Психотерапевтический беспредел

      В руке я держала белый фильтр для сигарет, крепко сжимая в другой дешевую зажигалку, наполовину заполненную вонючей жижей, купленную в первом попавшемся мне по пути домой магазине.       «Простите меня, — я зажигаю тихий синий огонек и подношу его к кончику импровизированного фитилька, прокручивая его, чтобы обжечь со всех сторон. — Раз, два… — горящий фильтр перекладываю в правую руку к зажигалке, наблюдая за слабым пламенем, колышущимся от тихого ветра, —… три, — резко выдыхаю и прижимаю горячую черную поверхность к тонкой коже своей изрезанной руки. — Сука!.. — вырывается непроизвольно, и от острой, но короткой боли я крепко сжимаю глаза и скалю зубы».       Белый бугорок с красным широким ободком красуется на моей бледной руке, я внимательно осматриваю его контуры в темноте, то и дело вытаскивая руку за пределы окна, желая получше рассмотреть поверхность оставленного мною ожога. Это седьмой за сегодня. Я выкидываю обугленный кусок фильтра и со злобой кидаю проклятую разноцветную зажигалку на грязный подоконник, брезгливо поглядывая на кофейные круги, оставленные на нем. Мне легче. И это единственный метод, помогающий мне купировать все самые колкие отрицательные эмоции: злость, зависть, обиду, разочарование.       На часах далеко за двенадцать, до рассвета где-то час, но мне вовсе не хочется спать. Я сижу за своим кухонным столом, нервно поглядывая в сторону раковины: скопление чистых кружек, заполненных водой не больше, чем на одну четвертую, кажется, пристально смотрит на меня, укоризненно покачиваясь из стороны в сторону.       Чешется подбородок.       Мне так не хочется вновь сидеть здесь, хватаясь за больную руку, но я сама это начала, теперь никуда не спрячешься, как не проси себя и не умоляй. Вновь перед глазами тяжелая металлическая ручка, отвратительно пахнущая железом, вновь я брезгливо кручу ее из стороны в сторону, подергивая на себя. Качаю головой, стараясь отмахнуть воспоминания о том, что я сделала всего полчаса назад: «Ну и чушь собачья…» Холодный ночной воздух бьет в лицо и лохматит мои густые черные, вечно путающиеся волосы. Ужасно хочется курить, но эта нужда перебьется с первой же зажженной сигаретой, поднесенной к моим обветренным губам, с которых слезают кусочки мертвой кожи. Уверенным шагом я иду к ближайшей лавочке, желая найти одиноко сидящую компанию, скрывающуюся под увесистыми ветками местных пестрящих зеленью деревьев.       Мне везет: в пяти метрах от меня сидят двое мужчин, я вижу слабый свет от тлеющей сигареты. «Есть закурить?» — двое смотрят на меня каким-то пустым взглядом, но сигарету все-таки протягивают. Дешевые, пахнут жутко, но ужасное чувство нескончаемой тревоги я могу заглушить только мерзкой сигаретой, дым которой обожжет мое розоватое горло. «Черт, зажигалка…» — я заметила ее отсутствие только когда отошла от тех двоих, пришлось вернуться и извиниться за беспокойство; зажигалку все же дали. Я крепко держу вонючую сигарету между своих тонких трясущихся пальцев, затягивая тяжелый дым пересохшими губами. Отвратительно. Если бы только я умела по-другому справляться с этой проклятой тревогой, пожирающей меня изнутри изо дня в день… Но вот я снова потряхиваю головой из стороны в сторону, желая как можно быстрее забыть постыдный для меня эпизод.       Каждый день я успокаиваю себя одними и теми же словами: «Все наладится. Жизнь будет лучше». Мне надоело повторять эту ахинею; поначалу я старалась в нее верить, но чем больше дней проходит, тем больше я убеждаюсь в том, что эта черная полоса никогда не закончится для меня. «Жизнь — это набор белого и черного, — Эрен постоянно повторял мне это, когда я в очередной раз болтала с ним о жизни на работе, — пока что ты стремительно шагаешь по черным полоскам, но скоро непременно увидишь и белые, а там и наступить на них недалеко». Я всегда ухмылялась, когда он говорил подобное. Черное и белое. Эрен, где же мой свет? Йегер вообще всегда был невероятно улыбчивым и позитивным, несмотря на довольно черное свое прошлое, и я, смотря на него, загоралась какой-то надеждой: а вдруг и мне повезет? Но в последнее время жизнь все хуже и хуже, ни намека на солнечную погоду, одни лишь грозовые тучи над моей и без того жужжащей от житейских проблем головой. От отчаяния я стала ходить к врачу, желая разгрузить свои мысли, но даже там меня ждало невероятное разочарование в виде мужчины с вечно недовольным лицом и высокомерным взглядом, во время размышлений направленным в сторону огромного окна, на половину прикрытого блеклыми жалюзи. Эрен, знал ли ты, что не существует белого и черного? Весь наш мир — лишь набор серых тонов.       Доктора Леви мне посоветовал все тот же Эрен. Сказал, что тот неплохо разбирается в мозгоправстве, но я хожу к нему уже больше полугода, а результата как не было, так и нет. Поначалу все было прекрасно: мне помогали таблетки, которые он несколько нехотя выписывал мне, покачивая головой. Первый месяц был лучшим месяцем моей терапии. Я почти забыла про нарастающую даже в самый идеальный день тревогу, забыла про беспокойный прерывистый сон, забыла про вечные слезы, и этот месяц казался мне просто райским. Удовольствие было недолгим. Я пришла к доктору Леви на плановый прием со свежими порезами на своей бедной правой руке. Он долго смотрел на ровные линии, вычерченные моим лезвием по тонкой коже предплечья, потом стучал ручкой по крышке стола, вновь поглядывая в окно, после чего тяжело вздохнул и потянулся за рецептурным листком. Дальше было только хуже. Бессонница, новые порезы, тревога, панические атаки, резкие скачки давления, от которых у меня как будто бы вылезали глаза, резко подскочившее желание свести счеты с жизнью. А в десять утра мне снова идти к нему на прием. С новыми травмами, которые он уже наверняка замучался разглядывать.       Сигарета догорала, и я брезгливо кинула ее на сырой асфальт, притоптав ногой. До приема еще часов пять, спать уже нет никакого смысла, а потому я решила прогуляться, пока воздух не нагрелся от палящих солнечных лучей. Я стала часто гулять ранним утром — меня жутко мучала бессонница, от которой я ни в чем не могла найти спасение. Каждую прогулку я пыталась докопаться до ответа лишь на один мучающий меня вопрос: как я пришла к этому состоянию? Признаться, я не знаю. С чего все началось? Почему? Я не могу ответить себе на эти вопросы, а потому ноша становится практически невыносимой. Я хочу докопаться до истины, чтобы облегчить этот груз, но разобраться самостоятельно в своей голове уже не является возможным, а потому я все же возлагаю надежды на этого странного доктора, сидящего в вечно идеально выглаженном белом халате.       Мои ноги тащат меня в небольшой лесок возле дома, и я в очередной раз обвожу взглядом верхушки высоких деревьев, прежде чем зайти в эту тихую обитель в поисках уединения. Эрен часто говорил мне, что я недурна собой, даже красива, но несмотря на свою внешнюю привлекательность, которую часто подмечали не только мои сердобольные коллеги, я все равно чувствовала себя неуверенно среди людей, стараясь прятаться от них в безлюдных местах вроде этого лесочка, и хотя сейчас на улице практического никого нельзя было встретить, я инстинктивно вновь забрела сюда.       Местные птички в столь ранние часы уже были активны и понемногу распевались, готовясь встречать теплый солнечный денек. Мне нравилось их переливающееся пение, смешивающееся с невероятно красивым оранжево-красным рассветом, заливающим все небо, словно оно нарисовано акварельными красками. Молочная пена из облаков продвигалась куда-то за мою спину, и я представляла, как плыву по небу вместе с этой воздушной пенкой, наслаждаясь теплым воздухом, обволакивающим все мое тело. В этом месте моя тревога пропадает, сменяясь радужными мыслями и розовыми мечтами, пока я вдыхаю приятный запах влажной хвои и сырых грибов, прорастающих под редкими пышными кустами. Я проходила мимо гладкого бревна, прибитого к двум деревьям, когда мне вспомнился один случай.       Около полутора лет назад, когда я еще не попала на работу в наш ресторан итальянской кухни, я познакомилась с молодым шатеном, толкнувшим меня на остановке. Тот день у меня не задался с самого утра: на завтрак пересоленная глазунья, по пути на остановку я умудрилась промочить ноги, наступив в лужу, а в голове с самого момента пробуждения бушевала смесь из грусти и злости, и потому тот безобидный толчок так сильно взбесил меня. Я схватила бедного парня за руку, резко оттащив его назад. Сначала от растерянности он недоумевающе смотрел на меня своими изумрудными глазами, но потом все же освободился от моей крепкой хватки и медленно заговорил:       — Взгляд у Вас очаровательный, но характер, видно, скверный.       Я смотрела на этого нахала, и буквально полыхая от злости, застилавшей мои глаза, скалила зубы. Шатен наклонил голову, разглядывая мое покрасневшие от его слов лицо, когда вдруг продолжил:       — Мне, пожалуй, стоит извиниться, — он протянул свою руку в мою сторону, ожидая рукопожатия, но я крепко вцепилась в ремешок своей сумки обеими руками и лишь брезгливо взглянула на его дружелюбный жест. — Простите, что задел вас.       Юноша спрятал вытянутую руку в широкий карман брюк, увидев написанное на моем лице неподдельное недовольство. Я все смотрела на его лицо, не понимая, почему не могу оторвать взгляд.       — Вы… Вам бы за руками следить! — эта нелепая фраза вырвалась из моих уст. Молодой человек рассмеялся. Надо сказать, я сама была готова хохотать от всей комичности этой ситуации, но моя напыщенная злость не давала мне сбавить обороты. — Уйдите, не мешайтесь под ногами, в конце концов!       — Меня Эрен зовут, а вас? — зеленоглазый шатен все никак не отставал, все сильнее вгоняя меня в краску. Я злюсь на него — он нарочно протягивает руку, ухмыляясь, и пытается познакомиться. Ну и цирк!       — Микаса, — я вытянулась по струнке и наконец отвела от него свой взгляд, направив его в сторону дороги. Мне нужно было торопиться на собеседование, время поджимало, а подходящего автобуса все никак не было. — Из-за тебя, Эрен, я пропустила автобус, и, возможно, опоздаю на собеседование, — решила сразу перейти на «ты» для удобства.       — Знаешь ли, я тоже тот автобус пропустил из-за тебя. Мог бы уже спокойно посапывать в хвосте салона, медленно катясь на работу.       Я одарила его злобным взглядом, после чего вновь развернулась к дороге, периодически нервно поглядывая на часы. Автобус пришел где-то через пять минут после начала угнетающего молчания, и мы оба вошли внутрь, расположившись где-то в середине салона. Эрен то и дело поглядывал на меня, иногда сопровождая свой заинтересованный взгляд легкой ухмылкой.       — И куда же ты едешь на собеседование? — он говорил тихо, но я прекрасно его слышала, как будто сосредотачиваясь исключительно на его приятном низком голосе.       — В «Il Piacere». Официанткой.       — Вот так дела-а-а… — Эрен отбил какой-то ритм носком своей правой ноги, после чего удивленно взглянул на меня. — Получается, если ты сегодня его пройдешь — быть нам коллегами.       Признаться, такой расклад дел меня не очень устраивал. Конечно, любой конфликт можно уладить, но нахальные выскочки этого парнишки несколько задели меня, а потому мириться с его возможным почти ежедневным присутствием подле моей персоны я не хотела. Тем более, что он сразу показался мне чересчур гиперактивным и, как говорится, будто бы «без тормозов». Додуматься я смогла лишь до одного ответа:       — Теперь по пути я буду молиться, чтобы меня не взяли.       — Ну-ну, — Эрен покачал головой, — деньги у нас платят неплохие…       И мы вновь замолчали, пока автобус не остановился возле крупного бизнес-центра, у дверей которого как на выставке красовались те самые бизнесмены из верхушки нашего общества. Идти было недалеко — в том самом бизнес-центре всего-навсего подняться на десятый этаж. Ресторан, в который я так хотела попасть, был панорамным: тут тебе и огромные, скрипящие от чистоты, окна, и летняя терраса с видом на наш город. Бегающие из стороны в сторону официанты несколько мозолили глаза: их темно-коричневые наряды с белыми фартуками мелькали из стороны в сторону. Я отвлеклась на секунду — взглянула на время, и убедившись в том, что я успела, решительно двинулась в сторону своего утреннего спутника, уже во всю болтавшего с одним из свободных официантов.       — А я вам тут привел, — он кивнул в мою сторону, — не заказывали?       — Куда нам, мы и так ждем одну персону, — низкорослый парень с короткой стрижкой сложил руки на груди, — не знаю, придет ли.       — Вы, наверное, меня и ждете, — я позволила себе вмешаться в разговор. — Микаса Азумабито, я на собеседование.       — О, вот оно как! — парнишка (а выглядел он именно как совсем молодой парнишка) почесал затылок, после чего провел меня в кабинет администратора, в котором я надолго не задержалась.       На работу меня со скрипом, но приняли, однако несколько расширив мой испытательный срок: продлили на неделю. И так месяц я знакомилась с коллективом, и, впрочем, довольно сильно сдружилась с тем самым нахалом Эреном, несмотря на довольно нелицеприятную первую нашу с ним встречу, о которой теперь мы вспоминаем с широкой улыбкой.       Собственно, наше знакомство вспомнилось мне в таком месте лишь по одной причине: когда-то я и Эрен сидели на этой лысой импровизированной скамейке совсем не как друзья. Мы были парой. Тяжелые воспоминания о довольно счастливых деньках проведенных в его компании не особо тревожили меня, скорее наоборот, я была рада вспомнить и первую с ним встречу, и первое свидание, и первую совместную ночь, после которой он долго подшучивал надо мной на работе, припоминая, как я живо разделась у него в комнате, когда он отошел на кухню за нашими коктейлями, охлаждавшимися в морозилке. Он долгое время удивлялся моей неопытности и какой-то неловкости в действиях, но где-то через три месяца отношений все же свыкся с этим, хотя и делал периодически колкие замечания.       Я сама не поняла, как мы из вечно дерущихся диаметральных противоположностей превратились в довольно милую парочку, но произошло это так быстро и стремительно, что, казалось, никто не ожидал подобного развития событий, никто, кроме нашего милого повара — Саши Браус. Каждый раз, когда я вгрызалась в горло Эрена, обижаясь на его глупые шутки, она ехидно хихикала, пророча нам скорое совместное проживание с приятными бонусами, прилагавшимися к нему. И Саша была права. Мы проработали вместе всего месяц, и не заметили, как обыкновенные пристальные взгляды стали вызывать какую-то жгучую боль в области сердца. Продлилось наше счастье, однако, недолго. Постепенно в нашей жизни стали появляться неприятные ссоры, во время которых мы перебрасывались словами, глубоко ранящими те самые загоревшиеся сердца, и тогда, за два месяца до расставания, я обратилась к этому проклятому Леви Аккерману. Отсутствие ли прогресса или мой неуемный характер — я не знаю, почему он ушел, но скрылся он тихо, оставив повисшим в воздухе лишь один вопрос: а был ли смысл начинать? И только этот вопрос вызывает у меня невероятное чувство тоски, когда я вспоминаю эти утраченные отношения, которые, возможно, никогда бы и не привели меня ни к чему хорошему. Однако, есть ли смысл теперь об этом размышлять?       Я дошла до лавочки, стоявшей под высокой сосной, и медленно опустилась на еще сырые после ночного дождя доски, приятно пахнущие как будто только что спиленным деревом. Завтра снова на работу, а так не хочется туда идти… И дело не в том, что я вновь увижу там эти изумрудные большие глаза. Нет. Дело в невыносимой слабости и отвращении ко всему живому, особо сильно пробуждающимся во мне именно в этом ресторане. Моя довольно пыльная работенка поначалу на самом деле доставляла мне удовольствие: мне нравилось общаться с людьми, нравилось перед открытием тщательно тереть крышки столов, пока Конни, тот самый парнишка с короткой стрижкой, отпускал очередную пошловатую шутку, нравилась мне и приятная усталость после тяжелой смены, но все это в миг погасло, и я не знаю почему. Весь мир превратился в большую серую тучу, не спеша плывущую по небу. И я не знаю, как ее ускорить. Нет черного и белого…       На секунду я закрываю глаза и погружаюсь в свои беспокойные мысли. Огромный рой моих внутричерепных насекомых каждую секунду марширует по поверхности серого вещества, от чего я периодически подергиваю ногами, крепко хватаясь за деревянную перекладину. Странно. Я стала замечать, что как только я погружаюсь куда-то внутрь себя, в голове всплывает какой-то малознакомый, но очень манящий образ. Часто он является ко мне в моих снах, но несмотря на завидную частоту посещений я никак не могу разглядеть и запомнить его лицо. Сейчас он снова мелькает у меня перед глазами в уже привычном для меня черном пиджаке, поправляя складки своих строгих брюк в цвет верхней детали гардероба. Снова заморосил мелкий дождь; холодные капли изредка попадают на мое лицо и тонкие руки, но мне это совершенно не мешает, часть из них разбивается о серую плитку под моими ногами, и их частички попадают на мои темные брюки, оставляя мелкие пятнышки. Я просидела так до самого приема, уложив руки на сиденье лавки, слегка приподняв голову навстречу ледяному потоку, орошающему мое бледное осунувшееся лицо.

***

      И вот я в кабинете у психотерапевта. Леви Аккерман смотрит на меня своим хладнокровным уставшим взглядом, на ровной стене висят громко тикающие часы, на его длинном столе аккуратно сложены документы, в руке он нервно вертит ручку. Я сижу напротив него в небольшом креслице, надо сказать, весьма удобном. У него потерты ручки и чуть износился чехол, но я обычно стараюсь не обращать на эти мелочи внимания. Леви тяжело вздохнул, прежде чем заговорить:       — Ну что, Микаса, — доктор не отрывал от меня взгляда, смотрел он четко в мои глаза, чем вызывал у меня неподдельное смущение, — как твои дела на этот раз?       Мне стало несколько стыдно говорить об очередной своей практике высвобождения негативных эмоций, а потому я посильнее потянула вниз рукав своей кофты, стараясь прикрыть свежие ожоги. Я чувствую себя неловко, когда он так пристально смотрит на меня, продолжая крутить ручку между своих тонких пальцев.       — Без изменений.       — Что с настроением? Каким было в последнее время? — Леви заглядывал в мою историю болезни, как всегда расспрашивая меня по пунктам. Настроение, приступы, сон, — все, на что у меня были жалобы. Порой меня раздражали однотипные вопросы — доктору будто все равно на мои ответы. Однако, вида я не подавала и без замедления отвечала:       — Тоже без изменений.       — Что значит без изменений? Поточнее.       — Апатия, слабость, грусть какая-то, — я никогда не могла совершенно точно ответить на этот вопрос.       — Так, а что со сном? — он записал что-то на листке и вновь приковал свой взгляд ко мне.       — То сплю весь день, то не могу заснуть.       — Хорошо, — вновь доктор наклонился и стал что-то строчить. — Высыпаешься?       — Нет.       Каждый сеанс у него я жутко потею, меня охватывает какой-то животный страх, когда он поднимает на меня глаза, и в голове в такие моменты у меня звучит только одно слово: «Бежать!» От волнения я тру руками колени и периодически громко сглатываю, губы мои сильно пересыхают и слипаются, глаза бегают по стенам кабинета. У него горит яркий белый больничный свет, по углам стоят какие-то банальные высокие растения, местами пожелтевшие от недостатка влаги. Я смотрю на эти сочно-зеленые цветы и бодро топчу пол, пока Леви все пишет и пишет, не отрывая взгляда от бледно-желтого листка.