Двадцать лет спустя

В сущности-то, практически все уже было сказано, и если начистоту, то Льву больше всего на свете хотелось обнять своих родных. Но, как говаривал его отец, и как любит повторять матушка: прежде всего надо помнить о деле.

***

Все время, и пока Лев был на Балканах: сражался и лежал в госпитале, — он постоянно думал о своей семье. Ему вспомнилось вдруг, как однажды мать обняла их с сестрой, поцеловала и сказала, что самое дорогое и самое ценное, что у нее осталось в жизни — они, ее дети. Это было в день похорон отца… Сам Лев в ту минуту, кажется, не до конца еще осознавал, что произошло. Да, ему было больно от того, что он никогда больше не увидит отца, не сможет поговорить с ним, пожаловаться на какие-то свои детские обиды. Лев отчаянно скучал по тем временам, когда они с родителями и сестрой были вместе; иной раз ему так хотелось вернуть все назад. Но только теперь, когда Лев оказался вдали от своих близких, он понял по-настоящему, как сильно любит их всех. Не было ни дня, за все время, что прошло со дня его отъезда из дома, чтобы Лев не вспоминал о родном доме, не мечтал вернуться. Он, разумеется, прекрасно понимал, что этого может и не случиться вовсе. В первой же стычке с турками, которая произошла на другой день после того, как Лев прибыл в расположение своей воинской части, буквально на его глазах погибло больше пятидесяти человек. Ему самому с трудом удалось избежать смерти, сам Лев объяснял это одним лишь Божьим заступничеством. Но с того дня его неотступно преследовала одна мысль: каждый его день здесь может стать последним. Да, конечно, смерть его не будет напрасной, он сложит голову свою за Государя и Отечество, в конце концов, именно таков долг офицера и дворянина, но все же… Стоит признаться еще и в том, что и жить Льву отчаянно хотелось. Вернуться домой, вновь увидеть цветущие яблони в саду отчего дома, вдохнуть пьянящий аромат роз в оранжерее, пить чай на веранде, спорить с сестрой о каких-нибудь пустяках, поговорить с матушкой… Да что там, даже выслушать ее упреки, поскольку, отрицать это ни к чему, они всегда и во всем были абсолютно справедливыми. Слишком часто Лев вел себя легкомысленно, чем причинил немало неприятностей своей же собственной сестре. Часто вспоминал он и госпожу Райскую. Теперь он думал о ней только лишь как о прекрасной, но к сожалению, не сбывшейся мечте. Во время их последней встречи, после того приема, устроенного Любой, когда Лев уговаривал Катерину Степановну выйти за него замуж, он понял, что им не суждено быть вместе. Льву трудно было смириться с этим, но сейчас, спустя время, он начал понимать, что пожалуй, она была права. Вряд ли они бы смогли быть вместе. Во-первых, Катерина Степановна права — они слишком разные, и слишком многое их разделяет, начиная с возраста и заканчивая положением в обществе. А кроме того… пусть об этом также тяжело думать, но Катерина Степановна все же не любит его. Она много раз говорила, что относится к нему только как к преданному, пылкому поклоннику ее таланта. Ее трогало его трепетное отношение, и она даже поддалась один раз слабости, ответив ему, когда он поцеловал ее в первый и в последний раз в жизни. Но все же она не готова была отказаться от привычного своего образа жизни, не готова была остаться со Львом и вместе преодолевать те трудности, которые неизбежно встретились бы им обоим, решись они на такое безумие, как венчание. Есть еще Люба. Она действительно влюблена в него, и ему на удивление хорошо с нею. Она говорила, что мечтает стать ему во всех отношениях самой лучшей женой, и Лев верил ей. Вдали от нее, он понял вдруг, что скучает по ее застенчивой улыбке, тихому и спокойному голосу, по мягкому взгляду ее голубых глаз, нежному прикосновению рук. Льву хотелось вновь обнять ее, прижать к себе, владеть ею, осознавая при этом, что она безумно любит его, и он для нее — первый и единственный в мире. Часто думал Лев и о ребенке, которого понесла Люба, незадолго до их разлуки. Суждено ли ему увидеть свое дитя, сына или дочь? Обидно, если он сгинет здесь, и его ребенок будет знать отца разве что по портретам или по рассказам. Это ведь совсем не то, что расти вместе со своим отцом, который будет любить и защищать тебя… С Вольдемаром Лев встретился в штабе через несколько дней после сражения под Тырново. Тот несказанно обрадовался, увидев его. Ну, во всяком случае, выглядел весьма обрадованным. После обмена приветствиями и дружескими объятьями они чуть ли не всю ночь сидели в штабе и разговаривали. Вольдемар, как выяснилось, прибыл в расположение боевых действий совсем недавно, и Лев рассказал ему о том, как обстоят дела: — Сам понимаешь, — сказал он, — нам придется туго, судя по всему. — Ну, я бы все-таки надеялся на лучшее, — усмехнулся Вольдемар. — Тем более, что вскоре, я слышал, к полковнику Войновскому должно подойти подкрепление. — Да, но покуда нам приходится справляться своими силами. Стоять, как говорится, насмерть… — Что-то мне не нравится твой тон, друг мой, — хлопнул его по плечу Вольдемар. — Будто ты и в самом деле помирать собрался. Лев лишь пожал плечами в ответ: — Не мне тебе рассказывать, что здесь мы и в самом деле каждую минуту рискуем расстаться с жизнью, а кроме того… А! Ладно! — он махнул рукой и улыбнулся. — Не обращай внимания, Вольдемар. Я думаю, ты прав, всему виной моя мнительность. Он не стал рассказывать Вольдемару о том, что в последнее время снилось ему чуть не каждую ночь. Во сне Лев видел своего отца. Будто бы Льву нужно было спросить отца о чем-то важном, и он пришел к нему в кабинет. Однако же в самый последний момент он забыл, что же именно хотел сказать. А отец сидел за столом и выжидающе смотрел на него, не торопил, понимая, что Льву нужно собраться с мыслями. В конце концов Лев решил, что он поговорит с отцом в другой раз, о чем и сообщил ему. Дескать, еще же будет время поговорить по душам. Отец на это пожал плечами и встал за-за стола, намереваясь уйти. Когда он уже взялся за ручку двери, Лев вдруг опомнился: как же он мог быть таким глупым. Не будет у них больше времени поговорить, ведь отец сейчас уйдет навсегда. Да собственно, он ведь давно уже умер… Тогда как же он может быть сейчас здесь, в Червинке?.. Лев проснулся с тяжелой головой и потом чуть ли не весь день думал, чтобы мог означать его сон. Впрочем, вскоре он позабыл об этом, но через некоторое время ему вновь привиделось то же самое. Раз за разом снилось ему одно и то же; возможно, это какое-то предупреждение, думал он. Или же просто разыгралось воображение, тут же одергивал себя Лев. Вот Лара наверняка сказала бы ему то же самое. Да и сам отец, к слову сказать, тоже не верил «во всю эту чепуху». Случалось, когда maman заводила разговор о сновидениях, он всякий раз напоминал ей, что не стоит придавать им слишком уж большого значения. После того, как было получено донесение о том, что дорога на перевал свободна, и есть возможность выбить врага из укрепленных позиций, Лев прямо заявил полковнику, что поведет отряд сам. — Что ж, Лев Петрович, — ответил ему полковник Войновский, — я знаю, что могу всецело доверять вам, вы ведь не раз уже показали себя в бою. Можете отправляться на рассвете. — Все будет хорошо, вот увидишь, — улыбнулся ему на прощание Вольдемар. — Ты же везучий, Червинский! И всегда таким был. Лев прекрасно понимал, что нападения полностью исключать все равно нельзя. Турки так или иначе посылали дозорных и точно так же вели разведку. Но одно дело, когда сражаешься лицом к лицу с противником равным тебе по силе и численности, и совсем другое, когда силы врага превосходят твои в несколько раз. Турок было слишком много. Больше того, отряд Льва Червинского явно поджидали именно здесь, на этой самой дороге. И явно намеревались уничтожить его, отрезав тем самым все пути на перевал. Раздумывать было некогда, Лев громко крикнул своим людям, чтобы не вздумали поддаваться панике и сражались изо всех сил. Рядом с ним осталось не так уж много солдат, большую часть уже успели убить. Но все же Лев сумел прорвать окружение, благодаря силе и упорству своих людей. Если они продержатся здесь и выбьют турок с дороги, то есть еще надежда сохранить позицию за собой. Нельзя ни в коем случае отступать, думал Лев. Последнее, что он запомнил — это свист пуль у него над головой, занесенную над собой руку с кривой саблей да перекошенное в крике лицо сражавшегося с ним вражеского офицера. Краем глаза он успел заметить, как рухнул на землю солдат, который двумя днями ранее, улучив свободную минуту, подошел к нему, дабы «пожелать всего хорошего», поскольку некогда «знавал батюшку и брата ваших». Вольноопределяющийся Пилипенко, кажется, так звали этого человека… Потом по лицу потекла кровь (Лев успел заметить, как она капала на рукав), грудь буквально разорвала обжигающая, охватившая все его существо, боль, и мир померк перед глазами. Когда Лев очнулся, то первое, что его поразило — это пение птиц где-то в вышине, над головой. Неба и крон деревьев Лев поначалу не увидел, он лежал лицом вниз, поэтому перед глазами у него колыхался взад-вперед лишь невысокий побег какого-то растения. Вслед за этим вернулась та самая нестерпимая боль, а сверх того, Льва подняли, перевернули и куда-то потащили. Лев застонал и открыл глаза. Когда же туман, который будто бы окутал его со всех сторон, рассеялся, то Лев увидел склонившегося над ним человека. Он без труда узнал Вольдемара и обрадовался: во-первых, если Вольдемар здесь, значит, подмога все же пришла вовремя, и они победили. А во-вторых, есть шанс, что Лев все же не умрет здесь, а поживет еще хотя бы немного, может быть, даже вернется домой. Он попытался было сказать Вольдемару обо всем об этом, но тот почему-то вдруг снял с него мундир, после чего стянул нательный крест. — Что… ты… делаешь? — еле слышно спросил он. — Не трать силы, — спокойно отозвался Вольдемар. — Так надо! — Зачем ты… — прохрипел Лев, когда Вольдемар, подхватив его под руки, вновь потащил куда-то. — Куда?.. — Туда, где ты встретишься со своими пращурами, — пробормотал Вольдемар. — Так будет лучше всем! Это было последнее, что запомнил Лев, потому что дальше был сильный толчок, очередная вспышка сильной боли, а после — темнота. Второй раз он пришел в себя уже в госпитале в Тырново. Поначалу с ним держались довольно-таки отстраненно, если не сказать холодно: спросили лишь имя, звание, и помнит ли он хоть какие-нибудь подробности. Но потом его навестил сам генерал Кадочников. Он показался Льву несколько уставшим, но все же явно обрадованным. Он-то и рассказал Льву, что нашим частям все же удалось выбить врага с позиций и занять дорогу.

***

— После этого его превосходительство сообщил, что меня обнаружил один из его отрядов, который шел обходным путем. Там неподалеку было ущелье, если я не ошибаюсь. Словом, по всему выходит, что господин Тихвинский… пытался избавиться от меня. Очевидно, ему не хотелось, чтобы я уличил его в преступной халатности, ведь он не провел разведку должным образом. А может быть, всему виной давняя неприязнь ко мне и ко всему моему семейству. Честно говоря, я и сам уже не знаю, что могло двигать этим человеком. Ну, а после мною занимались уже лекари да сестры милосердия… Я был тяжело ранен, собственно, нога моя левая до сих пор доставляет мне немалые страдания, но доктор полон надежд… Впрочем, сейчас это вряд ли имеет отношение к делу. — К сожалению, — перебил его полковник Войновский, — наш полк был вынужден двигаться дальше — к перевалу. Я получил приказ через день после того, как все случилось. Поэтому-то я не знал, что Лев Петрович остался жив, и написал письмо вам, пани Червинская, — повернув голову он чуть поклонился матери Льва. — В связи с чем приношу вам сейчас свои искренние извинения. — Я написал письмо из госпиталя, — отозвался Лев, — уже когда мне сделалось значительно легче… Дело было уже к осени, кажется… — Очевидно, — развел руками председатель, — письмо просто задержалось или затерялось. Но все хорошо, что хорошо кончается. — Спустя какое-то время, — продолжил тем временем генерал Кадочников, — как раз в тогда, когда мой корпус уже сражался на перевале, я получил письмо от господина Дорошенко. Мы с ним, как вам, должно быть известно, знакомы с давних пор. В своем письме он подробно описал все, что произошло, и спрашивал, не располагаю ли я какой-либо информацией о том, что на самом деле случилось со Львом Червинским. — Ранее я уже получил ответ господина Войновского, — вновь поднялся Николай Дорошенко, — который рассказал мне о том, что именно Владимир Тихвинский должен был узнать обстановку прежде, чем выступать в атаку, а так же и то, что Лев Червинский храбро сражался, и во многом благодаря ему наши войска все же смогли в конечном итоге не потерять своих позиций. Ответ его превосходительства, во-первых, подтвердил все мои предположения о том, что господин Тихвинский скрыл важные подробности, а во-вторых, благодаря ему, я узнал, что Лев Петрович остался жив. Ну, а кроме того, у меня есть еще и письмо из наградной комиссии с подтверждением: орденом святого Георгия был награжден все же Лев Петрович Червинский, а не Владимир Тихвинский. — Что вы на все это скажете, Владимир Михайлович? — спокойно спросил у Тихвинского председатель. — Только одно, — как ни в чем ни бывало отозвался Вольдемар, — вы все спятили, господа! — Мерзавец! — хором воскликнули молчавший до сих пор Григорий Петрович и Лев. Удивительно, но Вольдемар держался с поразительным хладнокровием, его выдавала лишь смертельная бледность, да судорожно вздымавшаяся грудь, будто ему не хватало воздуха. — Я не видел Льва Петровича там, на перевале. Нашел лишь убитых, но его среди них не было! Я решил, что турки изрубили его на куски! — Но ты же сам отдал мне крест и сказал, что Левушка передал его тебе! — выкрикнула со своего места Люба. Лев улыбнулся и, повернувшись к ней, подмигнул: дескать, не переживай, правда уже всем известна, так что остается совсем немного. И они с женой смогут наконец обнять друг друга. — А ты вообще заткнись, дура! — вот теперь самообладание изменило негодяю, он вскочил, дрожащей рукой расстегнул ворот рубахи. — Понятия я не имею о том, что они тут плетут. Я уже сказал: пана Дыбенко купили, вот он и вытащил этих так называемых свидетелей, дабы оболгать и опорочить меня! — В свете открывшихся обстоятельств, — медленно проговорил обвинитель, — думаю, нам придется учинить расследование. Впрочем, по большей части это дело военного трибунала. — Разумеется! — поддержал его генерал Кадочников. — Однако же, — наставительно поднял палец вверх обвинитель, — мы все же ушли в сторону. Ведь собрались-то мы здесь сегодня ради другого дела. И… то, что мы узнали только что о Владимире Тихвинском, никак не отменяет факта убийства Афанасия Пилипенко. То есть не снимает вины с Григория Червинского! Лев взглянул на своего старшего брата, который в тот самый миг быстро поднялся со своего места. — Позвольте! — воскликнул, перекрывая гул голосов в зале, защитник, господин Дыбенко. — Вы же все сейчас слышали уважаемого Льва Петровича. Афанасий Пилипенко сражался в его отряде и был ранен. Он прекрасно видел все, что сделал Владимир Михайлович. А потом он приехал в Нежин и отправился на поиски господина Тихвинского. Надеюсь, пан Лисовский, — обратился он к председателю, — вы не забыли, что вдова Афанасия здесь, и она может подтвердить, что муж ее покойный хотел… так скажем, денег за молчание. — Все это правда? — спросил председатель у высокой, красивой женщины в черном платке, которую тут же после слов Антона Илларионовича Дыбенко пригласили в зал. — Правда, панэ, — вздохнула она. — Панас мне рассказал, что вон они, — она кивнула на Вольдемара, — Льва Петровича считай угробили. Поначалу-то муж хотел просто пойти к пани Червинской, соболезнования принести да и поведать о сражении, где сын ее голову сложил. Но потом… Дочь наша хозяину за квартиру задолжала, муж ее сбежал от нее с какой-то вертихвосткой, а она одна совсем осталась. И тут вдруг мой Панас пана этого, Тихвинского, случайно в Нежине встретил, у доктора. Панас проследил за ним, узнал, где живет, а после и сказал мне, что, дескать, придумал, как Наталочке, дочке нашей, помочь. — Все сходится, господа! — развел руками пан Дыбенко. — Именно! — поддержал его Николай Александрович. — Афанасий Пилипенко решил шантажировать господина Тихвинского, судя по всему, пригрозил рассказать обо всем, что видел. Господину Тихвинскому было, что терять, поэтому-то он и испугался. — А у Григория Петровича, — улыбнулся Дыбенко, — не было абсолютно никаких мотивов. — Будьте вы все прокляты! — простонал Вольдемар, вцепившись при этом себе в волосы. — Все, слышите?! Все вы! Будьте прокляты! Председатель тут же объявил, что с Григория Червинского сняты все обвинения, и он может отправляться домой. Что же до господина Тихвинского, то покуда он должен быть препровожден в Нежинскую тюрьму, так как является главным подозреваемым в убийстве. Остальное уже дело времени, подумал Лев. Этому проходимцу придется ответить за все! Впрочем, Льву сразу же стало некогда думать о судьбе Вольдемара, поскольку его моментально окружили, принялись обнимать, целовать, и у него даже закружилась немного голова, от шума, радостных восклицаний, слез и объятий. — Левушка! — Катерина Степановна осторожно взяла его за руку, точно боялась, что он исчезнет. — Господи, какое же это счастье! — Не плачьте, матушка! — воскликнула Люба, у которой уже все щеки были мокрые от слез. — Это и впрямь чудо! — Она поцеловала его, а после взяла под руку, прижалась крепко, не желая отстраняться ни на минуту. Лара молча обняла его, тихо всхлипнула и стиснула объятия. — Лара, ну ты же задушишь меня! — рассмеялся он. Матушка погладила его по щеке, после провела рукой по волосам, обняла, поцеловала в обе щеки: — Большего мне теперь желать невозможно, — тихо проговорила она. — Ты снова с нами, Левушка! — Maman, только не плачьте, — проговорил Лев, целуя ей руки. — Как же я скучал по вам! — Мы и надеяться не могли на такое счастье, — Григорий Петрович приблизился и пожал Льву руку. — Особенно я. — Вы же сами говорили мне, что все у нас будет как нужно, и мы будем вместе, одной семьей, — улыбнулся Лев, обнимая брата.

***

Дома совсем ничего не изменилось. Все так, как Лев помнил и любил. Тогда, когда холодным весенним вечером он покидал родное гнездо, он был уверен, что оставляет его надолго. Потом он частенько мечтал, как вновь вернется сюда. Пусть, думал он, снова будет весна, и он будет ехать по аллее, ведущей к дому в открытом экипаже, вдыхать родной воздух и улыбаться. А дома его встретят близкие: мать, сестра, жена, ребенок, который к тому времени уже родится на свет. И все вновь станет так, как было до его отъезда. Что ж, можно сказать, мечта его сбылась, хоть ему и казалось временами, что этого никогда не произойдет. Павлина, Савелий даже Настасья, а заодно и остальные слуги, плакали точно дети, когда узнали, что он жив, ему пришлось несколько раз повторить, что собственно, поводов-то для слез уже и нет. Радоваться же надо! Пока матушка вместе с Ларой отдавали приказы и следили за приготовлением ужина (Григорий Петрович с Катериной Степановной остались в Нежине, они обещали приехать в Червинку на другой день), Люба взяла Льва за руку и потянула за собой. — Идем же, дорогой! — настойчиво повторяла она. — Ведь… тебе же нужно еще кое с кем познакомиться. Она привела его в детскую. Собственно, детской эта комната была и раньше, очень давно, когда Лев с Ларочкой были совсем еще малышами. Люба кивком головы отпустила сидевшую в кресле женщину, няню их ребенка, и подвела его к кроватке. — Смотри! — она улыбнулась она, отодвигая полог. — Это наш с тобой сын. Петенька. Лев склонился, рассматривая спящего малыша, чувствуя при этом, как удивительно тепло и спокойно сделалось у него на сердце. Вот это — действительно настоящее, то, ради чего стоило и с того света вернуться.