Двадцать лет спустя

Ларочка нарочито увлеченно перебирала выложенные на прилавок образцы тканей и время от времени переговаривалась с продавцом. Лариса делала вид, что рассматривает разложенные там же ленты для шляп и кружева, хотя на самом деле мысли ее были заняты совсем другим. Что, скажите, делать, когда твоя родная и любимая дочь совершает один опрометчивый поступок за другим, ломая при этом себе жизнь? В такие минуты Лариса как никогда остро ощущала свое одиночество. Ей не хватало рядом человека, с которым она могла бы посоветоваться, кто помог бы ей и словом, и делом, утешил бы ее, приободрил, сказал, мол, ничего, переживем все неприятности. Увы, в жизни ее был только один такой человек, но его вот уже скоро десять лет, как нет на этом свете. Стоит ли и говорить: был бы жив Петр Иванович, он бы ни за что не допустил, чтоб дети его, на которых он надышаться не мог, творили несусветные глупости. Вот уж верно говорят: малые дети заснуть не дают, большие — сам не уснешь.

***

Полторы недели тому назад Ларочка удумала, прямо скажем, нечто из ряда вон. А именно — бежать с Василием Косачем и тайно обвенчаться. После того, как Софья Косач, не найдя сына, послала их семейству все мыслимые проклятия и уехала из Червинки, Лариса устроила дочери допрос, как говорится, с пристрастием, и та вынуждена была сознаться. Пани Косач сказала правду: Ларочка с Василием на самом деле хотели бежать из дома. Да, любовь способна затуманить разум, но все же… Если подумать, то какой смысл в сей эскападе? — Мы хотели быть вместе, матушка! — воскликнула Ларочка в ответ на этот вопрос. — Но я же тебе пообещала все уладить, — возмутилась Лариса, — и попросила подождать всего несколько дней! — Это ни к чему бы не привело, маменька, — заплакала Ларочка. — Вы не смогли бы уговорить Софью Станиславовну из-за грубости нашего Левушки. Он вел себя с нею возмутительно! — Да, конечно, — не остался в долгу Левушка, — я один виноват в том, что этот твой Василий и его мамаша — тронутые! — Перестаньте! — поморщилась Лариса. — Мне до смерти надоели ваши препирательства. — Лучше скажи мне, — повернулась она к дочери, — на что вы С Василием надеялись, когда собирались бежать неведомо куда? — Обвенчались бы, — всхлипнула Ларочка, — и вам с Софьей Станиславовной ничего бы не осталось, кроме как принять нас и смириться с нашим браком. Лариса лишь покачала головой в ответ. — Но нет худа без добра, maman, — сказал Левушка, — сами видите: она вовремя одумалась. Ларочка при этих словах разрыдалась еще горше, и Лариса попросила сына оставить их наедине. Она еще раз попыталась откровенно поговорить с дочерью. Выяснилось, что Ларочка действительно готова была уйти из дома, да вот оказия: проспала. — Я должна была выйти к нему в полночь, — всхлипывала она, — но я так устала, прилегла и… когда открыла глаза, был уже полдень! Лариса погладила дочь по голове и ласково улыбнулась: — Какой ты в сущности еще ребенок, милая моя! — тихо проговорила она. — Но подумай сама, может быть, это знак? Тебе суждено было остаться дома, не допустить скандала. Давай поступим теперь так: ты успокоишься, приведешь себя в порядок, а завтра с утра мы вновь поедем к Косачам, и я обязательно уговорю Софью Станиславовну. Ну, а вы объяснитесь с Василием Федоровичем, уверена, он поймет, что ты не обманула его. — Но вы же слышали, его нет дома! Он наверняка рассердился на меня и уехал один. — Тогда мы узнаем, где он, напишем ему… Он же не малое дитя, чтобы смертельно обижаться из-за столь глупого недоразумения. Казалось, Ларочку успокоили ее слова, но буквально через полчаса вернувшийся с прогулки Григорий Петрович передал им письмо от Косача. Как оказалось, он встретил его случайно, и тот обмолвился, что едет в Киев. Прочитав письмо, Ларочка вновь принялась безутешно рыдать. Она без конца повторяла, что ни за что теперь не простит Василию такого страшного предательства. — Взгляните, матушка! — протянула она ей смятый лист бумаги. Лариса, пожав плечами, взяла и быстро пробежала глазами неровные строчки. Очевидно, Василий Федорович слишком торопился и писал впопыхах. Мысли его явно путались, а кроме того, он, судя по всему, был слишком возбужден и рассержен. Он написал, что «не ожидал такого вероломства от столь кроткого с виду создания, как Лариса Петровна». Но теперь он понял, что под маской нежности и добродетели «таилось лишь коварство», поэтому де он «освобождает ее ото всех клятв и просит забыть о нем навсегда». Ларочка была безутешна, а Левушка рвал и метал, говоря, что ежели встретит Косача на узкой дорожке, то «затолкает это письмо ему в глотку». — Ты не переживай так, Лара, — сказал он, похлопав сестру по плечу. — Раз он оказался столь редкостным идиотом, то и не нужен тебе такой муж! Да этаких-то кавалеров — пучок пятачок в базарный день. Лариса укоризненно взглянула на сына, полагая, что подобное «утешение» еще больше расстроит и разозлит дочь, и все вновь закончится ссорой. Однако же, Ларочка неожиданно перестала плакать, вытерла глаза и, хмыкнув, кивнула брату: — Что ж, если подумать хорошо, то… ты прав, Левушка. Больше я об этом человеке не желаю слышать! Для меня он мертв! Все. Точка. — Отрадно слышать, — совершенно спокойно отозвался Левушка. — Наконец-то хоть одна умная мысль! Лариса же промолчала: ей прекрасно было известно, что в сердцах можно наговорить бог весть что, а уж давать себе клятву никогда больше и на порог не пускать незадачливого, удостоившегося немилости кавалера, так и вовсе первое дело. Она еле заметно усмехнулась, вспомнив, как уехала в свое время из Червинки, хлопнув дверью и решив тем самым положить конец бесчисленным скандалам. Григорий Петрович открыто выказывал ей свое презрение, а Петр Иванович, хоть и уверял Ларису, что не позволит сыну так себя вести, все равно не мог его урезонить. Последняя выходка, когда Григорий по сути выгнал Ларису из-за стола, накричав заодно и на отца, дабы тот «не смел сажать на место матери кого попало», стала последней каплей. Лариса не желала больше терпеть подобную грубость. В конце концов, что бы там ни было, она не какая-нибудь непотребная девица и никому не позволит обращаться с собой подобным образом! Довольно уж с нее унижений. На Петра Ивановича она также обиделась: раз уж обещал заступиться, то заступался бы как положено! Чего ради он, спрашивается, не может раз и навсегда поставить зарвавшегося сына на место? Разумеется, она была не права, но в ту минуту в ней слишком громко говорила обида. Вернувшись обратно в свою квартиру в Нежине, Лариса проплакала всю ночь в подушку, а наутро дала себе зарок — никогда больше не встречаться с Петром Ивановичем. Ни к чему это не приведет; никто и никогда не сможет принять и понять их отношений. Так что лучше уж порвать все сразу и навсегда, иначе в дальнейшем станет еще больнее. Хватило Ларисы ровно на четыре дня. Поначалу она держалась: отсылала назад его письма и подарки, уезжала из дома чуть не на целый день, дабы отделаться от визитов… Но на пятый день Петр Иванович приехал сам, и Ларисе достаточно было взглянуть ему в глаза, чтобы понять: она не сможет прятаться вечно. И жить без него — не сможет. А стоило только услышать его тихое: — Не могу я без тебя, Лариса, тошно мне! — она не выдержала и сдалась. Так что Ларисе более чем понятны были чувства дочери: она просто взвинчена до предела. Но тут помочь может только время… На другой день после этого происшествия, с утра пораньше, Левушка в компании Григория Петровича собрался ехать в Чернигов. — С чего вдруг такая поспешность? — недоумевала Лариса. — Маменька, — уверял ее Левушка, — это очень важное дело, которое не терпит отлагательств. — Что еще за дело? — нахмурилась Лариса. — И при чем тут Григорий Петрович? Ей-то казалось, что они не ладили с Левушкой, да это и понятно. Григорий Петрович, конечно, сильно изменился. Все эти дни, что прожил он в Червинке, ходил, точно потерянный, и честно говоря, теперь Лариса жалела его. Единственный раз она заметила, как заблестели от радости его глаза — когда он увидел госпожу Райскую. Как оказалось, это не случайно. Они со столичной примой старинные знакомые, и, видимо, Григорий Петрович надеялся, что она обрадуется встрече с ним. Интересно, не связан ли сей поспешный отъезд с этой дамой? А ведь Левушка, кажется, серьезно увлечен ею… Не то чтобы Лариса одобряла подобный мезальянс, но… во-первых, в ее устах любой упрек по поводу неравных отношений между Левушкой и госпожой Райской звучал бы ханжески. А во-вторых, он, кажется, и не собирался покуда на ней жениться, да и вообще вряд ли между ними было что-то большее нежели преклонение молодого человека перед талантом красавицы-актрисы. «Да, конечно! — тут же напоминал ей ехидный внутренний голос. — Когда-то давно между Петром Ивановичем Червинским и мадемуазель Ларисой Яхонтовой тоже не было ничего серьезного! Исключительно восхищение далеко уже не юного, пресытившегося всякого рода удовольствиями помещика молодым дарованием из провинциального театра! И во что это вылилось? В десять лет счастливого супружества и рождение двоих детей». Тем не менее, Лариса медлила и не заговаривала пока с Левушкой о его будущем, хотя и понимала: оттягивать дальше не стоит. Что же до госпожи Райской, то как выяснилось, она отбыла в Киев на несколько дней, и хорошо бы после этого уехала обратно в Петербург. По крайней мере, не смущала бы покой Левушки да и Григория Петровича заодно. — Григорий Петрович поможет мне в одном важном деле, maman. Вы не переживайте, мы скоро вернемся, и тогда я обязательно вам обо всем расскажу. — В таком случае мне остается надеяться на ваше благоразумие, — отозвалась Лариса, — и вы не ввяжетесь в какие-нибудь неприятности. — Как можно, maman! — улыбнулся Левушка и обнял ее. — Уверяю вас, — поддержал его Григорий Петрович, — ничего не случится, не переживайте, Лариса Викторовна. Стоило только им уехать, как на другой же день в Червинке объявились Михаил Александрович и Вольдемар Тихвинские. Лариса, разумеется, приняла гостей, дабы не показаться невежливой. Правда, она довольно быстро утомилась и, сославшись на неотложные дела, поспешила прекратить сей визит. Впрочем, нельзя было сказать, что она покривила душой, дел у нее действительно хватало. — Если бы вы позволили мне помочь вам, дорогая Лариса Викторовна, — целуя ей руку, проговорил Михаил Александрович, — я стал бы самым счастливым человеком на земле. — Не будем об этом! — покачала головой Лариса, что вызывало тихий, горестный вздох ее собеседника. — Мы ведь уже много лет тому назад обо всем условились. Михаил Александрович, купив соседнее поместье лет примерно пять или шесть тому назад, приехал в первый раз с визитом, как он выразился, познакомиться и в надежде на дальнейшую дружбу. Очень быстро он свел дружбу практически со всей округой, так как оказался человеком веселым и общительным. Однако же, зачастил с визитами то по тому, то по другому поводу именно в Червинку, благо поводов для того оказалось предостаточно. Выяснилось, что сын Михаила Александровича и Левушка учатся вместе в кадетском корпусе, а кроме того, близко приятельствуют. Лариса поначалу и внимания не обращала на пристальное внимание соседа к своей персоне, ее куда больше занимали мысли о сыне, и она радовалась, что теперь ей есть, с кем поговорить о нем. Ведь и Михаил Александрович вынужден был сейчас жить вдали от своего сына, он точно так же беспокоился о нем, переживал, как бы ничего не случилось. Но вот в один прекрасный день до ушей Ларисы дошел слух, что чуть ли не весь уезд уже замер в ожидании известия о скорой свадьбе пани Червинской и господина Тихвинского. Его называли победителем и триумфатором, поскольку до него ни один из почтенных вдовцов и старых холостяков во всей округе так и не смог заполучить ее руку. Хотя поначалу (и Ларисе об этом также было прекрасно известно), сразу после кончины Петра Ивановича, местные кумушки только что пари не держали, как скоро «бывшая звезда Нежинских подмостков» пойдет под венец во второй раз. А самое главное — кто же окажется тем счастливчиком, коему она на блюдечке с голубой каемочкой преподнесет все капиталы «несчастного Петра Ивановича». Да, именно так и говорили: стоило Петру Ивановичу уйти в мир иной, как его тут же стали жалеть. Хотя раньше сплетники нет-нет, да поминали Петра Ивановича недобрым словом, в который раз смакуя подробности давнего скандала на свадьбе Григория Петровича и Натали Дорошенко, прежнее его пренебрежение первой супругой и столь поспешное решение жениться во второй раз. Впрочем, через несколько лет все они вынуждены были замолчать и найти себе другие поводы для пересудов. А некоторые самые отпетые сплетницы, вроде старой Валентины Романовны Лопушинской и ее подружек, даже принялись заверять Ларису в искренней своей дружбе, повторяя, что общество столь достойной женщины и знакомство с нею — честь для них. Это была абсолютная правда: Лариса вовсе не собиралась вновь выходить замуж. Во-первых, она целиком и полностью была поглощена воспитанием детей, зная к тому же, что не примут они никого, кроме обожаемого papa. Во-вторых, она пообещала мужу, что все нажитое имущество и капиталы должны достаться только сыну и дочери. Ну, а самое главное — прежде всего она сама не могла представить рядом с собой никого другого. До сих пор она помнила все те дни, что они с Петром Ивановичем провели вместе, и ей претила сама мысль о том, что кто-то может занять его место. Именно это она и сказала Михаилу Александровичу, когда он намекнул, что был бы не прочь, кабы она стала его женой. — Я бы сказал, — опустив глаза, проговорил он, — что подожду, сколько потребуется. Да только вижу: вы настроены серьезно. — Хорошо, что вы отдаете себе в том отчет, — отозвалась она. — Посему давайте раз и навсегда положим этому конец. Я могу принять вас только как друга, Михаил Александрович. — Что ж, — улыбнулся он, — значит, вы только что обрели самого верного друга, Лариса Викторовна. Прощаясь, Михаил Александрович заявил, что у него накопилось много дел в Нежине, и потому какое-то время он не сможет бывать у Червинских, посему просит не сердиться и не обижаться на него. Зато Вольдемар с того дня зачастил к ним, и Ларочка, которая ранее не жаловала его, теперь наоборот принялась всячески привечать. Он нередко оставался на обед, приглашал Ларочку кататься верхом, один раз свозил в театр на постановку «Бедность не порок» господина Островского. Лариса несколько раз пыталась поговорить с дочерью о том, что не стоит подавать молодому человеку надежду, любя при этом другого. Дочь лишь отмахивалась от нее, точно от надоедливой мухи: — Кто вам сказал, матушка, что сердце мое занято? Я никого не люблю и никому ничего не обещала. Поэтому вольна делать что хочу! — Лара… — Прошу, маменька, — перебила ее дочь, — не будем об этом. И вот третьего дня к Ларисе вновь прибыл с визитом Михаил Александрович для того, чтобы попросить руки Ларочки для своего сына. Вольдемар приехал вместе с отцом и, разумеется, подтвердил свои намерения. — Я, право слово, не знаю, что и сказать, Михаил Александрович, Владимир Михайлович… Думаю, что дочь моя должна сама решить и дать вам ответ. — Тут и думать нечего! — воскликнула стоявшая все это время в дверях Ларочка. — Я согласна, Владимир Михайлович! Помолвку решено было отметить сразу же как только вернутся Левушка и Григорий Петрович, а свадьбу сыграть к Покрову. — Но ведь осталось меньше месяца! — всплеснула руками Лариса. — А подготовка… — Мы все берем на себя, Лариса Викторовна, — заверил ее Михаил Александрович. Лариса была совершенно сбита с толку этой поспешностью и упрямством дочери. Тщетно она старалась поговорить с Ларочкой, воззвать к ее разуму. Та не желала ничего слушать. В конце концов Ларисе ничего не осталось, кроме как уступить, хотя она и сомневалась в том, что из затеи этой выйдет толк.

***

— Маменька, — осторожно дотронулась до ее плеча Ларочка, — о чем вы задумались? Взгляните лучше на этот шелк! Я думаю взять его. — Вот и славно! — кивнула Лариса. — Раз ты выбрала, давай расплатимся и поедем домой. — А модистка? — удивленно приподняла брови Ларочка. — Впрочем, да, вы правы, уже поздно. К модистке я завтра съезжу сама. Или еще лучше будет пригласить ее к нам. — Прекрасно! Лариса заплатила за покупки, после они с дочерью попросили отнести их в экипаж, и когда с этим было покончено, тронулись в обратный путь. — Маменька, — укорила ее Ларочка, — у вас, право, такой вид, будто нам похороны предстоят! А ведь все наоборот: я выхожу замуж, и вам впору бы порадоваться за меня. — Сама не знаю, — раздраженно бросила Лариса, — зачем я потакаю этому безумию! — Да где же тут безумие, маменька? Посудите сами: Владимир Михайлович — порядочный человек, он любит меня. Кроме того, он богат… Живет по соседству. Я не уеду куда-нибудь далеко, мы будем жить все вместе. Объединим капиталы, семье нашей — кругом выгода. Да батюшка, будь он сейчас здесь, гордился бы мною! Так почему же вы смотрите так, будто я преступление совершаю?! — Лара, — в упор взглянула она на дочь, — скажи мне только, ты действительно так думаешь? Или в тебе сейчас говорит обида и желание досадить и отомстить Василию Федоровичу? — Василий Федорович? — скривилась Ларочка. — Кто такой Василий Федорович? Ах, да! Покойный господин Косач! Полно, маменька, я уж и позабыла об этом несчастном! Он умер для меня. Пусть же катится ко всем чертям! — Не паясничай! — поморщилась Лариса. — Выходит, я права… Ты хотя бы понимаешь, что это на всю жизнь? Всю оставшуюся жизнь ты будешь вынуждена провести бок о бок с этим человеком. И если он тебе безразличен, или хуже того — неприятен, твоя жизнь станет совсем безрадостной. Это ты в состоянии понять? — А кто вам сказал, что Вольдемар мне неприятен? Да, раньше я его недолюбливала, но это только потому, что не желала узнать его поближе. А теперь, когда узнала, то поняла: он прекрасный человек. Чего же еще? — Раз ты считаешь, что этого достаточно, — пожала плечами Лариса, — говорить не о чем. — Ах, маменька, в прежние времена (да и по сей день иногда случается) невеста жениха своего впервые видела только на свадьбе. Да и вообще, мало ли браков по расчету! Если память мне не изменяет, отец тоже женился на первой своей супруге не ради великой страсти. — Это ты сейчас глупые сплетни прислуги повторяешь? — Да почему же глупые, маменька? Впрочем, ладно, это мы оставим прошлому! Но… знаете, что? Я от прислуги еще в раннем детстве слышала: стерпится — слюбится. — Превосходно, — устало прикрыв глаза, проговорила Лариса, — я больше тебе ни слова поперек не скажу, поскольку тебя, судя по всему, не переубедить. Это — твоя жизнь. А ты уже взрослая и, как сама справедливо заметила, вольна распоряжаться ею по своему усмотрению. Только не жалуйся потом! И не говори, будто я тебя не предупреждала! Остаток пути они проделали молча. Лариса смотрела в окно, думая о том, что все же нельзя пускать дело на самотек, и за то время, что осталось до свадьбы, ей нужно постараться придумать что-нибудь и вразумить свою непутевую дочь. Сама же Ларочка сидела, отвернувшись от нее, и делала вид, что спит. У крыльца стояла дорожная карета, Лариса сразу же заметила ее, как только они въехали в подъездную аллею. Навстречу им с Ларочкой выбежала сияющая от радости Настасья: — Молодой паныч вернулись! — воскликнула она. — Вот и хорошо, — кивнула Лариса. — Где он? — Они в кабинете с Григорием Петровичем. Лариса усмехнулась: кажется, братья и впрямь поладили. — Помоги пока Ларисе Петровне разобрать покупки. — Да, нужно отнести их ко мне, — согласилась Ларочка. — А потом я тоже приду поприветствовать братца. Левушка и в самом деле был в кабинете. Он сидел за столом, напротив него в кресле — Григорий Петрович, и оба они были так заняты разговором, что не заметили, как она вошла. — … придется выложить карты на стол! — увлеченно доказывал что-то Левушка. — Не помешаю? — спросила Лариса. — Я постучала, но вы, видимо, не слышали. — Maman! — обрадовался Левушка. — Доброго здравия, Лариса Викторовна! — кивнул ей Григорий. — Maman, вы себе не представляете, что нам удалось выяснить! — воскликнул Левушка, поднимаясь из-за стола. — Но прежде скажите, это правда, о чем весь дом прямо-таки гудит? — Если ты о свадьбе твоей сестры и Владимира Тихвинского — да, это правда. — Глупо! — тихо проговорил Григорий. — Если она хочет досадить молодому Косачу, то… — Я точно такого же мнения, поверьте, Григорий Петрович, — перебила его Лариса. — Но переубедить ее не могу. Лара слишком упряма. Григорий Петрович и Левушка совершенно одинаково усмехнулись. — Что ж, maman, — Левушка подвинул ей кресло, — присядьте пока и выслушайте одну удивительную историю. Ну, а потом мы посмотрим, как нам уговорить мою дражайшую сестрицу одуматься.