"Не будь трусом, хён"

      Звон стаканов и звяканье банок, блеск разбросанных бутылок, случайные зелёные островки осколков, гора сложенных в творческом хаосе картонных коробок и пластиковых тарелок на столе, шум, превышающий семьдесят децибел, будто в комнате не восемь человек, а восемнадцать, захлёбывающийся, икающий или игогокающий ржач и матерные восклики — признаки ушедших в разгул Детишек. Бан Чан разрешил: раз в полгода можно, тем более повод весомый — успешное окончание очередного камбэка. Главное - остановить всё раньше, чем начнутся салочки и прочая травмоопасная мебельразрушающая чехарда: гостиная одного из забронированных люкс-номеров не такая уж большая и слишком дорогая, чтобы стать декорациями для захвата бастиона самоконтроля четырьмя всадниками апокалипсиса — Алкоголем, Угаром, Необузданностью и Неадекватностью.       Но сейчас Чан жалел, что сразу не вылил в унитаз всё самое крепкое и не оставил на столе только лёгкое игристое — теперь расплачивайся барабанными перепонками и нервами, натягивающимися до предела каждый раз, когда кто-то переходит грань разумности. Как тот же Джисон, показывающий уже седьмой закос под очередного покемона, кажется, Фенпи, потому что трубит в голубой носок и крутится по полу, свернувшись колесом. Или как Сынмин, самоотверженно быкующий на ни в чём не повинный стул, который пихает ему в спину похихикивающий Минхо. Или как Чонин, разомлевший от первого же бокала шампанского и облюбовавший крепкое плечо, «надёжного и любимого», по откровенному мнению макнэ, лидера. Хотя последний больше смахивает на подарочек, чем на наказание: спокойный, любвеобильный, ластящийся и честно признающийся в смущении от одного только взгляда. Или же всё-таки в наказание — ну невозможно терпеть, как макнэ простодушно, не вкладывая в действия пошлого обольстительного смысла, облизывает пальцы после жирной курочки, обхватывая губами до самого основания и медленно выпуская.       Чан приказал себе не смотреть, чтобы не доводить до греха и не ловить околопедофильские вайбы, и переключил внимание на единственных из всех присутствующих в меру трезвых, даже чересчур трезвых — вот кому в первую очередь необходима помощь: большинство физических травм лечится и переживается без последствий, а вот психические болячки при любом раскладе преодолеваются с трудом и бьют болезненно не только по мемберу, но и по успешности и эффективности всего коллектива. Поэтому, пока не поздно, любой ценой необходимо заставить Феликса выпить и отвлечься от игры в гляделки, а точней от длящегося уже которую вечность поединка молний, выпускаемых парой одинаково упёртых глаз, а именно самого Ли Феликса и сидящего на диване напротив Со Чанбина, на коленках которого прикимарил засранец Хёнджин, преспокойно игнорирующий чувства других людей, себе на уме. Чанбин тоже «молодец»: позволил такое прямо на глазах ревнующего Ёнбока. Нужно собраться с духом и наконец откровенно поговорить с этим упрямцем, нежелающим заканчивать с этапом подросткового кризиса, когда кажется, что весь мир против тебя одного и единственное, что остаётся — это замыкаться в себе, одеваться только в чёрное и бунтовать против всех, выставляя напоказ мнимую грубость и непокорность. Нельзя больше откладывать в дальний ящик и лучше управиться за сегодня-завтра, пока не стало слишком поздно.       — А наш Бин-и до сих пор девственник! — «слишком поздно» пришло в лице Хан Джисона, очень некстати заметившему прикимарившего на чужих коленях Хёнджина и решившему отомстить этим чужим гостеприимным коленям.       Чан, застывший с третьим по счёту бананом, который отобрал у желающего попровоцировать Феликса, пытался лихорадочно сообразить, что, кроме Хёнджина или Минхо, способно сиюсекундно заткнуть Джисона, но подходящего рабочего варианта всё никак не приходило в затуманенную парой бокалов шампанского голову. Ещё и губы Чонина, внезапно оказавшиеся почему-то на шее, мешали настроить мыслительный процесс.       — Повтори, что сказал, беличья морда! — Чанбин привстал, замахнувшись, но уселся обратно, вспомнив о своей роли подушки под голову спящего мембера.       — Ой, напугал, — скорчив совсем уж детсадовскую рожицу, Джисон подобрался с другого угла и перегнулся через спинку дивана, чтобы раздражать Бина нахально улыбающейся мордахой. — Я-то повторю, мне не сложно. А ты разом всполошился, потому что правда в ухо попала?       — Это я тебе сейчас в ухо попаду!       Чан, с трудом отлепивший от себя причмокивающего, как после дегустации вкусного блюда, макнэ, пересел к препирающимся на свободный край дивана, вставил парочку слов, но куда там — Джисона, одуревшего с удачной с первой попытки провокации, не остановит даже паровоз.       — Между прочим, чтоб ты знал, даже Феликс уже давно не мальчик, — поиграв бровями, заявил тот, а Ёнбок добавил перца, ухмыльнувшись услышанному.       — А ты сам долго собрался в мальчиках ходить? — внезапная помощь пришла со стороны Хёнджина, которому Чан готов был руки расцеловать за вмешательство, но в следующую секунду это желание сменилось на стремление придушить: — Бин-и так и останется девственником, пока не перестанет трусить и научится признавать и выражать свои чувства.       — Какие, блять, чувства? — Чанбин полыхнул, как зажжённый оброненной спичкой торф.       — А такие, любовные, — Джисон, оправившийся от наезда, мигом перенял эстафету, начатую Хёнджином, даже не потрудившемуся не только убрать головы, но и хотя бы поднять веки, чтобы честно посмотреть в глаза тех, на чьих чувствах и достоинстве потоптался. — К одному солнечному мальчику с глубоким низким голосом, для которого ты так обожаешь писать партии. Он ведь состарится, пока ты там соберёшься с духом пойти навстречу, распахнув любовные объятья.       — Да задрали! — Чанбин заорал так, что Хёнджин приоткрыл один глаз и повернулся, чтобы посмотреть на его лицо снизу вверх.       Сынмин, перепуганный внезапным воплем, перевернулся на стуле, подмяв под себя Минхо, и Чану пришлось пустить всё на самотёк, вместо успокаивания Чанбина бросившись спасать этих двух.       — Блять, вы все, слушайте внимательно, потому что повторять больше не буду! — завёвшийся рэпер скинул с себя Хёнджина, выпрямившегося рядом на диване. — Хватит приписывать мне желание перепихнуться с этим зависимым от дрочки на меня! Меня никогда не интересовали и не заинтересуют такие как он. И я не гей! Врубитесь уже: мне это всё до чёртиков осточертело и противно уже от одних мыслей! Ещё от кого услышу подобные намёки — врежу без раздумий.       — А й-й-я думал, он просто стесняется, а не презир… — заикаясь, шокировано начинает Сынмин, но Минхо в последний момент успевает закрыть ему рот рукой.       — Заметь, мы говорили о романтических чувствах, а не о плотских, — в образовавшейся прозрачной тишине объявил Хёнджин, серьёзный до кажущегося безразличия. — И чтобы спать с парнями не обязательно быть геем. О бисексуальности не слышал?       Чанбин, собравшийся ответить что-то колкое, случайно уронил взгляд напротив себя и потупился, мигом потухнув. Никто больше не хотел продолжать стёб и вообще тему, вот только слишком поздно до всех дошло, к чему привели безобидные на первый взгляд шутеечки. Чан боялся опустить поднятый стул — даже если на ковёр, стук в образовавшемся звуковом вакууме будет слишком громким.       — Я понял тебя, хён, — то, что пугает больше всего: абсолютно спокойный, с нотками удовлетворённости ледяной голос.       — Ликс, я… — Чанбин попытался поймать за руку проходящего мимо него парня, но Феликс даже не посмотрел в его сторону.       Когда он вышел из комнаты и хлопнула входная дверь номера, Хёнджин глумливо похлопал совсем посеревшему Чанбину, сползшему в полулежачее положение на сидушку дивана. Присмиревший, чувствующий вину за произошедшее, Джисон уткнулся взглядом в свои руки, вцепившиеся в спинку кожаной мебели.       — Это было жестоко, хён, — подал голос макнэ, заломивший руки и осуждающе смотрящий на замершего Чанбина.       — Так, все захлопнулись! — Чан с силой опустил стул на пол, привлекая внимание громким стуком, и продолжил командным голосом: — Я схожу поговорю с Ликсом. И чтоб к моему возвращению убрали здесь весь бардак, что устроили.       Безапелляционному тону лидера не мог противостоять никто: нестройный хор голосов покорно поддакнул, напуганные Сынмин с Минхо сразу же принялись за дело, и остальные вклинились следом, только Чанбин остался сидеть неодушевлённым предметом.       По возвращении Чана ждал порядок везде, кроме окружающего Джисона пространства: тот допил последнюю бутылку и доказывал неумеющему твёрдо отшивать людей Чонину, что подушки умеют летать, нужно только правильно подкинуть - вокруг макнэ образовался взрыв подушечной фабрики, и он старательно уворачивался от очередной попытки проведения эксперимента, призванного доказать гениальнейшую гипотезу пьяного в хламину рэпера.       — Если надумал извиняться, даже не суйся к нему, — тихо, но строго шепнул Чан на ухо Чанбину, встретившего его встревоженным взглядом и продолжающего неотрывно смотреть. — Только хуже сделаешь.       Игнорируя дальнейшие вопросы и попытки объясниться, Чан направился к Джисону, остановившись напротив пьяной бестолочи и пригвождая того строгим взглядом.       — Я заберу, — Хёнджин соизволил помочь, вызвался добровольцем, принеся в жертву гордость, и подхватил своего «питомца» на ручки, позволив тому обхватить себя цепкими лапками.       Все разбрелись по комнатам, оставив Чанбина кусать губы, продолжая сидеть неподвижно, несмотря на затёкшую спину. Он шевельнулся лишь один раз, когда услышал перешёптывание Сынмина и Чонина в коридоре о том, что кто-то до сих пор плачет.       — Извини, — Сынмин бесшумно появился в гостиной, робко замерев на пороге арочного прохода. — Меня попросили выключить свет. Если хочешь, можешь прийти спать к нам в комнату, дверь справа — мы заказали раскладушку.       — Думаю, я останусь спать здесь, — отозвался рэпер спустя минуту просверливания невидящим взглядом неловко переминающегося с ноги на ногу Сынмина и погрузился в темноту комнаты с потухшим искусственным светом.

***

      Думать то он думал, но следовать обещанию не смог.       Так боялся, что его неловкость будет очевидна, опасался удушья от грёбанной петли на шее, называемой смущением, вызванным неуверенностью в себе, а теперь это кажется таким смешным и нелепым, кроме этой вот сожравшей всё пустоты внутри — и только её одной всё время стоило бояться.       Родные, нетизены, агентство, кто угодно из нетолерантного сообщества — их уничижительные слова и ранящее однобокое мнение — почему всё это беспокоило его сильней, чем мысли и чувства того, кто стал ему ближе, родней и незаменимей всего мира? Самое страшное — потерять этого человека, а испорченная репутация и поток критики, по сравнению с этой невосполнимой потерей, всего лишь грязь на подошве ботинок, которая немного замедлит шаг, но не будет мешать идти. Почему он понял так поздно?       Феликс стоически переносил вес грязных слухов и критики в свой адрес, не сгибая плеч, не подавая виду, что тяжело: просто делал так, как хотел, оставался самим собой и не прогибался под других — вот кто из них двоих всегда был настоящим бунтарём и противником системы. Его нужно уважать и благодарить за поданный пример, а что сделал Чанбин?       Плевать, если пустота внутри останется с ним навсегда, плевать, сколько придётся плавать в грязи и желчи хейтеров, плевать на репутацию, унижение и неловкость, главное — объяснить Ёнбоку, что он, Со Чанбин, тупой лицемерный кусок эгоистичного дерьма, и если не добиться прощения, то хотя бы подуть на свежие раны, чтобы немного облегчить боль.       В коридоре тихо и слышится многоголосый храп из-за неприкрытой двери. Тихонько проскользнув внутрь, он достаёт из кармана куртки Чана запасной ключ-карту от соседнего номера и плотно прикрывает за собой дверь.       Повезло, что Феликса оставили одного. Только бы он не сразу проснулся от писка открывшегося замка́.       Глаза долго привыкали к полной темноте: плотные тяжёлые шторы задёрнуты, не впуская ни малейшего отблеска уличных огней, среди расцветки интерьера — ни одного светлого пятна. Такой антураж пришёлся бы рэперу по вкусу, но только не когда гостем окружающего мрака становится потухшее, растворившееся во тьме солнышко, всегда бескорыстно и неустанно радующее жизнелюбием и позитивом.       Глубоко вдохнув, Чанбин потянул на себя одеяло, прячущее под собой свернувшегося в комочек человека: он был готов, что Феликс накричит на него и с позором выставит из номера, а остальные потом до гроба будут издеваться — и такой расклад вполне заслуженный, поэтому не колышет ни разу. Всё равно: попытка лучше бездействия, и пусть потом Чан хоть осипнет от бесконечных нотаций.       Глубокому сну Ёнбока не помешала кража внешнего укрытия, а увиденная поза, в которой он заснул, обнимая себя руками, будто желая, уменьшив пространство, что занимает его тело, уменьшить полученную душевную боль, заставила перестать дышать, уколола до слёзного позыва. Таким сломленным и раненым Чанбин Феликса никогда не видел, да и вообще честно думал, что разбитого Феликса видел последний раз во время шоу на выживание при исключении из группы и уж точно даже не догадывался, что причиной новой боли станет он сам.       Может, ещё не поздно всё исправить? Например, унизиться самому, чтобы сравнять счёт — это самое малое, что он может сделать.       Ёнбок вжался в стену, поэтому позади него ещё много свободного места. Чанбин ложится сзади, прижимая к груди округлившуюся спину и кладя подбородок на чужую макушку. Одну руку просовывает под голову спящего, чтобы обхватить поудобней и не дать вырваться сразу.       Дыхание спящего нарушается, и он вздрагивает, просыпаясь и ощущая присутствие другого человека.       — Прости меня, — зарывшись носом в шелковистые волосы сходу начинает Бин, сжимая тонкую талию и чувствуя, как напрягается пресс под его ладонью. — Я ляпнул, не подумав, я не хотел говорить всего этого. Не хотел унижать тебя, честно.       — Если сказал, значит, думал так хотя бы раз, — тембр голоса принадлежит взрослому хладнокровному Феликсу, а не солнышку-Ёнбоку. — Мне не важно, с чего вдруг ты пришёл извиняться: надоумил ли тебя кто или ты правда сожалеешь. Лучше уйди по-хорошему, пока ещё не запачкался о мою гейскую репутацию.       — Я хочу запачкаться, — Чанбин всё бы отдал, чтобы голос не дрожал. — Ёнбок-и, давай переспим.       Пара секунд тяжёлого вздоха тянутся длинней часа, а нетерпеливое сердце готово вырваться наружу, боясь остановиться в испуге или же от ликования, в зависимости от содержания ответа.       — Насколько же я жалок в твоих глазах, что ты считаешь, что меня можно успокоить, засунув в меня член? — голос Феликса стал ещё на пару октав ниже, опустившись на самую холодрыгу дна океана. — С каких пор ты стал видеть во мне ходячую дырку вместо личности? Почему раньше не говорил, что тебе противно от одной мысли, что я что-то чувствую к тебе не только как к другу?       Сердце Чанбина замерло и оборвалось, ухнув далеко вниз. В горле комком застряла сотня слов, но ни одно из них не способно стать достойным оправданием.       — Ты ошибаешься, мне не противно, я просто…       «Боюсь признавать, что люблю тебя, потому что опасаюсь налажать, быть не таким, каким ты меня представляешь, разочаровать, и в конце концов потерять и любовь, и дружбу» — почему он не может сказать всё это?       — Ты можешь просто уйти? Пожалуйста, хён, твои извинения делают только больней. Я справлюсь, только дай мне время. Я больше не буду домогаться до тебя, обещаю.       — Нет, — страх просрать свою единственную попытку перевесил все сомнения и опасения, и Чанбин позволил импульсивности взять борозды правления.       Он извернулся так, чтобы не выпускать Феликса, но суметь подвернуть его под себя.       — Выслушай меня, а потом я уйду, — больно смотреть в тусклые в ночной темноте глаза и не видеть смущённой улыбки, появляющейся каждый раз при расстоянии в сантиметры. — Ты очень дорог мне, правда. И ты даже не представляешь, что на самом деле я чувствую к тебе. Но я не мог согласиться на отношения с тобой, потому что боялся разочаровать и боюсь до сих пор. И ещё ты… ты как ребёнок, Ликс. Ты не знаешь, как сильно я сдерживаюсь, потому что боюсь навредить тебе. Я же совсем ничего не умею, и мало что понимаю в отношениях, я могу сделать больно, обидеть, быть грубым… а ты, ты такой добрый, такой светлый и мягкосердечный, ты же стерпишь всё и не подашь виду.       — Вообще-то я не буду молчать, если мне что-то не нравится, — сдвинул брови Феликс. — И смогу остановить тебя, если перейдёшь грань.       Маленькие тёплые пальцы коснулись щеки Чанбина, проведя по коже трепетно и быстро исчезнув. Он прикрыл глаза на миг прикосновения, а, открыв, увидел, что Ёнбок отворачивается, будто жалеет.       — Пожалуйста, дай мне шанс всё исправить, — Бин подложил ладонь под сухую от засохших слёз щёку и мягко надавил, заставляя посмотреть прямо. — Давай сходим на свидание в следующий выходной? Позволишь?       Губы Феликса вздрогнули и приоткрылись, глаза растеряно захлопали, но он быстро справился с размягчёнными заманчивой приманкой чувствами.       — Хорошо, — он беззвучно сглотнул, вынудив Чанбина невольно проследить взглядом за дёрнувшимся кадыком, который так хочется прикусить. — Только теперь оставь меня одного, ладно?       Чанбин кивнул, оттолкнулся руками, поднимаясь, стараясь не задеть согнувшего ногу в колене Феликса. Оставив напоследок поцелуй на лбу, неприкрытом спадающими в хаосе прядями, рванул к двери, не оборачиваясь.