой. — В Америке всё равно немного по-другому разговаривают, — улыбнулся Глеб, — ходил, ходил я на эти факультативы, а когда приехал — еще на таможне встрял, ни слова не понимал, и из себя не мог ни слова выдавить. Как стопор какой. Очень сильно слова проглатывают, говорят быстро, я первый месяц только и делал что просил — говорите медленнее, говорите медленнее, пожалуйста. Как дурак. Артём слушал эти рассуждения молча, глядя прямо перед собой на строчки, которые расплывались перед глазами. Голос Глеба успокаивал и убаюкивал, слушать то, как он говорил, Артём мог бы бесконечно — как музыка для ушей. Но близость его тела была испытанием — Артём как мог дальше отодвинулся от Глеба, но тот, ёрзая, периодически задевал его коленом или ногой. Что-то рассказывая или объясняя правило, он начинал жестикулировать и касался его локтем, и в итоге в голове у Артёма сгущался какой-то туман. — Я непонятно объясняю, да? Я пытаюсь так, чтобы было понятно, — забеспокоился Глеб, заметив какое у Артёма стало озадаченное лицо. — Да не, вроде пока понятно. Но, на самом деле, Артёму понятно было только одно — близость этого парня на него очень странно действует. Чуть ниже живота у него сладко заныло, а сам Шатохин заерзал, стремясь унять нервную дрожь, просыпающуюся в теле. — Тебе неудобно? Хочешь пересядем? — Нет, — отрезал Артём. — Ладно, давай сейчас проверим твой уровень, а то всё я только говорю, не затыкаясь, — нервно усмехнулся Глеб. — Мне надо понимать, чему учить. Пока Артём читал вслух текст, Глеб не отрывал взгляда от его шевелящихся губ — и вроде бы в этом не было ничего такого, но Шатохин этот взгляд чувствовал на себе как снайперский прицел. Когда он, закончив, поднял глаза, то заметил, как Глеб облизнул губу, и свою облизнул тоже. В горле пересохло, и он закашлял. — Я тебе даже чая не предложил. Хочешь чай? — Глеб, не дожидаясь ответа, вскочил со стула, тот с грохотом упал на пол, а сам парень скрылся в коридоре. Он вернулся с двумя чашками и предложил пересесть на диван, но сидеть рядом с ним, почти касаясь его бедром и плечом, было еще хуже, практически невыносимо. Невыносимо приятно, но пиздецки страшно. Особенно пугало то, что Глеб может что-то почувствовать — может быть, жар, исходящий от касающегося его тела, может быть, какие-то флюиды, токи. Шатохину ужасно хотелось уложить этого смазливого блондинчика на диван в горизонтальное положение, и, когда он первый раз четко осознал внутри себя это желанием, ему едва плохо не стало. Он никогда не испытывал подобного сильного влечения к девчонкам, но до этого момента ему удавалось самого себя обмануть тем, что это возраст еще не пришёл. Но то, что ему так исступленно, до дрожи в пальцах захотелось этого парня к себе прижать, рушило всю иллюзию. Артём сказал себе, что нужно срочно брать себя в руки, в противном случае, ему этот урок английского будет ни в коня корм. Он немного отодвинулся и попытался сосредоточиться на учебнике, уговаривая себя, что он обдумает всё когда-нибудь потом, позднее. Они прозанимались два часа, больше, чем изначально договаривались, но тут Глеб объявил, что ему нужно уходить. — Тренировка, — пояснил он, как бы извиняясь, — мне нельзя пропускать. Артём коротко кивнул и закрыл учебники, но сидеть на диване почему-то остался. Он наблюдал за тем, как Глеб собирает свою спортивную сумку, как переодевает футболку и шорты — трусы с логотипом Calvin Klein, подкаченная задница, загорелая спина. Взгляд Артёма жадно схватывал отдельные кадры, словно готовя их для новой бессонной ночи. — Чё за тренировка? — спросил он, чтобы хоть что-нибудь уже сказать, а не сидеть, глазеть, как молчаливый истукан. — По футболу. Тут что-то вроде спортивного лагеря, иногда тренировки два раза в день, иногда один, как сегодня. Я в Москве в юношеском клубе «Динамо» состою, в основном протираю на банке штаны. Но батя не теряет надежды сделать из меня второго Роналду, поэтому хожу вот… — поделился Глеб. Они вышли из подъезда вместе, пожали друг другу руки и разошлись — каждый в свой мир: Глеб катать мяч, Артём к своим друзьям. Они неплохо провели время, дунули, выпили по парочке пивка, спиздили в магазине выпечки горячих слоек, и Шатохин вернулся домой слегка навеселе. Тетрадку свою по английскому он проебал, но в таком состоянии его это не сильно волновало. Дома его встретила рассерженная мать, которую совсем не радовали ни его вечерние прогулки с друзьями, ни его попытки заниматься английским. — Работал бы лучше побольше, здоровенный дурень, пока лето, пока время есть. Матери хоть бы помог, да и отцу посылку надо собрать. Отец у них сидел в тюрьме, местонахождение брата было неизвестно — непонятно было на том он или на этом свете, но Артём старался перед сном ни о чем таком не думать, ему хотелось отвлечься и представить себе что-то приятное. Он нырнул под тонкое прохладное одеяло, накрылся с голову, закрыл глаза и увидел — так ясно, будто это было наяву: облокотившаяся на стол загорелая рука, аккуратное ухо с вдетой в мочку крупной сережкой, светлые волосы, ниспадающие на лоб. Их уроки продолжились, но высидеть их было непросто: Артём чувствовал себя канатоходцем, который балансирует на тоненькой веревочке над бездной. Самые обычные вещи могли выбить его из колеи — улыбка блондина, его теплое рукопожатие, его голос, его внимание и доброта, проявленное к его ученику. Глеб всегда старался, чтобы ему было удобно, норовил чем-нибудь вкусным угостить, объяснял по сто раз какой-то простейший материал, который Артём из-за своего смятения никак не мог усвоить, и не злился, когда выяснялось, что Шатохин домашнюю работу снова не сделал. Но, несмотря на то, что он благодарен был за его терпеливость, Артём отчасти понимал, что Глеб так старается совершенно зазря. Да, безусловно, какие-то новые знания оседали у ученика в голове, но в целом там творилась такая чехарда, что понять, к примеру, новое правило, парню было нелегко. Ради того, чтобы с ним позаниматься, Глеб перекраивал свои планы, и однажды попросил прийти пораньше, к восьми часам утра, потому что потом он должен был уехать на весь день на товарищескую игру за город. Открыв Шатохину дверь, сонный Глеб потёр глаза и улыбнулся, увидев стоящего на пороге не менее сонного Артёма. Он сделал им по здоровенной кружке кофе, и они расположились на залитой утренним солнцем кухне. Переодически из соседней комнаты доносился храп спавшей там бабки, и это смешило их так, что они то и дело срывались на хихиканье. В какой-то момент Артём просто залип на Глеба, который пытался подавить очередной смешок, и ясно понял, что удерживать себя вечно он не сможет. Его неудержимо тянуло к Глебу, его улыбка для него сияла ярче, чем солнечный свет. Так или иначе, но момент, когда Артём прижмется к этим пухлым губам поцелуем или сожмет прижавшееся к нему бедро, всё равно наступит, и тогда всё будет кончено и разбито. Разрушена будет не только его репутация — кто знает, кому этот приезжий надумает напиздеть, но и вся его жизнь. Улыбка с лица Артёма слетела разом, и он выпалил: — Я больше не смогу приходить. Получилось так, что он оборвал Глеба на середине слова, который уже начал что-то рассказывать, и тот так и замер с открытым ртом. Артём глядел прямо перед собой на сложенные на учебнике руки, но боковым зрением заметил, как у Глеба изменилось лицо. Он помрачнел сразу же, стушевался, занервничал, в руках ручку завертел. — Тебе не нравится… как я объясняю, давай попробуем по-другому, ты скажи только, как правильно, скажи, как тебе нужно, чтобы было более понятно… — Нет, — Артём покачал головой, — дело не в этом. Он резко встал, отодвинул стул, но Глеб встал тоже, и они оказались так близко, что едва не столкнулись лбами, и Артём не мог пройти, потому что парень своим телом загородил ему проход. Вдруг Глеб потянулся к нему и поцеловал. Поцелуй вышел неловким и смазанным, но Артёму губы как огнём обожгло. Он почувствовал, что лицо его залилось краской, а от гула в ушах он даже не услышал, что именно сказал ему Глеб, который сразу же принялся бормотать извинения. — Пропусти, — едва только смог вымолвить Артём, и Глеб отошёл в сторону, пропуская его. Он еще долго возился, пытаясь зашнуровать кроссовки в коридоре, а Глеб так и остался стоять там же, у стола, опустив голову — Шатохину это хорошо было видно в отражении зеркального шкафа. Он вылетел из квартиры, хлопнув дверьми. Оттуда он сразу же направился на стройку — сегодня был его выходной, но он напросился поработать, чтобы как-то отвлечься, чем-то себя занять. У него вроде как получалось изгонять мысли о происшествии из головы, но, когда вечером они с пацанами выпили, чтобы расслабиться, а потом разбили на троих коробок отличной травы, стало намного сложнее бороться с мыслями, которые настойчиво лезли в черепную коробку. Глеб его поцеловал — и это было не самое плохое. Хуже всего то, что Артём давно этого хотел, и то, что Глеб знал, что он этого хочет. Выходит, что желание его было настолько Голубину очевидно, что он даже решился пойти на это, не испугавшись последствий. По-хорошему, надо было ему втрепать — хорошенько так ударить, чтобы сразу дать понять, что с этими пидорскими штучками к Шатохину лучше не лезть. Ему вдруг очень сильно захотелось подраться, прям в буквальном смысле зачесались кулаки. Мимо как раз проходили подвыпившие работяги из южных республик, и Артём, который вообще-то ничего против них не имел, более того, работал с такими же парнями на стройке бок о бок, окликнул их каким-то мерзким, нехорошим словом. Но те не настроены были на драку, они просто хотели пройти мимо, тогда Шатохину пришлось встать и пойти за ними вслед. Друзья его поддержали, поэтому в итоге он добился того, чего хотел — он успел только пару раз ударить самого крупного из них, а тот в ответ нормально так втащил ему в живот. Шатохин согнулся, кривясь от боли и от недостатка воздуха, а следующий удар заставил его опуститься на землю. Но он снова встал, выставил вперед кулаки, ударил кого-то почти вслепую, потому что в глазах у него потемнело, но острая боль в районе солнечного сплетения практически его вырубила. Он очнулся, почувствовал щекой мокрый асфальт и осознал тот факт, что, кажется, по-настоящему влюбился — и чувство это было по силе своей подобно этому удару. Мать теперь была вполне довольна тем, что Артём не страдает ерундой, по ее мнению, занимаясь каким-то английским, а конкретным делом — приносит деньги в семью. Шатохин тоже должен был быть доволен: работа несложная, не требующая никакого умственного напряжения, знай, катай туда-сюда тележку с песком, перетаскивай мешки и работай лопатой. Двенадцать часов тяжелого физического труда изматывало тело, но уму успокоения не приносило. Дни слились в один сплошной серый поток: изматывающая монотонная работа под обжигающим летним солнцем, однообразные вечера с банкой пива и одним косяком на троих у подъезда, беспокойные ночи, прерывистый сон. Больше никаких тебе ярких глянцевых учебников, никаких рассказов про Америку, никаких попыток диалогов на английском, когда и так сложно подобрать слова, а тут еще теряешься от пристального взгляда Глеба. Никакого соблазна, никаких сомнений. Простая и понятная жизнь провинциального работяги — та жизнь, к которой Шатохин должен был себя готовить, та, в которой нет места глупым мечтам о лучшей доле. Тяжелый физический труд, заслуженный отдых с алкоголем и травкой, девочка, которую не нужно уговаривать, чтобы она одарила тебя порцией дешевой любви. Но Шатохина воротило от внимания дворовых девок, ему не хотелось их пьяных ласк. Покой уже навсегда покинул его душу. Он коснулся чего-то инакового, отличного от того к чему привык, и не мог заставить себя не думать об этом. Прошла неделя, а на губах Артёма продолжал гореть тот самый поцелуй. В субботу они с пацанами поехали на речку, разместились в тенечке. Народу на пляже было такое количество, что люди лежали буквально друг у друга на голове, а у берега бурлил настоящий суп из людей, но компания высоких и подкаченных молодых парней среди них выделялась. Артём сразу заметил среди них белобрысую макушку, и в следующее мгновение сердце его забилось быстрее. Видимо, футбольная команда, с которой тренировался Глеб, решила после тренировки зарулить на пляж. Кусая губы, Артём наблюдал за тем, как Глеб скинул майку и шорты, оставшись в синих плавках, соблазнительно обтягивающие его задницу и спереди бугорок, как он прошёл к кромке воды, оглядел её со смесью брезгливости и интереса, и вернулся к своему месту, сел на расстеленное полотенце, напялив кепку и очки. На загорелой шее его переливалась на солнце золотая цепочка. Шатохин тяжело вздохнул и надвинул козырек кепки на лицо. Если он будет продолжать так сидеть и Глеба разглядывать, в скором времени ему точно потребуется окунуться в прохладные воды реки, чтобы остудить свой пыл. Скоро друзья его ушли плавать, но Артём предпочел остаться, чтобы не проходить мимо Глеба, который теперь пил пиво и кокетничал с какой-то местной красоткой в ярко-оранжевом бикини. Её пышные формы едва ли были им прикрыты, но, будто этого было недостаточно, она практически совала ему свою грудь под нос, выгибая спину и стреляя глазами. Артёму отсюда не было видно его лица, Глеб теперь сидел вполоборота, но, судя по всему, он явно не терялся. Рассмеявшись над какой-то его шуткой, девушка откинула волосы назад и как бы невзначай опустила голову на его плечо. Наблюдать за этой идиллией стало невыносимо, и Артём решительно встал и направился к воде. «Какого хрена он сначала лезет целоваться ко мне, а потом обжимается с какой-то девкой, что в голове у него? — подумал про себя Артём, оглядывая парочку, которая теперь уже действительно обнималась — загорелая рука Глеба скользила по выгнутой спинке девчонки. Он прошёл мимо них буквально в паре сантиметров, наступив на краешек полотенца блондина, Глеб поднял глаза и увидел его. Артём постарался состряпать максимально безразличную и даже скорее презрительную физиономию, и, судя по испуганному выражению лица парня, ему удалось произвести нужное впечатление. Глеб как-то сразу стушевался, убрал руку со спины блондинки и даже немного отодвинулся от неё. Ноги тонули в илистом дне, нагретую кожу приятно охлаждал прохладный поток. Артём ушел под воду с головой, отплыл как можно дальше от берега, потом лег на гладь, отдавшись слабым волнам. Уши были погружены в воду, поэтому он не слышал визги и вопли, доносящиеся с пляжа, в плотно закрытые глаза бился солнечный свет, небо под ним было прозрачным и ярко-голубым. Глеб к нему сам подошёл, и вид у него был при этом такой смущенный и потерянный, что стало понятно насколько ему каждое слово даётся нелегко. Артём только вышел из воды и стоял у кромки, обсыхая — к его развалившимся на солнце друзьям подсели девчонки, и возвращаться к этой компании парню почему-то не хотелось. — Слушай, я… это…извиниться хотел, — выговорив эту фразу, Глеб надолго замолчал. Но Артём не собирался ему помогать, он просто стоял и смотрел на то, как солнце золотило водную гладь, на то, как отражается в ней верхушки деревьев на противоположном берегу. — Приходи, пожалуйста, снова заниматься, я больше не…я не… Перед тетей твоей неудобно получается, я тебе теперь торчу несколько часов лишних… — Это не из-за тебя, — оборвал его Артём. — Не из-за этого… Мне просто нужно работать, а не маяться херней… Ему показалось, что он уловил тяжелый вздох, Глеб кивнул ему и отвернулся. — Я понял, — сказал он, но продолжил рядом стоять. — Возможно, — Артём кашлянул, прочистил горло, — я смогу, наверное, но не так часто… Если я буду ходить посменно на работу, то… Пять дней по двенадцать часов это всё-таки перебор… В понедельник он сказал матери, что идёт на работу, а сам пошёл на урок, но он не знал, что ради того, чтобы провести с ним день, Глеб отмазался от тренировки, что вообще-то было строго запрещено условиями его ссылки в Уфу. Между ними чувствовалась неловкость, еще более сильная, чем в первые дни, хотя раньше Шатохину казалось, что сильнее некуда. Они избегали смотреть друг другу в глаза, не знали, куда деть руки. Но надо отдать Глебу должное, он старался как мог изображать беспечность и хорошее настроение, а у самого немного даже пальцы дрожали, когда он переворачивал страницу. Запах его парфюма, смешиваясь с запахом пота, дурманил Артёму голову, и больше всего ему хотелось, чтобы, наконец, это пытка, эта мука закончилась. Уже даже неважно как. Теперь они занимались на балконе, чтобы Шатохин мог иногда курить — так лучше думается, пояснил он, и никотин действительно немного помогал собрать мысли в кучу. Они сидели на нагретых деревянных досках пола, с распахнутым настежь окном, друг напротив друга, почти соприкасаясь ногами, и, когда у Артёма от обилия иностранных слов начинал заплетаться язык, он облокачивался головой о стену, закрывал глаза и закрывал учебник. — Расскажи мне что-нибудь, — просил он, — об Эл Эй. Голос Глеба, приятный и певучий, переносил Шатохина в другую вселенную. Слушая его, было легко представить все, что он говорил, легко было забыть ту жизнь, что текла за окном. — В Лос-Анджелесе, — начинал говорить Глеб, и по голосу его было понятно, что он улыбается, — удивительная ночь. Как будто небесный свод опускается низко, очень низко к земле. Здесь я такого никогда не видел, чтобы огромная, желтая Луна висела почти над самой дорогой. Я жил в, как мы в России называем это, типа спальном районе, там не принято гулять по улицам как у нас, для этого нужно ехать в какое-то специальное место, вроде парка или сквера. И в этих кварталах вечером полнейшая тишина, на улицах ни души, люди все сидят по своим домам, телевизор смотрят, пока у них над головой такая красотища. Мы с моей семьей, которая меня приняла по обмену, ужинали в восемь, до девяти смотрели телек, и они уже начинали храпеть. Я поднимался в свою комнату, скручивал косяк, вылезал через окно, спрыгивал с крыши, доставал скейт и гнал, куда глаза глядят. Помню, заехал в совсем незнакомый район, вид оттуда открывался потрясающий. Это на холме было, а внизу значит, расстилались огни домов, расположенных в долине, где-то вдалеке шумел чёрный океан. Прямо надо мной висел желтый такой, огромный круг Луны, как в диснеевских мультиках, мне казалось, что я могу различить на ней все краторы и каждый из них назвать. В ту ночь она говорила со мной — попросила назвать своё самое большое желание, и я назвал ей… Потом спросил ещё — а ты меня видишь так, как вижу я тебя? Да, ответила Луна, конечно. Конечно же, я отлично тебя вижу. Глеб замолк на какое-то время, а Шатохин так и сидел с закрытыми глазами, заворожённый теми видениями, что разворачивались у него в голове. Ему казалось, что он тоже там был, тоже гонял на скейте по ночному Лос-Анджелесу, тоже разговаривал с Луной и смотрел на океан. — Я, правда, потом уже понял, — смущённо продолжил Глеб, — что меня тогда реально с той травы глюкануло, забористая она была сильно. Но тогда мне казалось, что все это взаправду. Что я и правда могу говорить с Луной. Он помолчал ещё немного и добавил как бы извиняясь: — Не знаю, зачем я все это тебе рассказываю. Я никому не говорил, но с тобой… почему-то захотелось поделиться. Артём открыл глаза, увидел, что Глеб смотрит на него, возможно, он всё это время, пока рассказывал, не сводил взгляда с его лица. — Спасибо тебе, — произнёс Глеб, — что ничего никому не сказал. Что пришёл снова… В теле разливалась приятная истома, ощущения были такие, словно Артём основательно перегрелся на солнце. Разорвав их зрительный контакт, Шатохин тихо попросил: — Не нужно… И Глеб сразу же перевёл разговор на другую тему: — А ты случайно не знаешь у кого здесь можно достать? — Чего достать? — Ну, покурить. Дури. — Ха, а я думал, ты спортсмен. — Ну спортсмену тоже нужно расслабиться, знаешь, разгрузить голову. Это даже полезно. — Тогда ты обратился по адресу, — усмехнувшись, заявил Шатохин. Ему приятна была мысль о том, что ему тоже есть, чем мажора удивить. — И изучение языка ловчее пойдёт, — сказал Глеб. — Я знаешь, как впервые разговорился? Месяц где-то отмалчивался, а на тусовке у кого-то дома, где все накурились и напились, ну, и я тоже накурился и напился, меня, как прорвало — болтать начал как заведённый, и меня было уже не остановить. Улыбнувшись пробудившимся в голове воспоминаниям, Глеб невидящим взглядом смотрел куда-то сквозь Артёма: — Проблема в барьерах в голове, ты сам себе ставишь какие-то ограничения, и из-за них не можешь расслабиться и просто говорить. Да, с ошибками, да, коряво, но это и неважно, американцы сами болтают черти как. Главное, чтобы вы понимали друг друга. — Предлагаешь нажраться? — Да не то, что нажраться, но немного расслабиться бы точно не повредило, — Глеб улыбнулся, обнажив ряд белоснежных, немного неровных зубов. — Ладно, посмотрим, что я смогу придумать, — уклончиво ответил Артём, прикидывая про себя, где бы ему достать траву позабористей. Они пожали друг другу руки и разошлись снова каждый в свой мир — Глеб отправился на тренировку, а Артём к знакомому барыге. Тот дал ему пыхнуть на пробу свежий сорт, их развезло, они долго трепались ни о чем, потом тупо залипали в телек, потом порубились в приставку. Когда Артём вышел от него, был уже вечер — время по обкурке летит незаметно. Он хотел взять еще пиво, в кармане оставалась какая-то мелочь, после того, как он расплатился с барыгой, но, увидев, что во дворе происходит какой-то замес, поспешил туда. Трое его друганов обступили Глеба, который стоял, согнувшись пополам, прикрывая лицо ладонями. Увидев на сером асфальте капельки крови, Артём почувствовал, как у него всё потемнело в глазах. — Вы чё творите, придурки! — он влетел в их круг и оттолкнул одного из парней. — Вы ебнулись что ли? Глеб поднял голову, посмотрел на своего нежданного спасителя. У него был разбит нос, руки, которыми он его прикрывал, были в крови. — Да он меня знаешь, как ебнул, гля, посмотри! — возмутился Андрюха, поворачиваясь к Артему другой стороной и указывая на наливающийся синяк на скуле. — И за что? Из-за чего весь сыр-бор? — Да хуй ли этот педик московский ходит тут и не здоровается? — сказал Денис и сплюнул в сторону. — Потому что мы с тобой не знакомы, — пробурчал Глеб. — И я не педик, ясно тебе? — Так, а ты-то с хуя ли его защищаешь? — прищурившись, с подозрением спросил Макс, третий постоянный член их компашки. — Когда это вы успели снюхаться? — Он со мной английским занимается, тетка моя договорилась, — начал оправдываться Артём, — ну и меня в ответ попросили за ним приглядывать, чтоб без происшествий. А вы че натворили? Друзья посмотрели на Шатохина, потом перевели взгляд на окрававленного москвича. — А еще чем вы с ним занимаетесь? — ядовито произнес Андрюха — главная язва в их компании. — Ну, помимо английского-то? Остальные заржали, оценив шутку, напряжение немного спало, и Денис даже добродушно потрепал Глеба по плечу. — Лады, москвич, расслабься. Проще надо быть, и люди к тебе потянутся. Нечего было с таким высокомерным еблом ходить, здесь все свои, чё ты. По лицу Глеба было понятно, что ему хочется послать их всех на три буквы, но он посмотрел на Артёма и смолчал. — Короч, давай, чтоб сгладить взаимное непонимание, — оскалился Денис, — разопьем вместе дружбы бокал, а? Москвич проставляется. — Не надо… — начал было Артём, но Глеб его перебил. — Можно, почему бы и нет. Заскочив в магазин за водкой и дешевыми коктейлями для девчонок, парни направились на квартиру к одной из них, где как раз собиралась туса. Увидев, что Глеб без вопросов выкладывает на прилавок нал, пацаны попросили добавить к заказу еще три пачки сигарет, и Артём, глядя на это, чувствовал себя отвратительно. Он не понимал для чего Голубину понадобилось переться с ними и оплачивать весь этот банкет, кроме того, шестое чувство подсказывала ему, что из этого не выйдет ничего хорошего. Едва они переступили порог хаты, как девочки обступили Глеба — несмотря на перепачканную футболку и опухший нос, он выглядел завидным женихом, и каждая из них не отказалась бы его утешить. Первая бутылка водки ушла быстро — разлили, подняли, хлопнули, комната с задернутыми шторами медленно закружился вокруг своей оси. Орала музыка, девчонки смеялись и визжали, выкручиваясь из пьяных объятий пацанов, Артём сидел, не выпуская изо рта сигарету, рядом с Глебом. Когда парень, воспользовавшись всеобщей суматохой, вдруг попытался встать из-за стола, Артём инстинктивно положил руку ему на бедро. — Ты куда? — Умыться хотя бы, майку застирать. Где здесь ванная? И, несмотря на то, что Глеб скорее всего отыскал бы её и без посторонней помощи — в панельной типовой трешке он бы вряд ли заблудился, Шатохин всё-таки пошёл вместе с ним. Они зашли, Артём задвинул щеколду и сел на стиральную машинку. Ему уже хорошо так дало по шарам, поэтому он, не скрываясь, откровенно пялился на Глеба, который, сняв майку, застирывал её, склонившись над раковиной. Артём думал, а что случилось бы, если бы он сейчас подошёл к нему сзади и провел рукой от шеи, слегка прикрытой отросшими волосами, вдоль выступающих позвонков по спине до талии. Прикрыв глаза, он представлял себе, и что-то внутри него подсказывало, что сделай он это сейчас, Глеб его не оттолкнёт. А между тем, Голубин успел умыться, кое-как оттер кровь с футболки. Напялив её, полумокрую на себя, он обернулся. Он был немного пьян, но, конечно же, ему было далеко до Шатохина, которого еще с травы неслабо размотало. — Мне нужно уйти сейчас, — сказал он. — Бабка меня сгнобит, если я опоздаю, и сразу доложит отцу. — А зачем вообще пошёл тогда? — тихо произнёс Артём. Глеб пожал плечами, прикусил нижнюю губу. — Хотел типа влиться в тусовку, надоело одному вечерами дома сидеть. Он поднял глаза, посмотрел пристально на Шатохина, казалось, оценивая его уровень опьянения. — И с тобой хотелось побыть… На этих словах Артём отвернулся, спрыгнул со стиркалки, оказавшись чересчур близко к стоящему Глебу. — Пойдем, — сказал он, нервно сглатывая. — Я тебя провожу. Они вышли вместе, и Шатохин отправился разыскивать свою пачку сигарет, которая затерялась на столе среди бутылок, потом его втянули в какие-то пьяные разговоры набравшиеся по самые брови друганы, а, когда он сумел от них отбрехаться и выйти в коридор, то увидел, что Глеб зря времени не терял. Он должен был ждать его в подъезде, а оказался на кухне в компании с хозяйкой квартиры, которая едва ли не висела у него на плече. Поймав слегка растерянный взгляд Глеба, Шатохин кивнул ему, мол, отдыхай, не буду тебе мешать, толкнул дверь и вышел. Ударил кулаком по кнопке вызова лифта, но не стал его ждать, выскочил на лестницу, и поспешил вниз, прыгая через две ступеньки. Где-то наверху хлопнула дверь, и скоро его окликнул Голубин. — Тёма, подожди меня. Глеб догнал его, остановил, растрепанный, в мокрой майке, с бегающими пьяными глазами. От него сильно несло спиртным и сигаретным дымом, это чувствовалось даже через его терпкий парфюм. Они стояли друг напротив друга, взгляды их выбивали искры между ними, и Артём подумал, что вот сейчас повторится то, что случилось у Голубина дома, тогда, когда Шатохин был еще к этому не готов. Но сейчас, вот именно сейчас, когда пробудившееся в нём новое чувство — ревность, столкнулось с небывалой нежностью в его душе, и перевернуло в нём всё, он был готов целиком и полностью. Артём облизнул пересохшие губы, пытаясь унять нарастающую дрожь, и смотрел на Глеба, ожидая, что он придвинется к нему ближе. Но Глеб ничего не делал — стоял, уставившись на Шатохина, и теребил края своей мокрой футболки. — Пошли? — спросил он и сделал шаг вперед, оказавшись на одну ступеньку ниже, чем Артём, но тот его уже просто так отпустить не мог. Не думая ни о чем, Шатохин сам потянулся и прижался к его губам, взяв Глеба за руку повыше локтя, чтобы сохранить равновесие. Когда он отстранился, и они посмотрели друг на друга, Шатохин почувствовал, что его утягивает на глубину этих сияющих зеленых глаз. И поцеловал его снова, уже глубже, уже увереннее, на этот раз отпустив себя, позволив себе проникнуть языком в доверчиво полуоткрытый рот. Ощутив привкус какого-то приторно-сладкого коктейля, который Глеб должно быть распивал с той девчонкой на кухне, Артём сгреб его в объятия, прижал к лестничным перилам, а в голове билась одна-единственная мысль: «Мой, мой. Никому тебя не отдам».