Trigonometry

— А, может, ты меня просто пристрелишь, а? Серьезно, Чонхо, это будет куда гуманней, — страдальчески протянул Минги, откатываясь вбок и обнимая подушку и надеясь, что выглядит достаточно мило, чтобы над ним наконец сжалились и перестали терроризировать этими нескончаемыми заданиями. — Вылезай давай, ты взрослый мужчина, или где? — Чонхо попытался отобрать подушку, но Минги вцепился в неё со всех сил. — Сейчас же прекрати дурачиться! Тест уже на следующей неделе, а ты… — Вот именно! — глаза шатена показались из-за «укрытия». — Тест АЖ на следующей неделе, а ты устроил мне такую муштру, будто он уже завтра и от этого зависит судьба цивилизации. — Сон Минги. Либо ты сейчас же возвращаешься оттуда, либо… — Либо? — в глазах старшего загорелось любопытство пополам с опасением. — Либо я конфискую твою коллекцию комиксов, — спокойно закончил Чхве с улыбкой, которая явно не предвещала ничего хорошего. — Ты не посмеешь, — Минги надеялся, что парень блефует, а потому не собирался сдавать свои позиции. — Хочешь проверить? — младший с самым невинным видом поднялся с кровати, на которой ровным, местами не очень, слоем были разбросаны учебники, тетради и прочая канцелярия, и уже собирался двинуться по направлению святая-святых — небольшого шкафа в котором хранилась обширная коллекция Минги, которую тот собирал чуть ли не с начала сознательного возраста. Пожалуй, той скорости с которой Сон ринулся ловить «агрессора», позавидовал бы даже гепард, безоговорочно отдавая своё первенство новому самому быстрому представителю класса млекопитающих. Не прошло и нескольких секунд, как Чонхо был схвачен, скручен и лишён даже минимальной возможности к передвижению, так как Минги не придумал ничего лучше, чем придавить его своим весом. Итак, картина следующая: сбитое на сторону одеяло, на котором в полнейшем беспорядке разбросанные листы с тестами и учебники, на всём этом хаосе из исписанных тетрадей, заданий и ручек лежит ошарашенный Чхве Чонхо, на котором сидит, победно улыбаясь, Сон Минги. За фото этого зрелища одноклассницы парней, а также представительницы других классов, отдали бы многое. Но в комнате, как и во всём доме никого не было, и внезапно наступившую тишину нарушало лишь совершенное ничего, не было даже закадрового звука сверчка, который обычно вставляется на таких моментах в глупых ситкомах. Неловкость? О, да! Этого было в избытке. Во всяком случае, Чонхо ощущал её явственно и во всей красе, тогда как Минги, кажется, было совершенно фиолетово на то, как это выглядит со стороны. — Слезай. — А зачем? Чтобы ты опять измывался надо мной, заставляя учить весь тот ужас? Какой идиот вообще додумался смешать буквы с цифрами? — Минги, ты снова ведёшь себя как младшекласник. Прекрати страдать чепухой и слезь с меня. — А звучит то как, — с гаденькой улыбкой протянул Минги. Чонхо это замечание постарался пропустить мимо ушей, хотя кончики этих самых ушей немного всё же покраснели от услышанного. Видя, что старший и вправду не собирается отпускать его, Чонхо решил пойти подлым путём обмана и хитрости. — Ты мне на ногу давишь. Больно, между прочим. Минги испугано оглянулся, проверяя и быстро убрал свою конечность с правой ноги Чхве. Затем проследовала секундная пауза, во время которой происходила обработка входящей информации, а затем: — Стоп, у тебя же левая… Но момент уже был упущен, а «заложник» оказался слишком изворотливым и ловким, чтобы преимущество и дальше оставалось на стороне старшего. Несколько секунд возни и вот уже Чонхо фиксирует чужие руки над головой, не давая вырваться. — И как ты можешь быть капитаном команды? Тебя отвлечь — раз плюнуть, — не смог скрыть торжества в голосе Чонхо. — С огнём играешь, — весело ухмыльнулся в ответ Минги, понимая, что, пускай даже таким способом, но смог отвлечь одноклассника от их первоначальной цели пребывания здесь. Но думать об этом получалось плохо. Внимание то и дело сбивалось, сосредотачиваясь то на блеске в хитро прищуренных глазах, то на растянутых в улыбке губах. Слишком много отвлекающих факторов. Слишком близко. — Оу, я задел твои чувства? Ну простите, принцесса, я был неучтив с вами, — вернул оскал Чонхо, но кажется, и он сам уже понял, что положение, в котором они находится, выглядит несколько странно. Или нет? Очередной смешок Минги оказался слишком хриплым, а взгляд Чонхо то и дело возвращался к губам парня. Секунда. За ней другая. Движение навстречу далось неожиданно легко, словно его никто и не держал, а может Чонхо и сам уже забыл о той глупой «схватке», в которую они дурачились всего минуту назад. Но происходящее теперь — точно нельзя назвать наивной забавой. Ощущение затаившегося дыхания на губах — настоящее, влажное, будто прожигающее насквозь и такое пьянящее, что кажется уже начинает кружиться голова. И не важно теперь, что в полной неразберихе измяты конспекты, написанные ровным почерком Чхве, не важно и то, что человек рядом — одного с тобой пола. Это не то, о чём хочется сейчас думать. Важны лишь вздохи, смешанные с невнятными словами. Прикосновения неуверенные, неловкие, будто проверяющие границы дозволенного. Осторожные касания обнажённой кожи, от которых пробивает дрожь и мысли всё путаются и путаются, то сменяя друг друга с молниеносной скоростью, то исчезая полностью, не давая и секунды чтобы опомниться. Поцелуи сначала неуверенные. Губы касаются друг друга робко, мягко, почти невесомо. Но так проходит минута, вторая. И чем дальше, тем призрачнее нерешительность и жарче дыхание. Минги первый углубляет поцелуй, на пробу очертив влажную дорожку на губах Чонхо, а не встретив сопротивления — повторяет это еще несколько раз, прежде чем зайти дальше и мягко проникнуть языком внутрь, вызывая у младшего новую волну мурашек и испуг напополам с возбуждением. Для Чхве всё это впервые. Впервые ощущать, как широкая ладонь бессмысленно путается в волосах, будто прося придвинуться ещё ближе, хотя, кажется, между ними и атома пространства не осталось. Впервые отвечать на столь глубокие поцелуи, млея от уверенных движений и стараться если не повторить их, то хотя бы откликаться не сбиваясь на то, что каждый сорванный вдох опаляет лёгкие словно кипящим паром. Впервые беспорядочно комкать ткань чужой одежды, не зная куда деть руки и чувствовать, как широкая ладонь ловко опускается на талию, прижимая ближе и оставляя после себя будто ожоги, даже сквозь плотную ткань толстовки. Это всё так странно. Так ново и так волнующе, но всё равно невероятно сладко, и пьянит сильнее любого вина, которое Чонхо ещё даже ни разу не пробовал. Но в этом нет смысла, он уже нашёл свой любимый сорт — и нет в мире лозы хмельнее, чем поцелуи Сона Минги. Поцелуй не обрывается резко. Он постепенно утихает, словно уплывающие волны, а губы целуют всё медленнее, всё осторожнее, и так до бесконечности, пока дыхание не станет ровнее, а туман в голове не начнёт приобретать очертание мыслей. Как бы сильно не было возбуждение, как бы не хотелось прижаться к хрупкому телу ближе, заставить почувствовать собственное желание — Минги не может позволить себе спешку. Видя тень страха в шоколадных глазах, он знает, что этим всё испортит. Испортит то, что так долго хотел и боялся получить. Только не теперь, когда Чонхо настолько близко, когда его глаза подёрнуты мутной дымкой, а пухлые губы всё ещё влажно блестят от неистаявших на них поцелуев. Сон медленно отстраняется, не разрывая взгляда и оставляет едва ощутимое касание на припухших губах. Нельзя спешить. Нельзя торопить. Ради этого человека Минги готов перестать быть импульсивным подростком и идти на поводу собственных гормонов. Минги готов подождать. Но Чонхо, кажется, думает иначе. Будто что-то решив для себя, он вновь льнет к нему, робко запуская тонкие пальцы в жёсткие от постоянного окрашивания волосы, будто от этого прикосновения надеясь получить больше уверенности. Словно спрашивая разрешения. В глазах всё тот же полупрозрачный страх, но кроме него там ещё смешался такой коктейль чувств, что того и гляди утонешь. Может ли Минги противиться желаниям этого человека? Может ли он сейчас отстранить Чонхо? Отказать себе — можно. Отказать ему? Едва ли. На это раз поцелуй более страстный. Чонхо пытается повторить всё то же самое, что делал Минги всего несколько минут назад. Провести языком по чужим губам, мягко проникнуть им внутрь, очерчивая кромку зубов, почувствовать сладкий ответ, от которого кровь разгоняется в жилах, а пространство вокруг кажется вот-вот пойдёт по швам, разорванное тем напряжением, что искрит в комнате. Минги ловит каждое его движение, зеркалит каждый жест, не подгоняя, не сбивая с означенного ритма. Отвечая осторожно. Тягуче. Невероятно сладко и желанно. Он с замиранием чувствует, как неуверенная ладонь опускается на шею, очерчивая большим пальцем робкие узоры на ней, наверняка ловя набатом грохочущий пульс, вызывая столь невинным прикосновением новою волну возбуждения. Хочется ещё. Чтобы кожа к коже и больше ничего. Чтобы неудобная ткань наконец исчезла между ними и перестала раздражать ставшим чувствительным тело. Но Минги держит себя в руках. Пока держит. И лишь глубже целует своего одноклассника, целует так, как хотел вот уже столько месяцев. Но первый стон одной единственной нотой скрадывает все опасения и запреты. Младший, скорее всего неосознанно, толкается бёдрами вперёд, чуть ли не падая на Минги и глухо стонет, отрываясь от чужих губ и пряча лицо в складках смятой одежды на плече парня. — Чёрт, Минги, я… — голос тихий и невнятный, а кончики ушей, выглядывающие из спутанной копны каштановых волос, совершенно очаровательного пунцового оттенка. Минги мог бы любоваться этим зрелищем вечно, если бы не чувствовал чужое возбуждение своим бедром, и если бы не его собственное, контролировать которое с каждой секундой становиться всё сложнее. Вновь поменять их местами — дело нескольких секунд, но сделав это, Минги лишь замирает, зачарованно глядя на открывшуюся перед ним картину. Обычно уложенная до последнего волоска, причёска сейчас в полнейшем беспорядке. Взгляд из-под ресниц влажный, где-то там на его дне ещё тускнеет страх, но он слабый, едва заметный за всё густеющей пеленой возбуждения и желания. Нежные щеки мягко подёрнуты соблазнительным румянцем, а губы совершенно раскраснелись. Его хочется целовать до бесконечности, своими руками перехватывать чужие, чтобы сжимать их, переплетая пальцы и… любить? Слишком громкие слова для ученика старшей школы? Время покажет. Но Минги обязательно постарается. Он ещё успеет рассказать Чхве какой он замечательный, какой красивый и бесконечно его, Минги. Но сейчас слова не складываются в предложения, а лишь срываются невнятными урывками, и всё, на что старший способен — мягко целовать беззащитно откинутую шею, медленно проводя руками по дрожащему телу, чувствуя, как чужая кровь горит точно так же, как и его собственная, беспрестанно гоняя по венам взбесившиеся чувства. — Боги, Минги, я…ох, сделай уже что-то… — младший старается говорить внятно, но воздуха кажется не осталось вовсе, и слова все бессмысленны, а сам Чонхо беспомощен против своего же собственного возбуждения, слишком открытый перед этим человеком. Понимая, что объяснить хоть что-то не получится, он сорвано дышит, вновь подаваясь бёдрами вверх, прижимаясь вставшим членом к чужому бедру, млея от тягучего давления и желания наконец избавится от мешающего белья. Но сам решиться на это не может. Слишком ново. Слишком неловко. Слишком сладко. Всё происходящее сейчас просто «слишком» для обычно тихого Чхве Чонхо. Он может быть хоть тысячу раз победителем всех олимпиад, но сейчас он лишь беспомощно прижимается к сильному телу, едва ли находя в себе силы чтобы не сгореть от смущения и смотреть в лицо человека перед собой. Минги определённо ведёт от всего этого. Он вновь наклоняется, оставляя цепочку поцелуев от виска до показавшейся в сбившемся вороте ключицы, чтобы словить с мягких губ ещё один сладкий стон, а затем отстраниться для того чтобы вновь переместить их. Чонхо, кажется, уже слабо улавливает реальность происходящего, а потому едва ли замечает момент, когда Сон оказывается сидящим у спинки кровати, а он сам — чуть ли не лежит сверху, опираясь ватными ногами по обе стороны его бёдер. Ощущение горячих рук на собственной пояснице будто возвращает на время в реальность, но это длится не больше секунды, а от незамысловатой ласки, из-за которой будто плавится кожа, мозг и вовсе отказывается работать, и единственное, на что сейчас может полагаться Чонхо для связи с реальностью — это ощущение знакомого тепла рядом, которое дарит такую твёрдую уверенность в правильности происходящего, что сомнений больше не остаётся. Младший робко скрещивает руки на чужой шее, обнимая и падая в очередной поцелуй, чтобы вскоре отстраниться и позволить снять с себя давно уже осточертевшую толстовку. В комнате тепло, но после исчезновения плотной ткани — кожа быстро покрывается мурашками и Минги проводит свободной рукой по светлому предплечью, лаская и согревая. Футболку, что осталась на парне он не спешит снимать, оставляя её и давая понять, что происходящее сейчас — лишь начало, и они не зайдут слишком далеко. Он успокаивающе всматривается в глаза парня, но руки, будто противореча — вновь забираются пальцами под тонкий хлопок, мягко очерчивая линию позвонков, чтобы затем опуститься на чужое бедро, оглаживая и медленно приближаясь к его внутренней стороне. Чувствуя эту незатейливую стимуляцию сквозь плотную ткань, Чонхо несильно прикусывает пухлые губы, стараясь приглушить новый несдержанный стон, но Минги не даёт этого сделать, перехватывая их своими, то выпуская на секунду, то мягко прикусывая. Младшему кажется, что всё это в равной степени великолепно и слишком мало. Он неуверенно опускает руку, цепляя растянутый край чужой футболки и тянет её вверх, завороженно наблюдая как комкается чёрная ткань, освобождая подтянутое гладкое тело. Чонхо мог бы сейчас позавидовать чужому телосложению, или же посетовать на своё собственное, но в голове пусто и хмельно из-за понимания того, что он может совершенно безнаказанно вести кончиками пальцем прослеживая очертания мышц, рисуя на них неправильные формы. Упиваться этим жаром, пьянея только сильнее, теряя последний контроль. Над ухом слышится тихий смешок и Чонхо, вздрогнув, отнимает руку, вскидывая глаза на улыбающегося Минги. — Щекотно, — мягко поясняет тот, подцепляя пальцами подбородок парня и вновь притягивая для поцелуя, — Но я совсем не против, — улыбается в чужие губы, отстраняясь лишь на несколько миллиметров. Чонхо не отвечает ничего, боясь что слова вновь сорвутся стонами, и лишь вновь беспорядочно гладит руками горячее тело, дивясь тому, как до сих пор не обжёгся. Сознание плывёт, а реальность кажется и вовсе прекратила своё существование, и потому момент, когда штаны вместе с бельём оказываются неудобно скомканными где-то на сгибе правой ноги, Чонхо едва ли замечает — всё внимание сейчас сосредоточено на длинных пальцах, что сомкнулись вокруг возбуждённой плоти, медленно оглаживая и распаляя всё сильнее. Уверенные скольжение по нежной коже, от которого хочется выть в голос и лишь подаваться бёдрами навстречу, усиливая контакт. Из всего происходящего неправильным кажется лишь то, что Минги до сих пор одет ниже пояса, но отстраниться сейчас хоть на секунду — почти равно смерти, каким-то чудом Чонхо находит в себе силы разорвать поцелуй и отстраниться, заглядывая в чужие глаза, не боясь утонуть в чёрных омутах расширенных зрачков. — Можно я…- пальцы неуверенно проходятся по чужому возбуждению, срывая с пухлых губ несдержанный вздох, и цепляясь за металлическую пуговицу на джинсах. Справиться с ней получается не сразу, но упорства ему не занимать, а потому лишь с третьей попытки удаётся разобраться ещё и с молнией. Может быть было бы куда быстрее, если бы не всё время отвлекающие чужая рука внизу и поцелуи, которые Минги оставлял то на открывшейся шее, то где-то за ухом. — Чёрт, да… — поцелуи обрываются, стоит ладони Чонхо накрыть чужое возбуждение. Минги лишь глухо стонет куда-то в покрытую испариной ключицу, упираясь лбом о мягкую кожу плеча и дыша через приоткрытые губы. Тонкие пальцы сначала робко обхватывают горячий член, отирая указательным влажную уретру и пачкаясь в вязкой смазке, но стоило Минги в очередной раз прошептать полуслышное «ещё», Чонхо повторяет движение вновь, приходясь на этот раз по всей длине и лаская всё увереннее. Следующий стон раздаётся, кажется, в унисон, а губы находят другие словно вслепую, даже не прикасаясь так близко, как хочется сейчас — лишь опаляя сорванным дыханием, пока бёдра подаются навстречу друг другу, а руки двигаются всё размашистей, всё быстрее. Чонхо первым срывается в пустоту, с силой прикусывая чужую губу и чувствуя металлический привкус на языке. В сознании — блаженное ничего тонущее в удовольствии, и лишь где-то в соседней галактике всё более отчётливо слышится сорванное и почти умоляющее: «…хо. Чонхо, пожалуйста… я уже почти…» Несколько секунд на то, чтобы хоть немного вернуть ощущение реальности. Ещё мгновенье на то, чтобы перехватить чужой мутный взгляд, в котором страсти и мольбы столько, что вот-вот захлестнёт. «Пожалуйста…» Тело Чонхо ещё ловит послеоргазменные отклики, но рука уже возобновляет сначала медленный, но потом всё более рванный ритм, ведомая чужими стонами-просьбами и беспорядочному стаккато сорванного дыхания. Минги догоняет его скоро, сильно подаваясь вперёд и прижимаясь взмокшей чёлкой к мягкому хлопку на чужой груди. Мягкая тишина, в которой слышны лишь отголоски сорванных дыханий, звучащих почти в унисон, чтобы вскоре смениться звуком осторожных поцелуев — совсем не таких как минуту назад. Медленных. Сладких. Невозможно нежных. Поцелуев, в которых тонут пока невысказанные признания — ещё слишком робкие чтобы звучать вслух, но уже достаточно отчётливые, чтобы быть понятыми.