Двадцать лет спустя

В абсолютной тишине и полном одиночестве хорошо думается… Григорий остановился на берегу реки, спешился, привязал коня к росшей у самой воды березе и долго стоял там, глядя вдаль — на золотые уже кроны деревьев, росших на другом берегу. Проворочавшись в своей постели всю ночь, Григорий практически не сомкнул глаз. Он думал о том, что следует еще раз поговорить с Китти, поскольку в последний раз никакой беседы у них не получилось. Он попросту сорвался, не смог держать себя в руках, находясь рядом с женщиной, к которой, как оказалось, не остыл до сей поры. Пусть ему и мнилось, что все осталось в прошлом. Да еще присутствие младшего брата действовало на нервы. Похоже, от ревности Григорию не избавиться до конца дней своих. Но все-таки не стоило грубить Китти, теперь ему придется еще труднее. Скорее всего она напрочь откажется встречаться с ним. Во всяком случае, ясно дала понять, что именно так и будет. Поначалу, когда Григорий только-только освоился, привык к новой своей жизни в Сибирском остроге и более-менее смирился со своим новым существованием, то он частенько вспоминал Китти. Иногда он думал о том, что зря потратил время вместо того, чтобы давным-давно сделать ее своей. Благо, поводов у него было предостаточно. И тогда, казалось ему, Китти некуда было бы деться, она смирилась бы и в конце концов полюбила его. В крайнем случае, просто привязалась бы… Но потом, по прошествии времени, ему стало казаться, что возможно, ему стоило вести себя с этой девушкой иначе. И чем больше проходило времени, тем больше он убеждался в том, что много лет назад совершил фатальную ошибку. Не стоило, во-первых, стыдиться и скрывать ото всех свою страсть, тем более, что со временем она перестала быть для кого бы то ни было секретом. Но ему не хотелось, чтобы кто-то заподозрил, что ему пришлась по сердцу какая-то крепостная девка. Не ровня ему. Да она должна с радостью согласиться на все: стоит ему только глазом моргнуть — пойти за ним в огонь и в воду. Китти же оказалась другой: гордой, преисполненной собственного достоинства. «Я никогда не опущусь до того, чтоб стать вашей содержанкой, как вы можете предлагать мне такую низость!» — до сих пор он помнил с какой брезгливостью смотрела она на него, произнося эти слова. Ее неуступчивость и неприязнь бесили Григория, и он из кожи лез, чтобы отомстить ей за пренебрежение, которое она выказывала. И вот — к чему привели Григория собственное упрямство и непомерная гордыня. Он часто стал задавать себе вопрос: а что было бы, кабы он вел себя подобно Косачу. Тот вот не стыдился своей любви к крепостной. Он ради нее готов был на все. Может быть, именно поэтому Китти и влюбилась в Косача. Он был добр к ней… Что ж, выходит Григорий совершил ошибку. Вся его жизнь оказалась одной сплошной ошибкой. Он хотел достичь небывалых успехов, и в мечтах своих всегда находился на вершине, тогда как на деле… Сначала он попытался присвоить чужую славу, занять место, которое никогда ему не принадлежало, потом притворялся любящим и заботливым мужем и своими руками погубил собственную семью — жену и ребенка. А потом только и делал, что гонялся за призраком, домогаясь женщины, которая ни дня не любила его. Как знать, не наступает ли он снова на те же грабли? Вроде бы и сбылась его давняя мечта — он вновь встретил Китти, но она так изменилась. Прежней осталась лишь ее ненависть к нему, и стоит признать, другого он не заслужил. Наверное, нужно действительно забыть о прошлом навсегда, начать новую жизнь. А Китти… пусть живет счастливо. Неважно, будет рядом с нею его младший брат или какой-нибудь другой человек, главное — ей будет хорошо. Что ж, выходит, пора и честь знать. Завтра он соберется и уедет из Червинки; снимет небольшую квартиру в Нежине, а там видно будет. Во-первых, ему здесь явно не рады, во-вторых, это уже не его дом. Незачем мешать и вносить раздор в семью. Странно, подумалось вдруг Григорию, но именно от этой мысли ему теперь почему-то горше всего. Нужно иметь мужество признать, что ему хотелось бы… остаться здесь и жить, как раньше. Григорию хотелось считать Лару, Льва Петровича и — черт возьми! — даже Ларису Викторовну своей семьей. Подружиться бы с ними, любить, как близких людей. И чтобы они относились к нему, как к родному. Собственно, ведь это правда. Они — последнее, что у него осталось в этой жизни. Что еще у него есть? Разве что две могильные плиты на старом кладбище: мать и отец, — да эта земля, где он родился и вырос. Он поэтому и не смог остаться в Сибири, его манили родные края и люди, с которыми он был связан кровными узами. Григорий вздохнул, отвязал своего коня и уже собрался было сесть верхом, как неожиданно мимо него по дороге промчался всадник, подняв тучу пыли. Григорий не успел рассмотреть его, но вдруг заметил, что тот резко остановился, развернул коня и направился прямиком к нему. Когда он подъехал ближе, Григорий с удивлением узнал младшего брата Алексея Косача. — Приветствую вас, Василий Федорович! — поздоровался Григорий. — И я вас… простите, не припомню вашего имени, но вы, кажется, родственник господ Червинских? — Да, вы не ошиблись. — Очень удачно, что я вас встретил! Вот, — он протянул Григорию конверт, — не затруднит ли вас передать это Ларисе Петровне? Я хотел было из Нежина, или позже, уже из Киева ей весть отправить, но раз такое дело… — Разумеется, передам сразу же, как вернусь домой. — Благодарю вас, сударь. Передайте ей еще на словах: пусть и думать забудет… обо всем. Прощайте же! — Но что случилось? — опешил Григорий. Но Василий Косач не стал слушать, он вскочил на коня и тут же умчался. Григорий пожал плечами: все-таки странные они, эти Косачи. Старший брат, имея, казалось, все козыри на руках, отверг некогда столь заманчивое предложение, что сделал ему Григорий. «Честью я не торгую!» — гордо заявил Косач-старший. Хотя если подумать, купчая-то была настоящая, пусть Григорий и подделал отцовскую подпись. Но отец-то был вовсе не против подписать ее и подписал бы, кабы мать не вмешалась (стоит сказать, стараниями все того же Григория и пришедшей ему на помощь Лидии Ивановны). На месте Косача Григорий бы не колебался. Он и сейчас был абсолютно уверен в этом. Вот и младший Косач тоже… Судя по всему, у них с Ларочкой любовь, но вот беда — матушка его против, да и Лев со своей матерью тоже не в восторге от этого романа. Влюбленным стоило бы объединиться, да убедить как-нибудь своих родственников, а вот, изволите видеть, у них явно произошла размолвка. Григорий вздохнул: подумать только, время идет, а в семействе Червинских по-прежнему возникают те или иные неурядицы. Если же хорошо подумать, то ему жаль Ларочку. Вряд ли она будет счастлива с этим молодым человеком, но сердцу не прикажешь, уж кому-кому, а Григорию это хорошо известно. Что ж, сейчас, пожалуй, стоит вернуться домой, передать сестре письмо от ухажера, а после можно наведаться в Нежин и еще раз попытаться объясниться с Китти. А заодно и подыскать себе квартиру. Кроме того, нужно побеседовать с Ларисой Викторовной по поводу тех средств, которые, как он понял, отец оставил ему. Первое время они ему явно не помешают… Оглядевшись вокруг и подставив лицо солнечным лучам, Григорий улыбнулся. Погода сегодня удивительно хороша, поэтому хотелось еще немного подышать свежим осенним воздухом, полюбоваться золотой и багряной листвой, ну и поразмышлять о том о сем. Он свернул с проселочной дороги и направился к берегу; можно пройти вдоль реки, как раз там, где уже начинаются владения Шефер, а потом вернуться домой. Девушка, одетая в темно-коричневое форменное платье и плащ, стояла к нему спиной и поэтому, разумеется, не заметила приближения незнакомца. Кроме того, в руках она держала альбом и была слишком увлечена не только созерцанием окружающих красот, но и рисованием. Экипаж стоял в отдалении, и Григорий успел заметить, что оттуда выбралась женщина постарше и, подобрав подол, заспешила к своей спутнице. — Барышня! — крикнула она. — Барышня, нас же ждут! Девушка передернула плечами, обернулась и охнула, заметив Григория. — Простите, не хотел вас пугать, мадемуазель, но я… — начал было он, но тут же осекся. Хрупкая фигурка стоявшей перед ним девушки, ее мягкие черты лица, большие васильковые глаза под густыми ресницами, застенчивая улыбка, — все это вновь, в который раз уже за сегодняшний день напомнило Григорию о… Китти. «Или я схожу с ума, — пронеслось у него в голове, — в каждой встречной скоро начну видеть ее, или же это натуральное чудо!» Он будто бы перенесся на двадцать с лишним лет тому назад, и перед ним сейчас стояла юная, чуть испуганная, и оттого еще более красивая Китти. Вот только волосы у нее не белокурые, а темно-русые, а так — практически копия. — Да нет, сударь, — улыбнулась ему тем временем девушка, — вы меня не испугали. Но признаться, я не ожидала никого встретить здесь, да еще в столь ранний час. — Барышня, ну что ж вы, право слово, я вот уже четверть часа, наверное, докричаться не могу до вас! — женщина в старомодном шелковом чепце, закутанная в цветастую шерстяную шаль, тяжело дыша, подошла к ним. — Ох, простите, сударь, нас великодушно! — сделала она неуклюжий книксен. — Моя воспитанница слишком уж своевольна! — Ох, Аглая Кондратьевна, да будет уж вам! — досадливо поморщилась девушка. — Я же вам сказала, что хочу нарисовать этот необыкновенный пейзаж. Здесь так красиво! — прибавила она в восхищении. Впрочем, тут же спохватилась и прибавила в смущении: — Простите, сударь, право, я не хотела бы показаться неучтивой. — Что вы, мадемуазель, напротив, — улыбнулся ей Григорий. — А вы, Аглая Кондратьевна, — обратилась девушка к своей спутнице, — сказали меж тем, что отправите Архипа спросить у кого-нибудь дорогу. — Да у кого ж тут спросишь-то, — принялась ворчать Аглая Кондратьевна, — тишина кругом, и ни души не видно. Придется, знать, ехать все вперед и вперед, а как быть, коли я была тут один раз всего-то? А Архип и вовсе только вторую неделю к вам приставлен. Если только, — вдруг встрепенулась она, — может быть вы, добрый пан, нам скажете, правильно ли мы едем в имение господина Тихвинского? — Или возможно, — прибавила девушка, — вы знаете его как владение некоей госпожи Шефер. Григорий кивнул в ответ. Он по-прежнему не сводил глаз с юной незнакомки: просто поразительное сходство. Вот она чуть склонила голову на бок и, явно смущаясь, опустила взгляд и сделалась еще более похожей на юную Китти. Странно, но Лев ничего не говорил о том, есть ли у госпожи Райской какие-либо родственники. Вроде, был у нее когда-то муж, который, если верить рассказу Павлины, то ли умер, то ли пропал куда-то. А про детей, кажется, никто ничего не рассказывал… — Да, — тут же спохватился он, — перехватив взгляд Аглаи Кондратьевны и поняв, что обе они ждут от него ответа, — разумеется, я знаю имение покойной Лидии Ивановны, а точнее, господина Тихвинского. Именно это имя называл мой… то есть, я хотел сказать, Лев Петрович. Но вы ошиблись, вам надо бы сдать назад, проехать через рощу и на развилке свернуть направо. Вы же, как я вижу, прямо поехали, а здесь уже начинаются земли Червинских. — Благодарю вас, сударь! — обрадовалась девушка. — Прошу простить, — щеки ее чуть порозовели, и это сделало ее невероятно симпатичной, — я забыла представиться. Тихвинская Любовь Андреевна. А это — моя замечательная нянюшка, Аглая Кондратьевна. Сколько себя помню, она всегда рядом! — Как же было бросить сироту! — пробормотала себе под нос Аглая Кондратьевна. — Выходит, мы соседи. Я из Червинки. Григорий Петрович, — отрекомендовался он. — Счастлива с вами познакомиться, — кивнула Любовь Андреевна. — Барышня прежде тут не бывала, — сказала Аглая Кондратьевна, — мы до сего дня в Киеве жили. Барышня — при пансионе, а я — неподалеку, чтоб, значит, всегда на помощь ей прийти, коли надобность какая случится. — Ну, а теперь вот, — вздохнула Любовь Андреевна, — настала пора вернуться. Дядюшка Мишель не так давно купил это имение… — Что ж, пора нам, благодарствуйте, добрый пан! — Аглая Кондратьевна поклонилась ему и кивнула своей воспитаннице. — Так как мы живем неподалеку, — отозвался Григорий, — то думаю, не раз еще увидимся. Всего вам хорошего, сударыня. — До скорого свидания, Григорий Петрович, — тихо проговорила Любовь Андреевна, почему-то снова покраснев. Григорий некоторое время смотрел им вслед, после чего вновь сел на своего коня и направился домой. Да, фамилию соседей он прекрасно помнил, Лев не раз называл ее. Да и Лара упоминала некоего Вольдемара, сына соседа, которого брат прочит ей в женихи. Интересно, не связывает ли что-нибудь это семейство с Китти? Или же он навоображал себе слишком многое, того, чего и на свете быть не может. Как, в самом деле, такое возможно? Но сходство-то просто удивительное! Еще бы светлые волосы, и отличить их друг от друга было бы практически невозможно. Разве что новоявленная прима из столицы годами старше. Вот, скажем, ежели поставить рядом Ларочку и Ларису Викторовну — та же самая картина: у обеих мягкие черты лица, пухлые, чувственные губы, густые, вьющиеся темно-каштановые волосы, отливающие, как поэты любят выражаться, медным блеском; узкие запястья, изящные, тонике пальцы. Они даже улыбаются одинаково, будто несколько стесняются, этакой робкой полуулыбкой. Даже ямочка, появляющаяся при этом на правой щеке, у них абсолютно одинаковая. Лев Петрович, кстати, точно так же унаследовал материнские черты лица, цвет волос, форму рук. Единственное отличие — это цвет глаз. У Ларочки с братом они карие, отцовские, а не серые, как у матери. Но тут-то сходство более чем объяснимо. А вот какое отношение имеет эта прелестная Любовь Андреевна к Китти? Стоит разобраться в этом, Григорий отчего-то с каждой минутой становился все более уверенным в том, что тут кроется какая-то тайна. Дома царила подозрительная тишина, а в гостиной обнаружился один лишь Лев Петрович. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу и, довольно улыбаясь, вертел в руках бокал коньяка. — Как прогулка, Григорий Петрович? — заметив Григория, спросил он, правда, судя по его тону, скорее из вежливости, нежели ему и впрямь было интересно. — Превосходно, — ответил Григорий. — А… где Лариса Петровна? Тут, знаете ли, я встретил господина Косача, он сказал, что направляется в Киев, и просил передать ей письмо. — Вот тебе здравствуйте! — так и присвистнул Лев, отставляя бокал в сторону и поднимаясь на ноги. — Выходит, струсил и сбежал в последний миг. Хорош гусь! Письмо при вас? Что ж, ступайте, обрадуйте сестрицу, она у себя, и маменька с нею. Будут теперь знать, — зло прибавил он, — каков на самом деле сей фрукт. Кстати, — резко посерьезнев, он вновь вернулся в кресло и указал Григорию на стул напротив, — мне бы тоже хотелось сказать вам пару слов. Посему, сестра может подождать несколько минут. Я бы хотел поговорить о госпоже Райской. — Какое совпадение! — воскликнул Григорий. — Я бы тоже хотел поговорить о ней с вами, Лев Петрович, поскольку вы, как я понял, давно уж с нею знакомы. Но прежде позвольте уточнить: вы ведь давно уже знаете ваших соседей, этих Тихвинских? Лев удивленно моргнул: — С Вольдемаром мы учились вместе в кадетском корпусе, потом — служили в гвардии. Его отец, Михаил Александрович, несколько лет тому назад купил это самое поместье. — А… кто такая Любовь Андреевна? — Сестра Вольдемара. — Но вы же сами только что сказали, что отца вашего друга зовут Михаил, а она… — Верно. Если быть точным, она ему двоюродная сестра; Любовь Андреевна, если не ошибаюсь, дочь покойного брата Михаила Александровича. Когда ее отец скончался, девочка осталась круглой сиротой, и Михаил Александрович взял ее в свой дом. Она воспитывалась в Киеве, в пансионе, но вот-вот должна приехать сюда. По крайней мере, так мне говорил Вольдемар. А что такое? — Да видите ли, — Григорий принялся нервно хрустеть костяшками пальцев, — не подумайте только, будто я сошел с ума, но… Только что, на проселочной дороге, я встретил Любовь Андреевну Тихвинскую. Она и ее спутники ехали домой и сбились с пути. Но дело не в этом. Просто… Повторяю, не сочтите меня безумным, но… меня удивительным образом поразило сходство этой девушки с нашей общей знакомой. Вот я и подумал, возможно… — А это становится интересным! — Лев подался вперед и глаза его блеснули от затаенной радости, совсем как у отца, когда он был уверен в успехе предстоящей сделки. — Расскажите все по-порядку! — попросил он.