Последний трек на стене

Сразу после — пустота и тишина оглушающая, он словно провалился в глубокую яму. Или ушёл под воду — так сказать было бы вернее, потому что ощущалось давление сто тонных плит на грудь и голову. Больно только в первое мгновение, потом ничего — только эта тяжесть. Открыл глаза и увидел прямо над собою звездное небо. Так близко, что дух захватывает. Впервые за очень долгое время вгляделся в них — россыпь мелких и тех, что покрупнее, образовывали собой всякие созвездия. Когда-то в детстве Артём многие из них знал — ему брат показывал, когда они допоздна засиживались на речке. Но сейчас сколько ни силился — не смог ни одного вспомнить. Зато сразу же всплыло в памяти то, когда он вообще последний раз вот так смотрел на звездное небо — когда они с Глебом провели вместе ночь на заброшенной высотке. Сегодня небо тоже было очень низко, оно висело прямо над ним бездонным куполом. — Тём, ты как, — послышался голос Глеба. Не хотелось отвечать. Ничего не хотелось. Только вот так вот лежать и пялиться перед собой. Так долго он стремился куда-то, бежал, карабкался, мчался, что сейчас ему не хотелось ничего — просто лежать и смотреть на звездное небо. Но его не оставляли в покое. Собака подошла и начала настороженно обнюхивать его лицо. Артёму стало щекотно, и он отмахнулся от её мокрого назойливого носа. Привстал, осмотрел — руки, ноги на месте, никаких видимых повреждений нет — и медленно сел. Только голова гудела. Приложил ладонь к мокрому лбу, посмотрел на неё — осталось кровавое пятно. Вытерся небрежно краем рукава. — Где машина? — первое, что спросил он. Сознание начало возвращаться к нему вместе со всей той ответственностью, что он на себя взвалил. Глеб сидел рядом с ним на земле, смотрел вниз, лицо его было скрыто под распущенными волосами. Он ничего не ответил. — Машина где? — повторил Артём уже громче и жёстче. — Упала с обрыва, — Глеб кивнул туда, где прямо перед ними заканчивалась земля. Примятая трава, следы от шин глубокие, до самой земли, которые резко обрываются. Поломанные кусты, сломанный тонкий забор. Артём встал, очень медленно — голова кружилась и звенела, но в теле ощущалась необычная лёгкость — подошёл к самому краю. Там, внизу, в темноте, особо ничего не видно — только слух улавливал вдалеке шум моря и редкие вскрики птиц, возможно, чаек. Оглядевшись, Артём схватился за растущие на самом краю чахлые деревьица и завис над обрывом. — Ты чего? — окликнул его Глеб испуганно. — Ты зачем туда лезть собрался? — За деньгами, — сухо ответил Артём. — Ты же деньги так и не вытащил? — Какие нахуй деньги, у меня времени было меньше минуты, — возмутился Глеб. — Я тебя зато вытащил и вон эту вот звезду, — кивнул он в сторону собаки. Артём молча начал приноравливаться для спуска. — Да ты даже не знаешь сколько там метров! А если там крутой склон? Ты покатишься сейчас с него в темноте так, что костей не соберёшь, — Глеб говорил это, но сам при этом к нему подошёл и тоже начал спускаться — понял сразу, что Артёма не остановить. Неизвестно, сколько по времени занял спуск — но Артёму казалось, что целую вечность. Они лезли, продираясь сквозь колючий кустарник, голые, острые ветки деревьев, маленькие, уродливые елки и прочую флору. Камешки у них под ногами скользили, вниз ссыпались, двигались целые пласты влажной почвы, грозя их с собой утянуть. Собака, несмотря на уговоры Глеба, увязалась за ними, и им ещё и её приходилось на особенно скользких участках придерживать. Когда они достигли подножья у них были исцарапаны лица и руки, кое-где изорвана одежда. Машина была перевёрнута — упала с высоты три-четыре метра на крышу, которая смялась почти до основания. Пока Артём отряхивался и снимал с себя куртку — после такого пути, да и вообще здесь, возле моря, было довольно жарко — Глеб сразу же направился к машине. Подошёл очень близко, присел, внутрь заглянул и сразу же отпрянул. И приближающемуся Артёму путь перегородил. — Не подходи к ней, она может взорваться! — Что? Чушь! Дай я достану деньги! — Нахуй деньги, Тём, ты что не понимаешь? Там точно бочок пробит, она в любую минуту может вспыхнуть! Там ещё бутылка эта осталась с горячей травой! — А может и не вспыхнет, дай, я быстро. — Нет, — Глеб категорически отказывался дать ему подойти ближе хотя бы на миллиметр. — Послушай меня! — Я уже один раз тебя послушал! — Артём его грубо отпихнул. — И вот что из этого вышло, видишь? Но едва он успел сделать несколько шагов, как темнота вокруг озарилась вспышкой, столпом искр и пламенем. Жара пламени Артём словно бы и не почувствовал — Глеб загородил его своим телом, буквально закрыл ото всего, оттолкнул ещё дальше. Несколько мгновений Артём как заворожённый смотрел за тем, как на его глазах сгорает их будущее, на которое он так долго и упорно работал, ради которого шёл на риск, всё то, что должно было обеспечить им покой и отдых. Внутри у него не просто всё оборвалось — тоже горело. Собственный отель, побережье, ленивые и праздные будни вдвоём. Эта элегическая картинка пеплом рассыпалась перед его внутренним взором. Глеб удерживал его на месте, положив ладони на плечи, и смотрел, как в его расширенных зрачках отражается пламя. Он словно боялся, что Артём от отчаяния в огонь кинется, но тот, ошарашенный, просто наблюдал. — Отойди от меня, — процедил Артём сквозь зубы. Спустя несколько минут к нему вернулся голос и способность говорить. — Последи за собакой. Иветта, вся в грязи, репейниках и песке, носилась возле них, громко гавкая на огонь, словно тоже на него злилась. Глеб послушался — подозвал её к себе, схватил за поводок и отвёл от горящей машины подальше, в противоположную сторону. Оставшись один, Артём выдохнул и опустился на землю. Не отводя взгляда с пламени, пожирающего машину, снял кофту, вытер ею потный лоб. Где-то на задворках сознания теснилась мысль о том, что теперь придётся начинать всё с чистого листа, но думать об этом Артёму не хотелось. Он слишком иссяк, слишком устал, всего у него было чересчур и слишком. Нужно было привыкнуть к невыносимой реальности — весь тот титанический труд, который он приложил, чтобы достать для них эти деньги, пошел прахом. И у Артёма не было сил не то, что жить дальше, а даже просто встать. Он много думал ещё в дороге над тем, что всё это не могло быть простым совпадением, и сейчас был почти уверен. С чего вообще вдруг кому-то арестовывать человека, который хоть и занимался вещами незаконными, но всегда с кем надо делился, не жадничал, никого из власть имущих не обижал? Он просто перешёл кому-то дорогу, и арест его был — чистой воды заказ. И Артёму начало казаться, что заказ этот связан с ним самим. Кто знает, на что пошли бы люди, желающие их с Глебом развести, и насколько у них длинные руки? В голове метались мысли, и все они были о том, что было бы, если бы он вот это недоразумение — Глеба — вообще бы никогда не встретил. Или встретил бы, но в нем судьбы своей не признал. Оттолкнул или прошёл мимо. Жизнь несколько раз давала ему шанс сойти с этого пути, но он настойчиво и упрямо шёл туда, куда звало его сердце. Хоть и тянуло оно его в пропасть, и, в общем-то, он всегда это знал. Что делать, если головой ты понимаешь, что нужно остановиться, что, последуй ты за своей мечтой, и твоя жизнь постепенно разрушится, а беспокойное и отчаянное сердце зовёт тебя туда, где огонь твоей страсти — и не обязательно даже к человеку, может, к какому-то делу, месту или призванию — оставит за собой пепелище. На это нет и не может быть правильного ответа. Но очень часто бывает, что и выбора-то никакого на самом деле нет. Ты мог поступить только так и никак иначе, потому что ты — это ты, и сердце твоё все равно уведёт тебя своей дорогой. Закрыв глаза, Артём попытался представить себе, какой была бы его жизнь без Глеба, и не смог. Что-то лживое, серое и тусклое виделось ему, но ничего определённого он так и не смог вообразить. А если бы он встретил его, но отпустил? В первый раз, когда они расстались, или во множество других случаях? Незаживающая рана, болезненное и тягостное существование изгнанника из райского сада. Попробовать истинную любовь и страсть на вкус и потом от неё отказаться? Нет, этого Артем сделать был бы точно не в состоянии — это ещё тяжелее, чем с героина соскочить. Даже заранее зная, к чему приведёт всё это, Артём повторил бы каждый шаг свой, чтобы в итоге оказаться рядом с ним — тем человеком ради которого он шёл вперёд, боролся, менялся, рос, терпел, страдал, которого так бесконечно любил. Стал бы он так карабкаться, стремиться к лучшему и себя ломать, если бы не было у него цели и стимула? Вряд ли. Нащупав в кармане полупустую пачку, Артём медленно встал, подошёл к тлеющей машине, наклонился и прикурил. Теперь, когда всё закончилось, когда от перевёрнутого автомобиля остался лишь обугленный остов, запах горелого и жженой резины, ему захотелось оказаться подальше от неё. Что сделано, то сделано — нужно идти дальше, перевернуть страницу, отпустить. Сделав несколько затяжек, Артём направился туда, откуда доносился собачий лай и голос Глеба. В темноте дошёл практически до самой кромки воды, опустился на песок, снова сел. Периодически на него наваливалась усталость, после марш броска вниз по отвесному холму, который случился на чистом адреналине, он был не в состоянии сделать без отдыха и нескольких шагов. — Ты злишься на меня, — сказал Глеб. Он подошёл к нему, скинул толстовку, возле него бросил и с грустью добавил: — Можешь не отвечать. Знаю, что злишься. — Нет, — Артём покачал головой. — Я на тебя не злюсь. Он наблюдал за тем, как тлеет в его руке на ветру недокуренная сигарета и на Глеба даже не смотрел. Тот постоял возле него минуту, помялся, и, не дождавшись каких-либо слов, пошёл вдоль берега. Собака кинулась ему навстречу, неся веточку в зубах. Она начала прыгать перед ним, прося поиграть, и Глеб в её игру включился. Артём выкинул сигарету и устало спрятал лицо в ладонях. Сейчас он уже и правда злился исключительно только на самого себя. А Глеб? Что Глеб? Что с него взять? Вполне вероятно, что он это вообще специально сделал. Не зря же он говорил, что устал от борьбы. Может, эти демоны, что рвали всё это время его на части, подсказали ему такой исход. Что же, надо признать, не самый плохой. По крайней мере, на этот раз они остались вместе, и вместе до конца. Да, скорее всего, никакого отеля, на самом деле, и не было, кроме того, в который можно заселиться, но из которого никогда уже нельзя уйти. Глеб. От него всё, что угодно можно ожидать. Жить с ним — это жить на пороховой бочке. Никогда точно не знаешь, когда и в какой момент рванет. Он непредсказуемый. Неуправляемый. Он сам не вполне отдаёт отчёта собственным действиям. Говорит одно, а на уме другое держит. Соглашается с тобой во всем, а сам замысливает побег. Дарит охуительно страстную ночь, по всякому ему отдаётся, они занимаются сексом, по-настоящему, без всякого притворства и фальши, глядя друг другу в глаза, а на следующий день он буквально застаёт его с вещами на пороге. Ему нельзя доверять. Он сам себе не доверяет. Артём поднял голову от ладоней, огляделся вокруг — где они вообще? До пункта назначения так и не добрались, но без сомнения он где-то неподалёку. Ещё ночь, но уже довольно тепло и в одной майке. Рядом море, и, судя по тому, что Глеб бегает по воде без обуви, тоже достаточно тёплое. Луны не видно, а на востоке, кажется, начинает заниматься заря. Место очень спокойное и тихое, даже чересчур. Вокруг ничего не видно — ни домика, ни постройки. Только чернильное звездное небо и вода. Не стоило им уходить с того шоссе, не стоило им вообще сюда спускаться. Как им теперь отсюда выбраться? С горькой усмешкой Артём подумал о том, что он и сам хорош. Сколько импульсивных, дурацких поступков, сколько ошибок на его пути. Взять хотя бы этот их побег судорожный — почему бы не остановиться хотя бы на ночлег? Ради Глеба он ломал себя, да, но в глубине души остался таким же — несдержанным, агрессивным. И то, как он с Глебом себя вёл — он всегда был недостаточно терпелив, недостаточно мягок. Зато по-настоящему открыться, быть до конца перед ним честным, Артёму так и не хватило смелости. Как многое он от Глеба скрывал, мелочи, казалось бы, но они нарастали как снежный ком, угрожали снести их хрупкое счастье лавиной — так почему в ответ от Глеба он ждал искренности? Наивно надеялся, что человек, который живет рядом с ним, фальши не почувствует? Оранжевая полоска света у самого горизонта очень медленно начинала расплываться. Время примерно три-четыре часа утра — точнее сказать нельзя потому, что у них нет ни часов, которые никто из них не носил, ни телефонов, которые остались в машине. Ни копейки денег. Ничего. Только полупустая пачка сигарет. А ещё они есть друг у друга, а это значит, что рассвет нового дня просто не может быть безнадёжным. Артём прикинул, что случилось бы в параллельной вселенной — несколько часов назад он бы вернулся домой — в пустую квартиру, где нет ни самого Глеба, ни его вещей. Он бы тогда тоже всю ночь не спал — метался бы, бегал, но ещё не знал, что всё это бессмысленно, напрасно. Вот тогда бы его жизнь действительно была бы закончена. Глеб растворился бы в огромном городе, а затем и в очередной чужой стране, и Артёму никто бы уже не помог его найти. Катя тоже была с ними в центре — они все там снова встретились, эта развеселая компания бывших тусовщиков, нынешних нарколыг, кто знает, чем им там промывали мозги. Ведь они смогли убедить Глеба, того самого, который так отчаянно хватался за Артёма во время их ужасной ссоры в ванной, который боялся его от себя отпускать, что будет лучше ему уехать. Но лучше для кого? Для чего? Да, Глебу возможно и было бы там лучше — Артём это не мог не признать. Да, тащить его за собой сейчас, когда он снова ударился в бега, без сомнения эгоистично. Сколько он ещё будет бегать так, из города в город, от правосудия, или ещё черт знает от чего? Кому как не Артёму знать, насколько это незавидная участь — он на собственной шкуре это испытал и видел, как страдала его мать, когда они вынуждены были переезжать, прятаться, скитаться, бояться из-за дел отца. Но тут ничего не попишешь — отпустить Глеба, всё равно, что вырвать собственное сердце, он не мог, и сколько тут не приводи аргументов, все они разобьются об единственное и непреодолимое желание Артёма быть с этим человеком. Он старался делать всё для него, и будет стараться дальше, насколько хватит сил — дай только немного переведёт дух, чуть-чуть совсем отдохнёт, оклемается. Пока у него есть ради кого бороться, он будет это делать всегда и везде. При мысли о том, что сейчас он не один и никогда уже один не будет, что Глеба он привязал к себе всё-таки, оторвав, наконец, от чужих, других, ото всего мира, Артём испытал прилив чистых, пьянящих эндорфинов. У него даже закружилась голова от представления той свободы и тех перспектив, что перед ним открыты. Глядя на то, как Глеб с собакой носятся вдоль кромки воды, Артём вдруг почувствовал, как подступают к глазам слёзы — слёзы радости и облегчения. Глеб. Он — как бесконечно любимая, заслушанная на повторе песня, в которой ты каждый раз слышишь новые ноты. Как бескрайний небосвод, на котором звёзд столько, что невозможно сосчитать — жизни не хватит. Как первый, по-настоящему тёплый летний вечер, когда тебе уже не нужна куртка. Он — это когда очень давно хотел увидеть море, и вот теперь оно расстилается перед тобой во всей своей лазурной, слепящей и палящей красоте, и ты вбегаешь в него на скорости, задыхаясь от восторга, от сотни и тысячи мелких брызг. Он не тихое место в бурю, не прохладное укрытие в зной, не освежающее озеро. Он и есть та буря, он и есть тот зной, он бушующий океан, опасный. Но уж лучше погибнуть в буре, сгореть, нежели тлеть медленно, и захлебнуться в океане, чем никогда не узнать его вод. Он — сама любовь, жизнь без которой хоть и возможна, но начисто лишена хоть какого-либо смысла. Он — мечта, он и был с самого начала самой его мечтой, ожившей, вочеловечившейся. Как часто бывает такое в жизни, что мечта твоя приводит тебя прямо в пропасть, и Артёма она и привела к ней, но он совершенно ни о чем не жалел. Он любил — и был любим ответно. А это во все времена — а не только в наше — больше, чем достойная награда. В сердце его таяли льды — теперь уже навечно. И от этого тающего айсберга должны были вот-вот хлынуть потоки воды, и на этот раз Артём не собирался их сдерживать. Такое облегчение он испытал, будто ебучий грузовик с его плеч свалился — позволить себе проявить чувства, дать себе волю, отпустить себя. Он чувствовал, как горячие слёзы катятся из его глаз потоком, механически, без какого-либо его участия, и улыбался. Ему вдруг стало свободно и легко. Душа, словно выпущенная из тесной и грязной клетки, птица, расправила крылья и бесстрашно взмыла вверх — в тёмное, бесконечное небо. Перед ней расстилалось пространство — целый космос, и она была вольна лететь, куда вздумается, так ей было хорошо. — Тём, — увидев, что он поднял голову, Глеб остановился. Подошёл к нему рядом присел. — Ты чего? — Всё нормально, — Артём улыбнулся и ладонью по щеке смазал солёные ручейки. — Всё хорошо. — А почему тогда…? — Голубин замер, собака, казалось, тоже замерла и притихла вдалеке с зажатой палкой в зубах. — Потому что я очень счастлив, — говорить Артёму теперь отчего-то было легко, слова готовы были хлынуть потоком. — Потому что я очень сильно люблю тебя, Глеб. Тревога с лица Глеба сошла, уступив место робкой нерешительности. Казалось, он не может поверить в то, что слышит. — Ты что…? — он смотрел на него, жадно вглядываясь в лицо. — Я люблю тебя, — уверенно повторил Артём, с наслаждением произнося это вслух. — И я очень счастлив, что ты сейчас со мной, что мы сейчас вместе. Глеб протянул ему руки — Артём взял их и его поразило то, насколько они холодные. — Глупый, ты чего? Вода же холодная! Холодная вода, да? — Артём начал растирать его пальцы ладонями, но это не сильно помогало. Он видел его шрамы, и их, как неотъемлемую часть Глеба, тоже любил. — Что ты делаешь, ты же заболеешь. Глеб придвинулся к нему, руку ему на шею закинул и уткнулся в плечо. Запустив ему руку в волосы, Артём на ухо ему прошептал: — Ты испугался. Глеб ничего не ответил — и это был не вопрос, он не требовал ответа — и лишь прижался к нему сильнее. Лицо его было скрыто под длинными, немного влажными от морских брызг волосами. — Ты испугался и решил сбежать, — продолжил Артём. Положил ему ладонь на лицо, приподнял за подбородок, заставил посмотреть на себя. Глаза у Глеба были темными, глубокими, такими же глубокими, как расстилающееся перед ними чёрное море, и блестящими. — Я никогда тебя не отпущу, слышишь? — произнёс Артём тихо, но твёрдо. — Я очень сильно тебя люблю и никогда не устану тебе об этом повторять. — Я тоже очень сильно тебя люблю, — буркнул Глеб, утыкаясь ему в шею. — И хотел, чтобы тебе было лучше. — Давай никогда не делать так, как мы считаем друг для друга лучше, хорошо? — попросил Артём. — Давай просто будем. Как есть, так есть, похуй. — Хорошо, — Глеб расслабился, обмяк в его объятиях и начал вниз сползать. — Давай так попробуем. Артём вытянул ноги, чтобы Глеб мог положить голову ему на колени, и какое-то время сидел так, лицом к зарождающемуся рассвету. Потерявшие всё, и от всего на свете свободные, оторванные, они отчего-то чувствовали себя спокойно. Артём и представить себе не мог, что их ждёт впереди, но точно знал, что будет очень стараться. Пока у него есть Глеб — ради него он горы свернет. Только не сейчас. Сейчас ему нужно немного отдохнуть. Он тоже лёг на песок и лежал так, поглаживая Глеба по волосам. — Помнишь, ты когда-то говорил, что хочешь вечность смотреть на океан, — спросил он тихо — сам он в это время продолжал наблюдать светлеющее небо и гаснущие, тускнеющие звезды. — Да, — отозвался Глеб. — Помню. Я говорил, что хотел бы вечность слушать шум океана. Это самая прекрасная на свете музыка. — А море? — переспросил Артём. — Море для вечности тебе подойдёт? Оно было живое — дышало и блестело тут, в двух шагах от них, нашёптывая им что-то бессвязное и успокаивающее. — Главное, чтобы вместе с морем был ты, — ответил Глеб. Сколько они пролежали так неизвестно — может, час, а, может, десять минут — время здесь текло по особенному. Артёму показалось, что он начал засыпать — тихий шум морской воды накрывал их, будто мягким одеялом. Но спать на прохладном, влажном песке совершенно не годилось, поэтому Артём приподнялся на локтях, прогоняя дымку сновидения, и ещё раз огляделся вокруг. Рассвет так и не наступил, он как будто бы застыл на одной ноте — солнцу всходить не хотелось. Зато теперь он заметил то, что раньше было скрыто от его глаз — вдалеке мигал огонёк света. Что-то похожее на небольшой домик вдалеке, на самом берегу моря. Туда вполне можно было бы дойти пешком. Артём приподнялся. — Пора вставать, Глебушек. — Я думал, мы останемся тут, — Глеб с трудом разлепил глаза и нехотя привстал. — Мне нравится. Тут хорошо. Так тихо. — Нет, пойдём. Тут холодно. — Куда мы? — Вон там, видишь, огонёк. Что-то должно там быть. — Я же говорил тебе, что тут неподалёку отель, — сказал Глеб, поднимаясь. — А ты мне не верил. — Разве я говорил? Говорил вслух, что я тебе не поверил? — переспросил Артём, весь предыдущий их разговор про себя вспоминая. Глеб пожал плечами. — Не знаю. Но я как-то понял это, услышал эти мысли в своей голове. — Ладно, пойдём, — Артём взял его за руку, потом подозвал, присвистнув, задремавшую собаку. — Надеюсь, там смогут предоставить нам приют. — Это точно, — уверенно тряхнул длинными волосами Глеб. — Там нас с тобой, наверное, уже ждут. И, взявшись за руки, они пошли туда, где, мерцая, манил их свет в окне, обещая приют и покой усталым путникам.