"Не будь трусом, хён"

            Согласие Феликса на свидание совсем не означало, что он готов простить грубые слова, произнесённые под аффектом ярости, о чём говорило его равнодушное сдержанное поведение: с другими он был, как обычно, мил, улыбчив и участлив, и только с Чанбином — подчёркнуто вежлив и учтиво отстранён. От любых прикосновений деликатно уворачивался или находил предлог уйти, и вскоре рэпер вообще не был уверен, что сможет восстановить прежние тёплые отношения, которых так не хватало. Без привычной искренней улыбки Феликса, без его смущённой и восторженной экспрессии, он будто потерял смысл существования и оказался замурован во льдах безразличия к окружающему холодному миру. Не заледенеть окончательно получалось только благодаря еле теплившемуся огоньку надежды.       Наконец совпало расписание, свободное у обоих, осталось только дождаться, когда Феликс, Минхо и Джисон закончат проводить трансляцию.       — Ты же не передумал? — спрашивает Чанбин, неуверенно хватая за рукав толстовки.       — Нет, хён, — знакомая очаровательная улыбка появляется на кончиках губ, и Бин, успокоившись, выдыхает.       Они договорились встретиться в пол восьмого вечера, но Чанбин припёрся уже в семь, потому что не находил себе места и решил послать к чёрту все свои страхи и заявится заранее, не оставляя себе путей отступления. Однако, стоя истуканчиком в холле игрового развлекательного центра, чувствовал, что сплошь состоит из сомнений и неуверенности — тыкни, и он рассыплется на кусочки в нерешительности быть цельным. В голове куча вопросов и ни одного ответа: правильно ли он выбрал время? правильно ли напридумывал план проведения вечера? отличается ли чем-либо свидание с парнем от обычного свидания? как себя вести, чтоб и естественно, и не обидеть ненароком? подходяще ли он оделся, изменив своему стилю, — пастельно-розовый свитер поверх белой рубашки, обычные светлые джинсы и кепка с длинным козырьком для маскировки? И наиболее актуальное на данный момент — как вести себя при встрече, нужно ли поцеловать? Есть ли вообще такое понятие — приветственный поцелуй? Или так делают только женатые…       В итоге к назначенному времени кипело всё: и мозг, и кровь, и воздух вокруг. Прошло ещё пять минут, но Феликса не было. В холле продолжалась жизнь: в залы с игровыми автоматами проходили клиенты, другие выходили, туда-сюда, туда-сюда, голоса не умолкали.       Где же он?       «Обернись» — прочёл смс короткого содержания и повернулся на сто восемьдесят, сразу же заметив идущего от чёрного входа человека.       Ли Феликс, охуенно красивый, вызывающе сексуальный: в одежде типичного бэд боя — кожаная куртка с шипами и заклёпками, ремень с цепями, чёрные рванные джинсы и ботинки на толстой подошве, заставившие Чанбина пожалеть, что не надел сегодня стельки — теперь будет почти на голову ниже. Серебряные волосы, умело уложенные наверх и закреплённые лаком, выразительно подведённые глаза — парень явно только что от стилиста. Такого Ли Феликса ни за что не назовёшь дитяткой, такие обитают только в разбитых сердцах сотен девчонок, таких хочется нагнуть, заставить кричать, сорвав голос, выебать всю душу, весь гонор и бесстыдство.       — Рот прикрой, муха залетит, — вместо приветствия, и довольная ухмылка вместо тёплой радостной улыбки.       Чанбин послушался, чувствуя себя нелепо, будто школьник. Плохо, нужно заработать очки, чтобы реабилитироваться в своих же глазах: обещал ведь себе, что забудет про скованность и неуверенность. Поэтому завёл за двухметровый рекламный стенд, привстал на цыпочки и коротко клюнул в губы, слегка оттенённые коралловым тинтом. Феликс ухмыльнулся несколько насмешливо и, скинув с Чанбина кепку, обхватил обеими руками лицо, присосался к губам, раздвигая их и пробивая языком путь в податливый из-за неожиданного напора рот.       — Всё в порядке? — спросил, пока Чанбин, вытерший запястьем со своих губ остатки размазавшегося тинта, пытался отдышаться и смотрел вниз, в пол, всеми силами духа стараясь победить сконфуженность, но найдя в себе лишь волю кивнуть. — Куда ты хотел пойти?       К игровым автоматам в забронированный только для них двоих зал, но с таким Феликсом идея кажется невероятно тупой. Однако, сразу отказываться от первоначального плана не хотелось, тем более Бин продолжал надеяться, что непринуждённая атмосфера игрового пространства раскрепостит и позволит общаться естественно.       Ликс не высказал никаких претензий, только улыбнулся снисходительно, будто говоря: «так и знал». Однако кресло первого попавшегося симулятора гоночной трассы оседлал с энтузиазмом, настроенный не поддаваться.       Чанбин даже не удивлялся, что проигрывал раз за разом, будь то настольный хоккей, бейсбол и обычные стрелялки, в которых привык быть лучше австралийского мальчика — сегодня он готов был позволить ему всё, поддаться в чём угодно, только бы доказать, что не ставит себя выше него, что любит и ценит, не принижая достоинство. В целом, такая тактика ничего ему не стоила: Феликс, будучи в настроении непробиваемого танка, играл жёстко и беспощадно, не давая и шанса обойти его, и так заливисто ликующе смеялся каждый раз, когда удавалось обыграть всухую. Чанбин слишком сильно скучал по его смеху, пусть даже это, скорее, насмешка над биновским титулом лоха.       — Попробуй расслабиться, — Ликс заметил его скованность и встал сзади, взявшись массировать плечи. — Ты ведёшь себя слишком неестественно. Тебе неловко вот так проводить время со мной?       — Нет, просто ты сегодня… другой, — Чанбин еле сдержал стон, обмякнув под руками, умело нажимающими на нужные для расслабления точки.       — Какой другой? — губы зажали мочку уха, заставив вздрогнуть.       — Слишком красивый и… соблазнительный.       — Не как ребёнок?       Так вот к чему весь сегодняшний аутфит и прочее издевательство над чанбиновской психикой.       — Нет, — выдыхает Бин от очередного удачливого нажатия на плечи.       Затылком почувствовал выдох довольной усмешки.       — Пойдём в тир, — Ликс, наконец, выпускает его плечи.       Зря согласился: Феликс, сосредоточенно вглядывающийся в прицел и уверенно держащий ствол винтовки в расслабленных руках, — пик сексуальности и верх вожделения.       — Может, поспорим на поцелуи? — предлагает Чанбин, понимая, что сам без повода не сможет коснуться желанных губ, а свои так и зудят в нестерпимом желании.       — Это слишком скучно, — Феликс делает первый выстрел, метко попадающий ровно в середину фигурной картонки. — Лучше поспорим на то, кто будет снизу.       Живот Чанбина прихватило от услышанного.       — Что? Я думал, ты…       Слишком сухо во рту, чтобы продолжить не шепеляво.       Ликс смеётся беззвучно, кидая секундный косой взгляд на его смущённое лицо.       — Я хочу быть снизу, но и сверху попробовать не прочь. Или ты боишься?       — Да нет, — произносит слишком быстро, цепляясь за приклад онемевшими пальцами.       Пять выстрелов и все на наивысший балл.       — Стрелять не будешь? — Феликс поворачивается к застывшему Чанбину, забывшему даже моргать.       Тот хватается за винтовку и два раза подряд промахивается, пока Ликс не поправляет его руки и помогает найти правильное положение тела. Три из пяти — всё равно проигрыш. Феликс закрепляет свою победу, похлопав по правой ягодице Чанбина, и тот кусает губу, гадая, стоит ли просить реванша, но сразу же сдаётся, вспоминая все свои косяки и принятые решения: он хотел расплачиваться за ошибки и исполнять все желания Ликса, вот и надо соответствовать выбранным принципам. Ничего страшного, ради Феликса он со всем справится.       В кафе, что на первом этаже, Феликс на время становится прежним собой — деткой-солнышком — заказывает молочный коктейль, чизкейк и почему-то виноград, непонятно каким образом затесавшийся в меню. Чанбин признаётся себе, что теперь ни в чём не повинный фрукт попадёт в список запретных по причине связанных с ним новых кинков — уж слишком горячо Феликс выглядит, вбирая губами с ладони Бина маленькие виноградинки. На коже остаются влажные следы от прикосновений обжигающих губ и хочется ощутить эти прикосновения не только на ладонях, но и на всём теле, даже в самых неожиданных местах. Чтобы Феликс покрыл собой каждый миллиметр всей поверхности кожи…       — О чём задумался?       Они стоят на остановке такси, и Бин смотрит себе под ноги, на асфальт, в котором отражаются блики фонарей.       — А, — он оглядывается по сторонам безлюдной улицы. — Это… ты хочешь уже в общежитие или, — сглатывает, — или мы можем поехать в отель.       — В отель, — ни секунды сомнений, и рука, скользнувшая вверх по ягодицам и обвившая талию.       На ресепшене Феликс заплатил сам, выбрав один из самых дорогих номеров на двоих.       — Волнуешься? — спросил, открыв дверь ключ-картой, и взял за руку Чанбина, застывшего у входа.       Бин хотел ответить отрицательно, но вместо этого случайно кивнул. Хотя, может, и не случайно. Зато не наврал.       — Если тебя это немного успокоит, сегодня я буду снизу.       Чанбин выдыхает, но дрожь на кончиках пальцев не проходит. Он до сих пор не был уверен в правильности выбора: его первый раз — и с парнем, правда, которого он хочет до потемнения в глазах, но при этом боится сделать больно, потому что гораздо важней физический комфорт и душевное благополучие Феликса, а не удовлетворение похоти. И как тогда не потерять голову, заставляя терять её Ликса, если возможно думать только о том, что вот-вот все не самые приличные фантазии, которые давил в себе или старался ставить пометку «забыто», могут исполниться?       — Ты слишком много думаешь, — низкие вибрации голоса и дыхание у самого уха выключают мысли, задействуя все органы чувств, врубая мощность их работы на максимум: дверь оглушительно захлопывается за спиной, погружая во тьму, в которой глаза улавливают лишь блеск глаз напротив, смотрящих сверху вниз, спину встречает шершавость обоев, губы ощущают чужие, и от этого настойчивого соприкосновения, от немыслимого танца языка, скользящего вокруг чанбиновского, ускользает что-то важное, или не важное. Слишком много слюны, грозящей начать капать с подбородка, слишком пошлые звуки хлюпаний и причмокиваний, слишком мало воздуха, но, кажется, это смущает только одного Чанбина.       Тело деревенеет, скованное страхом сознания, из последних сил цепляющегося за реальность. Если отпустить сознание, он потеряет контроль, сорвётся и обязательно сделает что-нибудь не так.       Руки Феликса, ворошащие волосы Чанбина, опускаются на плечи, массируя их, прогоняя окаменелость из мышц. Колено упирается в пах, надавливая: и без того тесно, а теперь невыносимо.       — Не бойся проявлять инициативу, хён. Мне всё понравится, не трусь.       От одного низкого с хрипотцой голоса Феликса уже можно кончить, а если представить, как он стонет своим глубоким вибрирующим тембром… и как вскрикнет, если сцепить зубы на бьющейся на шее жиле, если прокусить до крови место, где шея переходит в плечо… Какой темп и какая сила толчков заставят Ликса задыхаться и хрипеть в мучительном наслаждении? Как же мелодично будет звучать хрип в его исполнении… Нет, стоп. Ёнбок — живой человек, а не музыкальный инструмент. Важно заботиться о нём, дарить удовольствие, а не думать, какими жуткими способами можно выбить из него тот или иной звук. Чанбин отталкивает парня и прикрывает лицо ладонью, пытаясь собрать разбежавшиеся адекватные мысли. Феликс пользуется моментом, чтобы стянуть с себя куртку.       — Хён, я не сахарный, не растаю, — голос-провокация, голос-мучение. Чанбин зажмуривается, а этот тембр проникает в самые тёмные глубины сознания. — Знаешь, я ведь влюбился в тебя, потому что ты не был трусом: говорил, что хотел, делал, что вздумается, был неудержимым и неконтролируемым. Ты мог и опекать сверх меры, и быть прямолинейным до грубости. Хён, ты можешь ошибаться и быть каким-то не таким, я тоже могу, но, пожалуйста, не забывай о том, кто ты есть. Не будь трусом, хён.       Вдох-выдох.       «Сам виноват» — думает Чанбин о добившемся своего маленьком нахале, хватая его одной рукой за шею, другой натягивая до треска ткани футболку.       «Сам напросился» — думает, закусывая губу и оттягивая зубами, слушая первый тихий стон.       — Останови меня, если сделаю больно, — говорит между поцелуями, заставляющими Феликса жадно глотать воздух в короткие перерывы.       Ремень брюк Ликса оказывается слишком хлипким в нетерпеливых руках и рвётся, вслед за ним ломается молния. Чанбин, сомневаясь последнюю долю секунды, мнёт жёсткие бёдра сквозь ткань джинсов, прикладывая усилия, чтобы ущипнуть натренированную бесконечными танцевальными практиками и физическими упражнениями упругую плоть. Ликс повинуется бесцеремонным жестам, хватающим за шею, разворачивающим спиной к Чанбину и вжимающим щекой в стену. Джинсы срываются с талии, оставаясь висеть на бёдрах вместе с бельём, пальцы сжимают ягодицы, уши вслушиваются в звонкий звук шлепков всей ладонью, в шумное дыхание и в нетерпеливое короткое мычание Феликса, переходящее в продолжительное, когда пальцы, найдя на ощупь в полумраке, легко врываются внутрь и исследуют горячие пульсирующие стенки слизистой, отзывающиеся лёгким сжатием.       — Ты можешь сразу войти, я подготовлен, — слышит снимающее последний блокатор тормозов.       Феликс расставляет шире ноги, подгибает колени и упирается ладонями в стену. В свитере становится слишком жарко, пот выступает под мышками, и Чанбин стягивает через голову плотную душную ткань.       Новый спектр ощущений открывается с первой же секунды проникновения, когда внутренние кольцевые мышцы тесно стискивают разгорячённую возбуждённую плоть, продвигающуюся с трудом и неприятным тугим трением. Феликс шипит сквозь стиснутые зубы.       — В куртке, — шипение, — смазка.       Томительные секунды заняло высвобождение из сжавшихся напряжённых мышц, поиск куртки на полу, тюбика в карманах, и откручивание крышки. Ликс повернул голову, насколько смог, и облизал губы, заманившие соблазнительным блеском. От поцелуя в не самом удобном положении пришлось оторваться, чтобы приставить головку члена ко входу в анальное отверстие, а затем было не до поцелуев — все мысли заняло желание ощутить во всю длину стимулирующее нервные окончания тесное сжатие.       — Тебе приятно? — зажмурившемуся Ликсу на ушко.       Тот ответил кивком, поставил ладони понадёжней и подмахнул бёдрами.       Первое плавное движение с небольшой амплитудой вырубило деятельность мозга, сосредоточив все нервные импульсы в точке соприкосновения и проникновения двух тел. Все желания слились в одно ведущее и всеохватывающее — ещё: больше, сильней, быстрей, жёстче. Феликс постоянно сползал по стене, из-за чего вместо того, чтобы держаться за его бёдра, пришлось держать их. А его стоны — как густой шоколад: глубокие, тягучие, протяжные.       Когда к разжиженной вытекающей смазке добавилась сперма, Чанбин перевернул парня лицом к себе, долю секунды полюбовался разомлевшим лицом, горящими глазами, до тех пор, пока руки Феликса не обвили шею, используя плечи, как подставку. Подхватив Ликса под бёдра, Чанбин стянул его вниз, полностью вытряхнул из джинсов, опёр спиной о стену и устроил его ноги у себя на талии. Второй заход оказался короче благодаря сильным размашистым фрикциям, от ударов которых раскачивался чужой возбуждённый член, а яркое окончание стало причиной для расцветшего на плече Феликса алого цветка кровоподтёка под следами от зубов. Ликс из последних сил цеплялся за расстёгнутую рубашку Чанбина.       — Ты можешь ещё? — спросил Бин у прикрывшего глаза парня, всем телом прижимая его к стене и чувствуя, как пачкается живот в чужой сперме.       Прозвучавшее на выдохе протяжное «да», глубокий поцелуй во время избавления от оставшейся одежды, поиска кровати и переноса размякшего тела Феликса на мягкую удобную поверхность. Слишком долго и нетерпением выматывающе, поэтому, вместо обеспечения аккуратного приземления на кровать, роняет спиной вниз. Стянутые рывками джинсы, ботинки с расстёгнутой молнией, остатки чужой порванной футболки — всё прочь. Красивое подтянутое тело, манящее своей незапятнанной белизной и солёным привкусом пота, вновь вздымающийся налившийся член. Чанбин переворачивает Феликса на живот, сжимает пальцы на шее, не давая пошевельнутся и изменить положение.       Голод, порождённый желанием, сдерживаемым заминкой, утолялся жадными быстрыми толчками, грубо вдалбливающимися в податливую плоть. Феликс добавлял, играя мышцами, меняя их внутренне напряжение, но вскоре забылся в рванных захлёбывающихся криках, заёрзал корпусом, крутил шеей, пытаясь найти удобное положение для головы, сжимал в кулаках скомканную простынь, стянутую с матраса. На новом пике ощущений — пальцы, впившиеся в тело чуть выше тазобедренной кости, и зубы, сомкнувшиеся на острой лопатке, вонзившись в кожу.       Кровь, выступившая из прокушенных губ, перемешалась со слюной, стекающей изо рта. Чанбин чувствовал её металлический вкус на своих губах, но не мог удержаться от дальнейших терзаний измученных губ Ликса, ведь тот так отзывчиво и так алчно желал поцелуев, выдыхая прямо в рот имя Чанбина.       Хрипы с придыханием, тяжело вздымающаяся грудь, прижатые к груди колени — в позе на боку у Феликса уже не было сил ни кричать, ни двигаться. Бин наслаждался даже этим: хрипы и глубокое дыхание тоже потрясающая музыка, наравне со всей услышанной сегодня звуковой гаммой криков и стонов. Он кусал и посасывал выступающий шейный позвонок, иногда переходя на покрасневшее от издевательств ухо. Новый накал — хрустнувшая под зубами натянутая кожа на боку шеи.       Феликс заснул сразу же, как только его оставили в покое, и Чанбин, притянувший его к себе, уснул вслед.

***

      Солнечные лучи, выглядывающие из-за неплотно прикрытых занавесок панорамного окна, защекотали щёку. Чанбин поморщился и зарылся лицом глубже в сальные волосы лежащего рядом на боку Феликса. Как бы не хотелось навсегда остаться в этом приятном моменте, нужно встать и проверить сообщения от менеджера - вдруг появились изменения в расписании или случилось что-то срочное.       К счастью, все мессенджеры оказались пусты, лишь пара никому не важных смс-ок Бан Чана, угрожающего скорой расправой, если Чанбин умудрится обидеть малыша Ёнбока. Бин глянул на тихо сопящего Феликса, чтобы удостовериться, что скорая расправа никому не грозит, и вернулся на кровать к соне, которого пора уже будить — на часах больше двух дня. Положив ладонь на его плечо поверх одеяла, Чанбин наклонился, чтобы разбудить Ёнбока поцелуем в щёку, и застыл, заметив что-то странное: лиловая полоса, выглядывающая из-под угла толстой ткани. Стянув рывком одеяло, он шлёпнулся задницей на пружинистый матрас, в шоке от увиденного.       Это что, он сделал? Всё это? Весь этот кроваво-бордовый, лиловый и синий кошмар? Мозг лихорадочно принялся вспоминать, говорил ли Ёнбок, что ему больно, просил ли остановиться, но ничего такого в воспоминаниях не всплывало, и всё больше охватывал страх, что он попросту не услышал или проигнорировал просьбы. Вполне мог, он ведь совсем ошалел от доступности давно желаемого тела, от того, какой Феликс внутри и снаружи, от звуковой гаммы его удивительного голоса, от близости и наслаждения, разделённых на двоих.       На двоих? А не завирается ли он? Всё, что он делал, — брал, срывал, выбивал и получал, ни разу не задумываясь, как будет лучше для Феликса, не спросив, чего он хочет, не интересуясь, удобно ли ему, не искав его чувствительные точки, доводящие до настоящего экстаза. Просто воспользовался, как куклой, как своей собственностью, вещью, которую можно использовать, ломать и портить.       Это не просто эгоизм, это инстинкты дикого зверя, изверга и озабоченного.       Ёнбок не простит его. Он дал всего один шанс, и Чанбин этим шансом воспользовался, но, вместо связывания порванной нити, разорвал её окончательно. Он и так оскорбил Феликса, заставив его думать, что видит его только как сексуализированный объект для удовлетворения похоти и что думает о нём, как о ненормальном, озабоченном парне, но вместо того, чтобы всё исправить, доказал все самые страшные предположения.       Дышать тяжело, и сердце потяжелело, и на плечи легла невыносимая тяжесть вины и отвращения к себе. Стоит ли уйти, не дожидась, пока Ёнбок проснётся, или же не быть совсем бестактным и хотя бы извиниться в последний раз, пусть и пустыми, не способными забрать боль словами, но хотя бы показать, что ему жаль?       Ёнбок шевельнул плечом и вдохнул глубоко, просыпаясь и переворачиваясь на спину. Его лицо также подпорчено — опухшее, на глазах потрескался макияж, на левой скуле полоса ссадины, а губы алые, набухшие, сухие, покрытые мелкими трещинами, с кусочками кожи и запёкшейся кровью. На голове от былой причёски — взорванное птичье гнездо. Трёт глаза, потому что не может разлепить слипшиеся ресницы — доказательство того, что плакал, а Чанбин и этого не заметил.       — Доброе утро, — голос счастливого беззаботного малыша, но протяжный стон при безобидном потягивании. — Чувствую себя блинным тестом, — Ёнбок раскинул руки ладонями верх и опустил согнутые в коленях ноги. — Съешь меня, хён? — притягивает за шею, лицом ближе к себе. — Только сначала надо дожарить.       Видимо, он ещё не проснулся.       — Что такое? — Ёнбок наконец замечает, насколько серьёзно лицо Чанбина. — Что случилось?       — Иди посмотри на себя. Зеркало в ванной. Посмотри, что я с тобой сделал.       Глядит, иронично выгнув брови, явно недооценивая причину тревоги. Хорохорится, делая вид, что движения не причиняют дискомфорта.       Когда Ёнбок в ванной поворачивается к большому зеркалу, висящему над раковиной, позволяющему разглядеть всё тело по пояс, Чанбин задерживает дыхание и опускает голову, но смотрит исподтишка, закусив губу.       Феликс перестаёт беспечно улыбаться. Поднимает руку и дотрагивается до следов укусов на шее, морщится, отковыривая корочку засохшей крови, нажимает пальцами на кровоподтёки на плече, обводит алые метки засосов под ключицами, давит на синяки вдоль боков на линии таза — отпечатки железной хватки пальцев.       — Там ещё на лопатках и на шее сзади, ты не увидишь, — выдавливает Чанбин, проскальзывая подавленным убитым взглядом по удивлённо-поражённому лицу в отражении.       Ёнбок пытается извернуться, чтобы увидеть в зеркале метки зубов на лопатке, ведёт плечами и нащупывает укушенные места пальцами.       — Отвратительно, правда? — Чанбин больше не поднимает головы, ожидая вердикта-палача.       — Нет, красиво.       — Извини. Я знаю, что ужасен, я очень сожа… что? — Чанбин резко поднимает голову, поняв, что услышал совсем не то, что ожидал.       — Очень красиво, — Феликс последний раз проводит пальцами по самой яркой отметине — глубокому укусу на шее, раскрашенному внутренним кровоподтёком, и поворачивается, улыбаясь восторженно. — Мне нравится.       — Ты что несёшь? — Чанбин раскрытыми в шоке глазами смотрит на светящегося от радости отбитого на всю голову мазохиста, обвившего руками его шею. — Ты вообще понимаешь, что это всё — настоящее? Будет болеть и очень долго сходить. И надо будет показаться врачу, вдруг я занёс тебе инфекцию или ещё какие осложнения…       — Не болит, врачу покажусь, а долго — это хорошо: всё время будет напоминать о тебе. Скандалы со стилистами и агентством беру на себя, не переживай ни о чём.       — Но тогда, когда оставлял всё это на тебе, когда кусал… тебе же было больно.       Ёнбок задумался, надув губы и направив взгляд в потолок.       — Да нет, не помню, чтобы мне было больно, — возвращает сияющий взгляд. — Мне было очень хорошо. Мне давно не было так хорошо. Ты — потрясающий, хён.       Чанбин смотрел в это искренне радостное любимое лицо и не мог поверить, что всё реально: что Феликс до сих пор рядом, что не обиделся, не испугался, что всем доволен, что счастлив.       — Но я ведь даже не думал о тебе, не думал, как сделать тебе приятно, даже ни разу не дотронулся до твоего… — губы Ёнбока не дали договорить, прижавшись непреклонно к чанбиновским.       — Можешь сейчас дотронуться, — хитрый блеск в смеющихся глазах.       Феликс внимательно смотрит в лицо, пока Чанбин едва касается подушечками пальцев основания члена и усиленно делает безразличный вид, стараясь не замечать лукавую улыбку, которая быстро стирается с лица.       — Если противно, не заставляй себя, — Ёнбок отстраняется, член почти выскальзывает из руки, но Чанбин притягивает парня обратно к себе, надавив на талию, и, решительней обхватив ствол, скользит всей ладонью. Выдавливает гель для душа, найденного на подставке у раковины, согревает, сжав в кулаке и растирает на всю длину, чтобы трение было только в удовольствие.       Феликс подаётся полностью окрепшим членом в руку, виснет на шее, не в силах стоять, опускает руки и садится на кромку ванной.       — Не сиди на холодном, — Чанбин срывает с крючка толстое махровое полотенце и подкладывает под ягодицы парня.       — Возьми меня, — шепчет сорвавшимся голосом.       Чанбин находит пальцем опухшее отверстие, немного надавливает, слегка проникая внутрь — там всё ощутимо припухшее.       — Нет, побереги себя, — целует за ухом надувшегося Ёнбока. — Нельзя так часто, ты же танцевать не сможешь.       — В ближайшее время ни на публике, ни на камеру танцевать не придётся, — поджимает губы и хватает руку Чанбина, пристраивая пальцы к анусу.       — Нет, Ликс-и, извини, — Бин убирает руку и наклоняется, отвлекая поцелуем. — Я не хочу, чтобы тебе было больно даже стоять.       Продолжает поцелуи поверхностные и нежные, дабы не было слишком больно измученным губам, поддерживает за макушку, чтобы Ёнбоку было удобно задирать голову, свободной рукой снова мастурбирует, вынуждая сладостно мычать сквозь углубившиеся поцелуи.       — Я так люблю тебя, хён, — шепчет, устало уткнувшись носом в плечо. — Прости, что раньше был слишком навязчив, я не понимал, что тебе неприятно.       — Мне не было неприятно, — чмокнув в макушку, отозвался Чанбин. — Просто я был придурком, боявшимся быть самим собой. Ты не должен извиняться, виноват только я один. — Потеревшись щекой о щёку, он обхватил плечи Ёнбока обеими руками, мягко поглаживая, затем отпустил и сел на корточки, глядя снизу верх и поглаживая коленки Феликса. — Я никогда не показывал, что ценю тебя, что мне приятны твои прикосновения, что я хочу того же, что хочешь ты… Прости.       Он берёт маленькие ладошки в свои и касается губами костяшек пальцев. Глаза Феликса на мокром месте, он шмыгает носом и утирается кистью руки.       Бин включает воду в душе, помогает Ёнбоку забраться в ванну и под шум поставленного на последнюю мощность потока воды, шепчет на ухо признание в любви, и вслед за этим становится совсем не важно, что обоим надо помыться, есть более значимые неотложные дела, ведь им нужно показать друг другу силу привязанности, доказать искренность чувств и решимость в проявлении и исполнении желаний обоих.