Последний трек на стене

Когда Артём вечером, после работы, забрал свой телефон из ремонта и включил его, на экране сразу же загорелось уведомление о сообщении в телеграмм от Дениса. «Гля, как москвич исполняет» — значилось в нём, а следом загрузилось видео, на котором Глеб пьёт водку, зажимая стопку зубами и запрокидывая голову назад. — Чё за пиздец, — Артём быстро определил по окружающей обстановке квартиру той самой тёлки, у которой они были пару дней назад, и со всех ног бросился туда. Вдогонку продолжали приходить какие-то еще сообщения, но Шатохин их читать уже не стал — сейчас ему важнее всего было добраться до Глеба, который судя по видео, был уже сильно пьяный. Даже на первом этаже были слышны звуки разгорающейся вечеринки, и Артём понял, что надо поскорее отсюда сматывать, потому что соседи вполне уже могли вызвать ментов. Он побежал по лестнице вверх и ускорился, когда услышал: — Ой, да отстань ты от меня, бля… В следующее мгновение Шатохин увидел Глеба, который стоял, покачиваясь, напротив той самой хозяйки квартиры, которая положила глаз на него еще в прошлую их встречу. В свои семнадцать она практически жила одна, пока её мать устраивала личную жизнь в другом городе, и она яростно стремилась устроить свою тоже. Симпатичный москвич при бабле был в её глазах идеальным объектом, и она ни за что не собиралась его упускать. Судя по всему, Глеб устал стойко выносить её домогательства, попытался уйти, но из-за опьянения действовал недостаточно решительно, и, наконец, потерял всякое терпение. — Тёмааааа, — обрадованно протянул Глеб, когда, выглянув из-за плеча девушки, его заметил. — Ты же обещал бабке приглядывать за мной… И как ты будешь теперь перед ней объясняться? Девушка повернулась, зыркнула на Шатохина и с недовольной миной удалилась обратно в квартиру, грохнув дверью. — Пошли домой, Глеб, — тихо произнёс Артём, пытаясь отдышаться после быстрого бега. — Пошли, — с готовностью согласился парень и подмигнул. — К тебе или ко мне? Он неторопливой, вальяжной походкой начал спускаться с лестницы, пожирая Шатохина глазами. — Смешно тебе, да? — Артём резко дернул его за руку на себя, — Давай, иди живее… Я никому не обещал за тобой присматривать. — А своим друзьям ты сказал… — Какая разница, что я им сказал. Живей… Они спустились на этаж ниже, но, на лестничной площадке, Глеб, который шёл следом, вдруг схватил Артёма за руку и, с удивительным для его состояния упорством, потащил к проёму в стене, рядом с квартирами, где находился мусорный бак. Там он прижал Артёма к стене, куда-то между завалами коробок и детской коляской, и, дыша ему в лицо парами алкоголя, зашептал: — Почему ты не приходил ко мне… Почему так пропал… — Я был занят. Работал, меня срочно вызвали, — нехотя произнёс Артём, уворачиваясь от приближающихся губ. — Почему не написал? Одно сраное сообщение мог бы скинуть, — продолжал напирать Голубин. — У меня телефон сломан, два дня лежал в ремонте. — А домашний? — Отключили. — Почему? — Да за неуплату, бля, ну что тебе еще надо? — Артёма взбесил и учиненный допрос, и состояние Глеба, который еле на ногах стоял, кроме того, его сильно смущал упирающийся ему в бедро чужой стояк. — Я спрашивал у тети твоей, она сказала, что не знает, где ты…— продолжал нашептывать Глеб, нависая над ним. — Потому что я ей не докладываю. — И мне? Мне тоже не докладываешь? — Глеб вглядывался Шатохину в глаза своими, замутненными алкоголем. — У меня всё непросто, Глеб, всё дерьмо тебе знать совсем не обязательно, — отрезал Артём, отстранил его, и, сделав шаг в сторону, к окну, закурил сигарету. Ему совсем не хотелось рассказывать о том, что позавчера им позвонили и сообщили, что отец сильно заболел, а, когда они с матерью приехали, оказалось, что он с кем-то подрался, и, чтобы он смог уладить свой тюремный конфликт, им пришлось перевести ему все оставшиеся деньги. На обратном пути расстроенная женщина начала доказывать Артёму, что ему не нужно идти в одиннадцатый класс, а вместо этого нужно начать полноценно работать, потому что одна она уже не в силах будет тянуть их съемную квартиру. Они поссорились, на нервах Артём уронил свой телефон, а на следующий день вынужден был взять двойную смену на работе. Глеб стоял рядом и не подозревал о том, какие переживания терзают Шатохина, и, воображая себе иные скрытые причины его внезапного исчезновения, начал серьёзно загоняться. Ему хотелось проникнуть в его черепную коробку, прочесть все мысли, узнать все помыслы этого хмурого парня, и сейчас, когда он так сильно напился, у него не получалось это скрывать. Глеб робко положил руку на плечо Артёму, но тот резко его отдёрнул. — Непросто значит, — тихо проговорил Глеб, страшась озвучить то, что его беспокоит, но спьяну слова рвались наружу. — Значит, у тебя кто-то есть. Ты с кем-то встречаешься. Уловив в его голосе тревогу, Артём не мог смолчать. — Никого у меня, блять, нет, — отрезал он. — Ни с кем я, блять, не встречаюсь. В ответ ласковые руки обвили его талию, притянули ближе к себе — он почувствовал влажное прикосновение губ на своей шее, которые запустили электрический разряд вдоль по позвоночнику. Шатохин захотел выкрутиться, повернулся, и лицо его оказалось в паре сантиметров от лица Глеба. — Поцелуй меня, — попросил он. — Поцелуй меня, как тогда… Трезвым Артём был совсем не такой смелый, как в тот раз, но храбрости на то, чтобы ответить этим настойчивым губам, ему хватило. Голубин подтолкнул его к батарее, которая находилась под окном, усадил на неё Артёма и прижался к нему между раздвинутых ног, обхватил ладонями бедра. Тихий вздох вырвался из губ Шатохина, когда Глеб прижался к его стояку своим, и он почувствовал его жар сквозь тонкую ткань спортивок. — Стой, — Шатохин заставил себя оторваться от его губ. Прямо сейчас происходило что-то, что находилось вне его контроля. Они оба были буквально на грани того, чтобы подрочить друг другу прямо рядом с вонючей мусоркой, в то время как его, Шатохина, друзья находятся от них в одном лестничном пролете. Ошалевший Глеб не сводил с него глаз, тяжело дышал и руки убирать с его бедер не собирался. — Остынь, бля, — Артём спрыгнул с батареи, отошёл на более-менее безопасное расстояние, прикурил снова потухшую сигарету. — Нас могут увидеть. — Извини, — Глеб сложил руки на груди, словно удерживая себя. — Как ты здесь оказался? — начал теперь свой допрос Шатохин. — А главное — нахуя? — Я не знал, где ты, не знал, где тебя искать, и у меня даже твоего номера не было… Пришёл к твоему подъезду, там твои друзья тусовались, ну я и спросил о тебе. Они сказали, что ты должен присоединиться к ним на вписке. Я ждал, ждал, но ты никак не появлялся… Вот сейчас вот только… — Дай угадаю, — Шатохин сильно затянулся, почти до бычка, — опять оплачивал им банкет? Глеб ничего не ответил, но это и так понятно было. — Придурки. Не ведись ты на них, — покачал головой Артём. На душе у него сразу потеплело, а все проблемы и сложности последних суток отступили — Глеб беспокоился о нём, ждал, искал с ним встречи. — Дай телефон, — попросил он, и Глеб сразу же, без вопросов разблокировал свой айфон последней модели и протянул Артёму. Тот вбил цифры мобильного и отдал обратно: — Как записать сам решишь. Глеб потыкал пальцем в экран, улыбнулся и попросил: — Ты только не пропадай больше так, хорошо? — Ладно. Они ещё долго сидели на лавочке на улице, Глеб пил минералку и жевал апельсины, за которыми ему в ближайший ларёк бегал Шатохин — Голубин сказал, что это самый лучший способ, чтобы отбить запах алкоголя и сигарет. Но, по-видимому, ему это не сильно помогло, потому что, когда на следующее утро Артём к нему пришёл, Глеб с порога выдал: — Бабка меня вчера запалила всё-таки со спиртным, так что на улицу меня больше не выпускают. Усмехнувшись, Артём ответил: — Тебе это только на пользу пойдет. Они зашли на балкон, и Шатохин достал из кармана пакетик: — А у меня трава есть. Глеб сразу же оживился, но быстро сник. — А у меня в соседней комнате бабка. — Мы чуть-чуть. Шатохин открыл настежь окно, профессионально скрутил косяк за пару минут, взорвал, раскурил, передал Глебу. Маленький балкон быстро наполнился серым дымом, и Артём протянул руку через сидевшего рядом парня, чтобы прикрыть дверь плотнее. — Можно я тебя поцелую? — неожиданно спросил Глеб. Артём посмотрел на него — зрачки так сильно расширились, что он мог видеть в них своё отражение, и покачал головой. — Нет, нельзя. Но Голубину никакого разрешения на самом деле уже не требовалось — он наклонился, обхватил рукой Артёма за шею и притянул к себе. Целоваться под кайфом было приятнее вдвойне — расслабившись, Артём отдался потоку, отдался нежным рукам, которые гладили его по щеке и шее, и настойчивому языку, который исследовал его губы и рот. — Нам надо заниматься, — Глеб отстранился и с сожалением поглядел на одурманенного Шатохина. — Да, — согласился Артём, глаз не сводя с блестящих от его слюны губ, — ты прав, давай сначала с этим разделаемся. Глеб объявил, что они будут заниматься непрерывно в течении следующих полутора часов, и отполз к противоположной стороне балкона. Он засек время, и они начали, честно стараясь сосредоточиться на учебниках. Но взгляды их непрерывно скользили по губам и рукам друг друга, жадно подмечая каждую деталь, каждый штрих и черточку в этом и так уже хорошо изученном портрете, и напряжение между ними возрастало. — Устал? — поинтересовался Глеб — прошло едва ли двадцать минут. — Нет ещё, — равнодушно ответил Шатохин, но голос его, с хрипотцой, выдавал его возбуждение. Но ему хотелось помучить Глеба, ему нравилось, что тому сдерживать себя едва ли не сложнее, чем самому Артёму. Он прикурил сигарету, зажал ее губами и с удовольствием отметил, как загораются у его учителя глаза. — Да, да, давай позанимаемся ещё немного, — одёрнул себя сам Глеб, опуская глаза в книгу. Искоса поглядывая на него, Артём продолжал мусолить во рту сигарету, пока, наконец, Глебу не надоело это издевательство. Он отбросил учебник, подполз к Шатохину на коленях, вынул у него сигарету изо рта, затянулся. Теперь настала его очередь дразнить. Он выкинул бычок за окно, приподнялся и сел на Шатохина сверху. Просунул руку ему под майку, провёл тёплой ладонью по спине, провёл языком по шее, обхватил мочку уха влажными губами и толкнулся бёдрами вперёд. — Всё, хорош, — попросил Шатохин, моментально побеждённый в этой игре, — давай слазий. Но парень продолжил двигаться, тереться об его уже явно наметившийся стояк. — Глеб, хорош, блять, — Артём хотел спихнуть его, опустил руки на бёдра, чтобы отодвинуть, но вместо этого лишь прижал плотнее к себе. Парень выгнулся, откинул голову назад, кусая губы. — Я серьезно, хватит ёрзать, — в последней попытке это остановить попросил Шатохин. — А то что? — парень явно не собирался прекращать. — А то — всё! А тебе ещё на тренировку идти, а мне на работу! И Глеб вроде как послушался, соскользнул с его бёдер на пол рядом, но тут же запустил руку ему в штаны, обхватил член и начал двигать по нему ладонью — Артём и понять ничего не успел, как оказался на грани оргазма. Он перехватил за запястье двигающуюся у него в штанах руку, еле слышно попросил: — Не надо, — но Глеб заткнул его поцелуем, своим горячим, наглым языком. В следующее мгновение Артёма уже накрыло, причём так, что он не смог сдержать стон. Кончив, он как-то сразу обмяк, голова его опустилась на плечо Глеба — он молчал, пытаясь выровнять дыхание и прийти в себя. Руку Глеб из его штанов так и не убрал, он продолжил держать её на поддрагивающем члене. — Тём, я … — хотел было что-то сказать Глеб, прижавшись губами к его уху, но тут шторы распахнулись, дверь открылась, и на пороге возникла бабка. В ту же секунду парни расцепились, разъехалась в разные стороны, но, кажется, всё равно слишком поздно. — Что это вы тут? Курите? — спросила она, подслеповато щурясь и втягивая носом воздух. — Курим, да, — испуганно согласился на меньшее зло Глеб. — Я курю, — исправил его Артём. Бабка ещё раз оглядела их внимательно, и Шатохин невольно подтянул колени ближе к груди, чтобы не было видно следов недавнего преступления. — Соседи жалуются, что с нашего балкона бычки летят, — объявила старуха. — Мы больше не будем. — Я больше не буду, — снова поправил Артём. — Тетке твоей все расскажу. — заявила бабка, скорчив недовольное лицо, — Пусть знает, чем ее мальчик занимается. — Уххх, — когда стеклянная дверь за женщиной закрылась, Глеб выдохнул и вытянул вперёд ноги. — Пиздец. Ее бы инфаркт схватил, будь она в очках… Артём встал и начал собираться — поднял с пола тетрадку, учебник, пачку сигарет. — Ты куда, — Глеб встал рядом с ним, ухватил за рукав. — Я думал, ты мне взаимностью ответишь… хотя…у меня от страха все уже упало. — Мне на работу, а тебе на тренировку надо, забыл? — Придёшь завтра? — Конечно, — Артём с трудом удержался от того, чтобы поцеловать его на прощание. Когда Шатохин, устав таскать мешки под обжигающим полуденным солнцем, присел в тенечке, чтобы немного перевести дух и покурить, он увидел на телефоне сообщение. «На тренировке у меня коленки дрожали, и я так ничего и не забил» И следующее: «Но я ни о чем не жалею)» На лице у Артема невольно расплылась улыбка, а в груди разлилось приятное тепло. — Чё лыбишься? Телка написала тебе? К Шатохину подошли его друзья, сели рядом с ним на лавочку, потянулись за своими сигаретами. — Сиськи скинула? — Макс попытался заглянуть в телефон, но Артём быстро убрал его в карман. — Отъебись, — сказал он и отвернулся. Пацаны вели обычные свои разговоры — о том, как они хорошо вчера побухали, о том, как бы им прибухнуть сегодня, откуда взять денег на бухло, и какая из знакомых телок стопудово даст. Задумавшись, Артём не сразу отозвался, когда его спросили про Глеба. — Ты заснул что ли? — А? — Артём повернулся, вспомнил о тлеющей в руках сигарете, втянул дым. — Там москвич случаем не хочет присоединится к нашему маленькому застолью? — поинтересовался Денис. — То есть, — добавил Андрюха, — не желает ли он выступить, так сказать, спонсором нашего торжества? — И не надейся, — отрезал Артём, — его с вашей последней тусовки дома заперли, нехрен было его водкой поить. Так что можете не рассчитывать. Парни разочарованно переглянулись — гулять на чужие деньги им очень уж понравилось, и продолжили свой неспешный разговор. После работы они сидели во дворе на лавочке — музыка из колонок, сигаретный дым, дешевое пиво, веселые подруги, но взгляд Артёма то и дело падал на окна комнаты Глеба, и всё время думалось — а как он сейчас? Какого ему сидеть летом одному, когда все гуляют? Хотя, наверное, ему есть чем заняться: он может пообщаться со своими московскими друзьями или написать кому-то из тех, с кем тусовался в Америке. Уж точно он не скучает, а вот Шатохину в привычной компании было скучновато. Одни и те же тупые разговоры, заезженные темы, идиотские шутки. В конце концов, он подумал о том, что мог бы провести время и с куда большей пользой, может быть, подготовиться к грядущему учебному году, может быть, подумать о своем будущем, о том, куда будет поступать. Но раздумья о таких серьезных вещах вызывали лишь страх перед будущим и тревогу, поэтому, встряхнув головой, Артём прогнал эти мысли — он не слишком любил заморачиваться. С утра пораньше он уже был у него. — Я тебя не сильно напрягаю? — спросил он, глядя на зевающего, невыспавшегося парня. — Шутишь? Нет, конечно, — улыбнулся ему Глеб. — А чё помятый такой? — Не спалось… — Почему же? — Не знаю, — Глеб пожал плечами. — Думалось… На балкон к ним заглянула бабка, строго оглядела их и изрекла: — Я до магазина схожу и вернусь. Не баловаться тут без меня. Глеб картинно закатил глаза: — Да уж, конечно, какое тут баловство, — он прошёл за ней следом и закрыл дверь на внутренний замок — теперь открыть квартиру только своим ключом она бы не смогла. Уже который день стояла душная, изматывающая жара, в такую погодку хорошо было бы попивать пивко в прохладном тенёчке у реки, но сейчас единственным желанным для Артёма времяпреповождением было быть рядом с Глебом в любой ситуации. Он лежал, вытянувшись на прогретом солнцем полу, когда Голубин, закрыв дверь, зашёл на балкон, уже без верха. — Позагораем? — предложил он, сел рядом и задрал майку Шатохина, обнажая его плоский живот. — Хоть так, уж коль мы заперты здесь злой ведьмой. Шатохин поспешил свою майку одернуть, а руку Глеба скинуть со своего живота. Он собирался с мыслями, чтобы выдать монолог на английском, который он вчера подготовил по заданию Глеба, и сосредоточенность для него была сейчас важна как ничто. — Не отвлекай, — попросил он Голубина. Тот послушался, лег рядом, держа руки при себе, но, когда, спустя минуту напряженных приготовлений, Артём открыл глаза, чтобы объявить о начале монолога, он увидел, что Глеб смотрит на него — и не просто смотрит, а изучает, разглядывает его лицо. — Да кончай ты на меня пялится, — сказал Шатохин грубее, чем хотелось бы, — я тебе не картина… — Да, — согласился Глеб, — ты намного лучше. — Нравится мою уродливую рожу рассматривать? Ну ты и извращенец, — хмыкнул Артём, прикрывая лицо ладонью и отворачиваясь. — Ха, ну ты мастер, конечно, напрашиваться на комплименты, — усмехнулся Голубин, но, немного подумав, вдруг понял, что это не кокетство, и Артём вовсе перед ним не рисуется. — Ты серьезно что ли? Тебе никто никогда не говорил, что ты красивый? — удивился Глеб. Артём только покачал головой. — Дураков не нашлось. — Ничего себе… Но… — Глеб улыбнулся. — Так даже лучше. Если ты не знаешь, какой ты — ты не загордишься. Не будешь считать себя выше других, лишь только за то, что родился со смазливой мордашкой. — Смазливая мордашка? Ты несешь какую-то хрень. — Именно это в тебе и цепляет — ты сам не знаешь насколько ты хорош. Взять хотя бы… Глаза! Ты хоть видел, какие они у тебя красивые? Нереальные просто… Ярко-голубые, ясные, как небо без облаков… Только, когда ты не укуренный, конечно… Глеб отвёл руку Артёма от его лица, наклонился над ним и приблизился — правый глаз его теперь смотрел прямо на левый Шатохина, расстояние между ними было не больше сантиметра, ресницы их задевали друг друга. Прохладное чистое озеро вглядывалось в мутноватое и таинственное лесное болото. Как загипнотизированный Артём не мог даже пошевелиться, а Глеб между тем продолжил. Подперев голову, он всматривался в черты лица лежащего рядом с ним парня и аккуратно водил пальцами по ним: по дугам бровей, по выступающим скулам, по теням под глазами, по изгибу правильной формы губ, по выступающему подбородку. Затем он всё-таки задрал ему майку, оголив живот и грудь, провёл по ним ладонью и шепнул: — Хочу знать о тебе всё. Каждую деталь твоей жизни. Расскажи мне, пожалуйста. — Мне нечего рассказывать. Ничего примечательного в моей жизни нет. — Расскажи непримечательное. Всё что угодно. — Я не знаю что. — Татуировка, — спросил Глеб, обводя контуры рисунка на груди у Артёма, — очень необычная. Что она означает? — Ничего. Захотел и набил, просто рисунок… — Но… — Ничего не означает, спьяну сделал, — понятно было, что Артём просто отмалчивается, не желая делиться подробностями, и тогда Глеб перешёл на другой объект. — А кольцо? Откуда оно у тебя? — его пальцы заскользили вниз по руке, остановились на плоской печатке, которая отливала солнечным светом. — Слишком много вопросов, Глеб. — Ну на один-то хоть ответишь? — Только один. — Хорошо. — Я сам это кольцо сделал, когда прошлым летом подрабатывал на заводе. Там был один мужик — золотые руки, ювелир от Б-га, но работает всю жизнь на станке, пилит детали… Работа однообразная, и так как он уже там много лет, то и пилит их со скоростью звука, до обеда выполняет норму, а дальше в своё удовольствие играется. Вот он меня научил. У меня тогда батю как раз приняли, и так хуево было, что не хотелось домой идти, вот я у него в коптерке и сидел… — В смысле приняли? Он что, в тюрьме? — Один вопрос в день, Глеб, как и договаривались, — Артём скривился недовольно, жалея, что Глеб его всё-таки разболтал. Он и так был не особо открытым человеком по жизни, а перед парнем, который ему очень нравился, ему и вовсе не хотелось открываться. Тем более, обнажать свои шрамы, озвучивать свои проблемы — зачем этому благополучному мальчику такое знать — его это, скорее всего, оттолкнёт. — Ну, а мужик этот, если он такой хороший ювелир, — перевел разговор Глеб, — почему тогда на заводе штаны просиживает? — Он хотел пойти учиться, но… Сначала надо было зарабатывать на жизнь, обеспечивать семью, детей, родителем престарелым помогать, а потом… Потом уже поздно было… — А почему потом его родные не поддержали? — Кто? Родители умерли, жена ушла, дети разъехались. Вот один и остался, а в пятьдесят лет идти учиться куда-то уже смешно, так, делает что-то для себя, для знакомых… — Извини, но это как-то глупо получается… Стоило своей мечтой ради других людей жертвовать, чтобы в итоге остаться одному? — Не знаю. Но иначе он не мог. Таких людей много, на самом деле, на заводе еще был художник, он им стены в столовой расписывал, самоучка, самородок. Тоже никуда дальше не пошёл… — Это печально, на самом деле… Ну, а ты? Кем ты себя видишь? — и, прежде, чем Артём что-то ответил, Глеб прикрыл ему рот ладонью. — Только говори на английском. Начни с самого начала — кто ты, как зовут, где учишься, чем увлекаешься. Пробуй говорить как можешь, своими словами, я исправлять не буду. — Но я другой монолог готовил… — Это импровизация. В жизни часто приходится импровизировать, заранее подготовиться ко всему нельзя. И Артём начал — сначала медленно, коряво, коверкая слова и интонацию, но потом как-то успокоился, разошёлся. Глеб начал ему помогать, подкидывать вопросы, поддакивать, уточнять, и так завязался диалог. В какой-то момент у Шатохина захватило дух — он говорит, он и правда, блин, говорит, на другом языке, почти свободно. Он и сам вдруг стал другим человеком — тем, кто способен на большее, тем, кто может не только говорить, но и жить по-иному. — Скажи, о чём ты мечтаешь, — попросил Глеб, — what about your dream? Do you have a dream? Would you like to share with me? — Не знаю, — Артёма этот вопрос поставил в тупик, — я не знаю, как ответить на этот вопрос. I don’t know, i don’t think about it a lot… — Ладно, — смилостивился Глеб, — на сегодня тебе достаточно, ты и так большой молодец. Артём выдохнул, радуясь, что Голубин свои попытки залезть к нему в душу на сегодня вроде как оставил. — Получай свой приз, — промурчал Глеб ему на ухо, залез рукой к нему в штаны и губы его накрыл своими. Они целовались медленно, наслаждаясь этой неторопливой негой, изучая губы друг друга на вкус, пока руки их изучали тела. Руки Глеба скользили по разгоряченной коже под футболкой, а потом заставили парня её снять. На этот раз Шатохин не хотел оставаться в долгу — сначала он нерешительно гладил грудь и шею лежащего рядом с ним парня, но потом, когда от его робких ласк, Глеб выгнулся и тяжело вздохнул, ладонь его опустилась ниже. Он сжал стояк сквозь ткань шорт, подвигал рукой — губы Глеба замерли, из них вырвался тихий стон, и тогда Артём оттянул резинку трусов и засунул туда руку. Впервые он касался чужого возбужденного члена, и это будоражило. Он не раз видел — в летних лагерях, путевки в которые выбивала его мать в центре соцподдержки для малоимущих, как другие мальчики практикую взаимную дрочку, бывало, даже устраивали целый дрочильный хоровод. Но было понятно, что это для них ничего не значит — просто способ разрядки, все они как ненормальные ухлестывали за девчонками, которые ломались и не давали им. Для самого Артёма уже тогда понятно было, что для него это что-то другое, поэтому он и не участвовал в общем веселье. То, что происходило сейчас, было, разумеется, ничуть не похоже на те подростковые игры. В том, как они ласкали друг друга, как жадно впивались в губы, было столько чувства, столько головокружительных эмоций, сколько ни одному из них еще не доводилось испытать. В порыве страсти, Артём обхватил Глеба, притянул его голову к себе, тот уткнулся ему в шею, обжигая дыханием его кожу. До их слуха долетел настойчивый стук в дверь, но они не в силах были бы сейчас разорвать объятия даже под дулом пистолета. Они только ускорились — быстрые, рваные движения, яркий и сильный оргазм — на секунды они позабыли о том, где находятся, о том, что в квартиру ломится разъяренная бабка. Глеб сам толкнулся в его руку, слегка прикусил шею и увеличил темп движения. Горячая жидкость выплеснулась Артёму в ладонь, и он сам кончил следом. В ту же секунду Глеб вскочил, схватил первую попавшуюся под руку тряпку — это оказалась майка Шатохина, торопливо вытер руки и живот, кинул её Артему на грудь и побежал открывать. — Чего это вы тут закрылись, — с порога возмутилась женщина, с подозрением оглядывая растрепанного Глеба с алеющими щеками. — Мы фильм смотрели на английском, через наушники просто, — уверенно врал Глеб. — Зачем закрывался? Что это за игры у вас такие? — Я на тренировку сейчас ухожу, — перебил её Глеб, — можно, пожалуйста, Артём сегодня вечером еще придёт, мы фильм досмотрим? — Хватит уже на сегодня, — сварливо ответила старуха, — хватит на сегодня, тебе есть чем заняться. Тебе самому нужно готовиться к школе, а не бездельника этого готовить. Тетка его столько не нарабатывает, сколько ты с ним возишься! Разговор этот слышал Шатохин, который стоял, по пояс голый, у двери комнаты, раздумывая на тем, как теперь на улицу выходить — майка его была вся в мокрых, белеющих разводах. Услышанное его неприятно кольнуло, но то, как его защищал Глеб, заставило улыбнуться. — Да я сам с ним практикуюсь, у него уровень знаешь какой? Повыше многих ребят у меня в школе! Он очень умный, и если мы будем вместе заниматься и по другим предметам, мне это только на пользу пойдет. — Ладно, ладно, — женщина вскинула руками, отмахнулась, — говори да не заговаривайся! — Я серьезно. К тому же, я не могу просидеть всё лето один, я и так взаперти постоянно… — Твой отец именно этого и хотел. Он не обрадуется, если узнает, что ты тут друзей заводишь! Глеб развернулся, пошёл обратно к себе в комнату и так резко открыл дверь, что Шатохин едва успел отскочить. Когда Голубин увидел растерянного, полуголого Артёма, с испорченной майкой в руках, лицо его сразу посветлело. — Извини, — он взял её и кинул на кровать. — Сегодня как раз стирка. Давай я тебе пока что-нибудь свое дам. Он открыл шкаф, показал рукой на стопки разноцветных маек, выглаженных и аккуратно сложенных. — Выбирай. Артём оглядел их, потом перевел взгляд на Глеба. — Дай мне ту, — сказал он, — которую сам носил. Глеб подошёл к стулу, на котором висела его одежда, в которой он с утра выходил в аптеку за какими-то таблетками для бабки, и протянул футболку Артёму — это была черная Nike с какой-то мотивирующей надписью. На прощание Глеб сжал руку Артёма в своей. — Вечером не получится увидеться, — с сожалением произнес он, — но это и к лучшему. Ты побудешь с друзьями, погуляешь, хочешь, завтра езжай на речку, это ничего… Тебе незачем пропускать всё веселье из-за меня. Не хочу испортить тебе лето. — Испортить мне лето? — Артём усмехнулся. Он представил, как будет сидеть со своими друзьями на берегу речки, как они будут пить пиво и обжимать девок, и покачал головой. — Да это, кажется, лучшее лето в моей жизни. И, поцеловав прямо в губы просиявшего Глеба, вышел. Сидя вечером после работы на лавке, Шатохин задумался о том, почему время такая изменчивая штука — те часы, что они проводили с Глебом, пролетали как мгновение, а оставшиеся время без него тянулось безвкусной унылой жевачкой. — Пошли, дунем в подъезд, — Денис толкнул его локтем, они поднялись и все вместе потопали в сторону дома. Травы было совсем мало, четверть коробка, их даже не вставило по-настоящему, только еще сильнее стала стучаться в сердце тоска. Ему нечего здесь делать, нечего ловить с этими людьми, думал Артём, передавая бутылку с дымящейся фольгой корешу, но идти домой и слушать надоевшие упреки матери в тот вечер было выше его сил. Когда они с пацанами вышли из подъезда, взгляд Шатохина по привычке устремился к окну Глеба. Это был третий этаж, а прямо под ним располагался козырек подъезда, рядом старое, разветвленное дерево — идея пришла быстро, осталось только дождаться ночи, чтобы её реализовать. В этот момент мимо них пролетел парнишка на скейте, и Шатохин сразу же его рукой за майку ухватил, тормознул. — Скейт гони, бля, — рявкнул он, заглядывая в испуганное лицо пацана, который застыл на своей доске. — Слыхал, что тебе сказали, пиздуй отсюда! — поддержал его Андрей. — Тебе ебало раскрошить или что? — присоединился к ним Макс. Парниша слетел со скейта и поспешил убраться с их глаз, а парни, которым было в общем-то всё равно кого и за что доёбывать, обступили Шатохина. — А тебе-то он нахуя, — озадаченно спросил Денис. — Надо, — отрезал Артём. — Загоню его за бабки. — Да кому он сдался-то, старый же. — Посмотрим. Может загоню, — Шатохин встал на него, неторопливо, отталкиваясь одной ногой, покатил в сторону своего дома. — Лады, пацаны, я пошёл. — Ладно, бывай, — растерянные друзья смотрели ему вслед, думая про себя, что Шатохин, который всегда был немного не от мира сего, в последнее время стал особенно каким-то странным. Дождавшись темноты, Артём пришёл к его подъезду. Двор опустел, детишек уже уложили спать, а молодежь тусовалась сегодня видимо где-то в другом месте. Подтянувшись на руках, Артём забрался на дерево, и по веткам полез вверх. Трава ему всё-таки немного дала в голову, и прямо сейчас ему было вовсе не страшно, а даже немного смешно при мысли, что он может ёбнуться вниз с этого дерева или с козырька, на который он спрыгнул. Отломав ветку, он, встав на цыпочки, принялся стучать ею в окно. В окнах комнаты Глеба было по-прежнему темно, и Шатохин принялся сильнее колотить по стеклу и оконной раме. Наконец, шторы раздвинулись, рама приоткрылась, и в проем просунулась голова Глеба. — Ты чего тут делаешь, — прошептал он. — Ты мне чуть окно не вынес… — А чего ты не отвечаешь? — Я в наушниках был. Мог бы и просто написать. Самому Артёму это только сейчас пришло в голову, но так было даже прикольнее, поэтому он только улыбнулся и попросил: — Вылезай ко мне. — Чего? — Вылезай сюда, а дальше с козырька спрыгнем… — Но… — Тебя не отпускают на улицу, но мы можем… У нас может быть целая ночь… На секунду задумавшись, Глеб кивнул и скрылся в темноте комнаты. Артём замер, поводя плечами — было уже прохладно в одной майке, а от волнительного предвкушения по коже разбегались мурашки. Прошло несколько минут, Шатохин уж было подумал, что Глеб решил к нему не спускаться, но тут рядом с ним упала черная олимпийка, а из окна высунулась белокурая голова Глеба. — Лови, — шепнул он, перекидывая свои длинные ноги через подоконник. На нём была черная толстовка с капюшоном и черные джинсы, и в темноте белели только его волосы и брильянты в сережках. Он опустился максимально низко на руках, потом отпустил их и приземлился рядом. — Это свидание? — спросил он у Шатохина. — Думай, как хочешь, — пожал плечами Артём, смущаясь от таких прямолинейных вопросов. — Значит, свидание, — подытожил Глеб и присел на край козырька, приготовившись прыгать. — Тут есть где-нибудь магазин, где нам бы продали спиртное? — поинтересовался Глеб, когда они уже направлялись подальше от двора. — Конечно. Вон там круглосуточный минимаркет, там без проблем вообще. — В Москве с этим вечный запар, — пожаловался Глеб, — не продают ни в какую, приходится у старших просить… Они зашли в магазин, в котором была всего парочка унылых посетителей с корзинками, а у ленты дремала одинокая продавщица. Пока Глеб стоял у витрины, выбирая по своему вкусу вино, Шатохин заныкался в углу со всякой снедью. Наконец, ему удалось подцепить здоровый пакет фисташек и засунуть под олимпийку. Проделав это, он быстро огляделся по сторонам, и подошёл к Голубину. — Ну, что, выбрал? — Выбор тут, прямо скажу, небогатый, — поморщился Глеб, — одно пойло, ни одной нормальной марки. Ладно, давай эту возьмём и всё. Он зацепил бутылку за горлышко, и они прошли к кассе. Сонная продавщица внимательно оглядела их двоих. — Шатохин, — воскликнула она, — ты еще не в тюрьме? Странное дело, я слышала тебя закрыли. — Это батю моего, — буркнул Артём, отворачиваясь. — Нет, про батю твоего я знаю, в прошлом году ещё. Говорят, и тебя загребли. — Ну, как видите, я пока еще здесь. — Хм, ну посмотрим, как долго, — хмыкнула продавщица. — Нам еще пачку «Бонд», пожалуйста, — вежливо попросил Глеб, — с кнопкой. — А восемнадцать-то нам есть, — женщина вгляделась в прикрытое черным капюшоном лицо Глеба. — Вам — конечно, — ответил он. — Как и мне. Можете не сомневаться. Паспорта с собой нет, зато есть права. Глеб извлёк из кармана джинс розовую карточку и продемонстрировал её продавцу — она только бросила взгляд и всё им пробила. — Вот сука, — выругался Шатохин, когда они вышли, — прицепилась, бля. — Не парься, — улыбнулся Глеб, — я смотри что у неё из магазина вынес — меньше спать будет на рабочем месте. На этих словах Глеб приподнял края объемной худи, и Шатохин увидел, что из-за ремня его джинс торчит плоская бутылка коньяка. — Охренеть, — удивился Артём, — ну ты профи… Я вот только это смог стянуть. Шатохин приподнял край олимпийки, чтобы Глеб смог разглядеть припрятанною пачку фисташек. Рассмеявшись, Глеб обхватил его рукой за плечо. — Бонни и Клайд, бля. — У тебя еще и права палёные… Но зачем ты…? — не унимался Артём. — Хотел удивить тебя, вот зачем, — Глеб достал из кармана купленную пачку сигарет, протянул ему, — получилось? — Еще как, — признался Шатохин, — а давай теперь посмотрим получится ли мне тебя удивить. Увидев, что Артём достал из травы скейт, Глеб просиял. — Охренеть, вот это да! Мне отец запретил сюда брать, он вообще ненавидит, когда я катаюсь, а я так соскучился… Он сразу же встал на доску, проехался туда-сюда пару раз, потом начал пытаться исполнять какие-то трюки — типа перевернуть в воздухе доску и на неё же приземлиться. Шатохин наблюдал за ним с улыбкой, радуясь его радости. — Только не наебнись, — попросил он, видя как Глеб летает, — доска старая и раздолбанная. — Хочешь, научу, — предложил Голубин. — Не, это не для меня. — Откуда ты знаешь? Ты пробовал? — Мне достаточно посмотреть на то, что ты выдаешь, — покачал головой Артём, — нет уж, спасибо. — Давай просто прокатишься вниз. Давай вместе, а? Встань на доску. Нехотя Шатохин подошёл к парню, встал на скейт, Глеб тоже поставил туда одну ногу, а второй оттолкнулся, и они поехали. Руки Голубина оказались у Артёма на талии, но тот ничего против не имел — на этой пустынной улице в спальном районе на окраине, у аллеи, заполненной разросшимися липами, в этот поздний час их вряд ли кто-то мог увидеть. Они ехали, ускоряясь, рассекая лицом воздух, но, когда губы Глеба коснулись его шеи, Артём невольно дернулся, подался вперед, они потеряли и без того хрупкое равновесие, их повело куда-то в сторону, и они на полной скорости влетели в сиреневый куст. Артём едва успел прикрыться руками от хлестающих, мокрых от росы, веток. Под немаленьким весом Глеба, который навалился на него, Артём рухнул на землю, предварительно проехавшись по ней голыми коленками. Рядом что-то хрустнуло. С глухим стоном Глеб скатился с Артёма, тот привстал, достал телефон, включил фонарик, посветил. — Блять, — он выругался. Руки были все в земле, коленки, судя по саднящей боли в них, стесаны, а на лице Глеба, когда он отнял руки от него, обнаружились ссадины — на подбородке и скуле. Разломанный хрупкий скейт валялся рядом. — Приехал, блин, в Уфу… Месяца еще не прошло, а мне всё лицо поправили, — пожаловался Глеб, пытаясь улыбнуться. — Прости, блин, — Артём аккуратно пальцами дотронулся до его щеки. — Нечего было лезть. И добавил, извиняясь: — Ну, что, примем обезболивающее? Он встал, подал Глебу руку, и тот, опираясь на него, с трудом поднялся тоже. — Облокотись на меня, — с тревогой предложил Артём, — давай, вот так, потихонечку. Глеб обнял его за шею и опёрся всём телом, а, учитывая, что он был на полголовы Артёма выше и весил больше, то Шатохин не был уверен насколько долго он сможет его тащить. Но, так как Глеб еле волочил ноги и тихо стонал, Артём решил, что доволочет его в любом случае, даже если у него самого будет сорвана спина. Он напрочь забыл о своей боли — о стесанных коленках и локтях, его беспокоило только состояние Глеба. — Сильно больно? — озабоченно прошептал Артём. — Потерпишь до дома? Не выдержав, Глеб прыснул, а потом и вовсе рассмеялся. — Да я прикалываюсь, чего ты. Ты бы видел своё лицо… Артём отпихнул его так, что он в сторону отлетел. — Ай! За что так раненного? — Напугал меня, придурок. Я думал, ты сейчас подохнешь. Раз ты такой лживый, то хрен я поведу тебя туда, куда собирался. Ты этого не заслужил. — Пожалуйста, — заскулил Глеб, обнимая Шатохина и утыкаясь носом ему в шею, — отведи. Я искуплю свою вину, уж будь уверен. На самой окраине их неблагополучного района находился самый неблагополучный дом — высотка, если так можно назвать здание в пятнадцать этажей. Раньше это была общага машиностроительного завода, но он закрылся, работяг расселили, и теперь в этом обшарпанном, полуаварийном здании доживала свои дни совсем уж отчаянная нищета, в основном старики и многодетные семьи. Он стоял на отшибе, рядом с железной дорогой, одноэтажными старыми домишками и лесополосой. И это был один из немногих домов в округе, в котором выход на крышу был еще не закрыт. Туда Глеба Артём и привёл. На двери в подъезд было написано от руки черным фломастерам: «Не заселяться! Дом готовиться под снос!» Слева выведена аббревиатура — с.л.о.н. — «смерть легавым от ножа», а сверху, крупными буквами — «оставь надежду всяк сюда входящий». — Мрачноватое место, — заметил Глеб. — Мне нравится. Лифт всё еще работал, но пользоваться им было слишком рискованно, поэтому парни начали свой подъем по лестнице. На каких-то этажах мигала слабая лампочка, на каких-то стояла кромешная тьма — и тогда Артём брал Глеба за руку, и они продвигались медленно, наощупь, вдоль стены. По дороге сюда они выпили бутылку коньяка, чтобы отойти немного от последствия падения, и теперь их немного вело. Они перешагивали вместе через мусор, который то здесь, то там кучковался на лестнице, пихали носками кроссовок использованные шприцы и пугали подъездных кошек. Наконец, они добрались до пятнадцатого этажа, преодолели маленькую железную лестницу, ведущую в технический этаж, и там притихли, оглядываясь. Они вполне могли оказаться не единственными посетителями этого сумрачного пристанища — когда Артём приходил сюда с друзьями, они ни раз натыкались на компашку бомжей, облюбовавших это место. Преодолев еще одну лестницу, Артём потянул на себя тяжелую дверь, и она поддалась — парень был не до конца уверен в том, что её не заперли. Да, в этот вечер госпожа удача была определенно на их стороне. Ощущение такое, будто попал в иное измерение — на высоте пятидесяти метров от земли и дышится по-другому, и чувствуется. Чтобы понять, какого целоваться на такой высоте, Глеб сгреб Артёма в охапку и приник к его губам, которые с готовностью раскрылись ему навстречу. Поцеловав парня, Глеб отступил и оглядел открывшийся ему вид. — Охуенно, — прошептал он, прижимая к себе одной рукой Шатохина за плечи. Низкое звездное небо, такое ясное и притягательное, каким оно бывает только короткой летней ночью, куполом накрывало ребят. Луна — огромная, круглая, жёлтая, как сыр, висела очень высоко и ярко сияла. — Как в Лос-Анджелесе, да? — усмехнулся Артём. — Ну почти, — уклончиво ответил Глеб и добавил: — Но эта даже лучше. Они сели у одной из торчащих на крыше труб рядышком, Артём открыл вино — это была розовая игристая Ламбруска, сделал глоток, ощущая как приятно покалывает язык пузырьки, и передал Глебу. Раньше Артём и не подозревал, что ему доступна такая полнота чувств — от переполняющий его эмоций было даже трудно дышать. Подождав, пока Глеб оторвётся от бутылки, он коснулся его щеки ладонью и повернул к себе. Поцелуй со вкусом сладкого вина и клубничных сигарет — вкус самой первой настоящей любви, самого сладкого запретного плода. Они целовались по всякому — сначала торопливо и страстно, потом медленно и нежно, и, когда от этих поцелуев у Артёма уже закружилась голова, он отстранился и посмотрел на небо. Сколько же времени прошло, если уже начало расцветать? Небо всё ещё было темное, но более прозрачное что ли, и едва заметное пока что слабое свечение уже пробивалось на востоке. Луна переместилась на другую сторону и стала к ним ещё ближе и, может быть, даже больше. Голова Глеба опустилась на плечо Артёма, и тот начал гладить и ерошить его топорщащиеся вихры, уткнулся в них носом, вдохнул его аромат. Это был запах мятного шампуня, сигаретного дыма и еле уловимый запах сирени.  — А расскажи ты мне… Расскажи о своей жизни, — попросил Артём. Глеб хмыкнул, поднял на него свои глаза — они были сейчас сонные, а сам он пьяным и до невозможности милым.  — Вот мне точно не о чем рассказывать. У меня и жизни-то никакой не было. С пяти лет футбол, с шести школа и бесконечные репетиторы. Учишься, вечером тренировка, в выходные репетитор, тренировка и игра. У меня вот только и началась жизнь, здесь, с тобой. Глеб сжал его руку и опустил голову снова на плечо.  — Знаешь, что я загадал тогда? Когда в Эл Эй с Луной разговаривал?  — Нет, — Артём нежно погладил его по щеке. — Ты такой пьяный, Глеб, такой смешной…  — Я загадал встретить кого-то… кого-нибудь, такого как ты… На это у Шатохина не нашлось что ответить. Он был не слишком в этом силён — в красивых словах, в громких обещаниях. Он только сжал Глеба крепче в своих объятиях, так сильно, как только мог. Здесь, на крыше, было ещё холоднее, чем внизу, дул сильный ветер, и ребят, в их лёгких толстовках, спасала только их горячая, обжигающая душу, любовь. — Меня, кажется, сейчас вырубит, — признался Глеб, опуская голову ниже, к Шатохину на грудь. — Конечно, ты же столько выпил... — Это не поэтому. Я же всю ночь прошлую не спал, всё думал… О тебе думал, о нас… На этих словах Глеб опустил голову вниз, положил её на колени к Артёму, поджал ноги, свернулся калачиком. — Ну, поспи тогда, хорошо, — Артём осторожно гладил его волосы, глядя на то, каким безмятежным и спокойным становится у Глеба лицо. Самому Шатохину было, конечно, не до сна. Он наблюдал за тем, как медленно гаснут звезды, как светлеет небо, как розовые лучи солнца пробиваются сквозь прозрачные облака на горизонте, и думал о том, что наступающий день не сулит им ничего хорошего. Утром Глебу нужно будет объясняться с бабкой, Артёму нужно будет возвращаться домой к матери, где его, скорее всего, будет ждать очередной скандал. Но хуже всего то, что утром им придётся расстаться. Но сейчас думать об этом Артёму не хотелось — ему было очень хорошо с Глебом, так хорошо, как не было ни с кем и никогда. В голове у него даже мелькнула мысль, что их встреча, и вся та любовь и нежность, которыми одарил его этот удивительный парень — это награда. Награда за нищее, голодное детство, за безрадостную, трудную юность, за все несчастья и потери, которые успели выпасть на его долю в его ещё такой короткой, но уже наполненной горестями жизни. Артёму тоже захотелось загадать желание. Он посмотрел вверх, но Луны уже не было видно на небосклоне — её закрыли принесённые северным ветром облака, к тому же, рассвет на востоке уже занимался. Поэтому Артём просто обнял лежащего на его коленях Глеба, накрыл своим телом, надеясь согреть, и закрыл глаза.