Не тяни руку к волку

Когда она оказывается на пороге его квартирки на окраине Парижа, он ничего не говорит, только смотрит с этой знакомой примесью безнадёги и страха — как будто он снова вернулся в отчий дом, где есть подвал и морозильная камера. Правда, морозильная камера теперь — это глаза Мартин. Она глядит на него побитой затравленной псиной и по-прежнему не издаёт ни звука. Айзек усмехается. Какая ирония! Он помнит, что говорила о Лидии безумная Дженнифер; помнит, что банши — вестники смерти и что их крик — твоя погибель, но то, во что превратилась Лидия Мартин, удивляет даже его. Она серая, потрёпанная, вся какая-то бумажная. Эту Лидию Мартин он попросту не знает. И, может, это к лучшему, а может, и нет… Та — была сияющей игрушкой с писклявым голоском и надменной улыбкой; та светила на все двести двадцать и царапалась без когтей — выжигала внутренности высокомерным взглядом, красной помадой и — я-тебя-не-замечаю-Лейхи — отношением даже тогда, когда им волей-неволей пришлось взять его фигуру в расчёт. Ту Лидию он страстно ненавидел и вместе с тем боготворил — мерзкая сука заставила его в своё время взять себя в руки и нанести ответный удар — пощёчиной, кинжалами-оскалами и — я-выскажу-вам-всю-дерьмовую-правду — словами. Теперь же Лидия — лишь тень — прозрачная и тонкая, и Айзек не знает, что с ней делать. Он пропускает её внутрь, и она двигается так бесшумно, что он даже начинает грешить на собственный слух — вдруг у оборотней всё-таки бывает глухота?.. Но слышит он по-прежнему прекрасно — просто у Лидии нет с собой её извечных каблуков, а без привычного «цок-цок-цок» Айзек отказывается её воспринимать. Она садится на диван, он встаёт напротив, облокачиваясь спиной о косяк, и складывает руки на груди, ожидая, когда грустная кукла начнёт говорить. Но она молчит. Невероятное событие для банши. Айзек раздражённо вздыхает: — Может, уже произнесёшь это вслух? — спрашивает он рычаще. — Ты могла прийти сюда только по одной причине… — Если ты знаешь, зачем мне говорить это? — после долгого молчания её голос хрипит — он совсем не такой звонкий, как раньше, и Айзек морщится — то ли от разочарования этим фактом, то ли от смысла её слов. — Неужели ты такая трусиха, Мартин? — зло и одновременно смешливо интересуется он и полосует её огненным взглядом, словно ядовитым плющом. Как ни странно, это срабатывает, и она вскидывается, воинственно заглядывая ему в глаза. С губ Айзека не сходит шальная ухмылка. Лидии хочется убить его, но… — Ты умрёшь, — припечатывает она наконец и ждёт. …но ей не надо даже руки марать, потому что за неё всё сделало проклятое мироздание. Лейхи не двигается — он вообще спокоен, как мраморная статуя, и вид у него такой же — каменный. Лидии не по себе рядом с ним. Она тоже не помнит его такого. Но вдруг он смеётся — правда издаёт короткий весёлый смешок — не нервный, не истеричный, не драматично-сопливый — обычный, искренний, и Лидии хочется заткнуть уши руками. Потому что она слышит. Слышит, сколько в этом девственном звуке облегчения, сколько свободы и… радости. Айзек устал. Айзек не хочет бороться. И Лидия просто вынуждена слышать это в его дыхании, в его размеренно-частом сердцебиении, в осколочно-рваном пульсе. — Сколько? — он не произносит эту фразу полностью («Сколько мне осталось?»), потому что научился ценить скоротечность жизни, смирился с ней, и Лидия не поправляет его — не имеет права, потому что тоже знает, что такое человеческая смерть, не понаслышке. — Месяц. — Хорошо, — очень легко соглашается он и больше для неё, чем для себя, кивает головой. — Переночуешь? — на улице темнеет, а она вымотана (он чует это), поэтому ехать в аэропорт сейчас равно самоубийству, и он, как истинный не-джентльмен, предлагает ей свою кровать. Где-то в закоулках головы противный голосок мяукает что-то о том, что, несмотря ни на что, ему не хочется сегодня оставаться в ночи одному. Эту мысль Айзек сжигает быстро и беспощадно, и он хотел бы уже поменять собственное решение и прогнать незваную банши, как та медленно, почти эротично скидывает с себя пиджак и чётко, выделяя каждое слово, говорит: — Я останусь. От этих слов веет силой — в них он читает ту самую стерву-Мартин, которую когда-то хотел зажать в школьном туалете и трахнуть; в них он открывает второе дно: Лидия никуда не собирается уходить. В этот месяц. Он сканирует её взглядом и прислушивается к собственным ощущениям — он видит: Мартин не сказала никому, куда и зачем едет. Ни Скотту, ни Дереку, ни даже Крису. Умница-Мартин, как обычно, всё предвидела, рассчитала, и поэтому она заслужила вознаграждение — короткий кивок и абсолютную тишину в ответ.

***

На следующий день он просыпается после полудня — на кухне его ждёт остывший уже много часов назад подгоревший омлет и кружка с ледяным кофе. Это смешно, потому что сам он не ест почти никогда — только для того, чтобы поддерживать жизнеспособность, но, оказывается, и эту привычку можно смело отправлять в утиль, а Мартин… Ну, Мартин всегда была дурной — после становления банши это в ней не изменилось, слава Богу. Тем не менее, он съедает завтрак, морщась от избыточного количества соли в омлете и сахара в кофе (спасибо, что не наоборот) и моет за собой посуду. Он обнаруживает её в гостиной, она лежит на диване с какой-то книгой и совершенно, кажется, его не замечает. Конечно же, это ложь, но она понимает, что так правильно, и он не нарушает хода игры — вытягивает с полки какой-то пухлый томик и занимает своё место в кресле. Они не говорят. В комнате слышится только шорох перелистываемых страниц и ровное дыхание двух людей — двух незнакомцев. Однако Айзек кожей чувствует её волнение — от неё тянет этим душно-сладким, тлетворным запахом страха — Лидия всегда всё принимала близко к сердцу, он помнит, но это… какой-то абсурд. Действительно, дурная… Айзек слабо улыбается, сбиваясь со строчки уже в третий раз. Ему даже хочется подойти к ней и накрыть своей ладонью её, безмолвно говоря, что всё в порядке, что это не первый и не последний раз, но он не делает этого. Банши должна справиться со всем сама. То, что Лидия Мартин переживает не из-за близящейся смерти, которая совершенно точно отразится на ней как на банши, а из-за человека, которого ждёт эта смерть, из-за его безразличия, даже не приходит ему на ум. Глупый Айзек Лейхи… Спустя час она уходит в ванную; Айзек продолжает читать. Он не слушает монотонную воду, не слушает её удушливые вздохи, когда она попадает ей в рот, глаза и уши, и, конечно же, не слушает, как меняется его собственный пульс, когда она входит в комнату. Полностью обнажённая. С её волос капает на дорогой ковёр, который ему кто-то там подарил, но он не обращает на это никакого внимания — плевать. Плевать и на чокнутую Мартин, которая проходит к шкафу и долго там что-то выбирает. Он смотрит на неё с интересом лишь естествоиспытателя. Как на женщину, да, но в груди до того разрослась вечная мерзлота, что, наблюдая за плавными покачиваниями аппетитных бёдер, за изгибами нежного тела, за приятной мимикой умиротворённой и расслабленной Мартин, он ничего не чувствует. Ни возбуждения, ни желания свернуть ей шею. Будь это он прежний, то либо приложил бы её головой о пол до раскроенного в эмалевое крошево черепа, либо опрокинул бы на этот несчастный ковёр, впечатывая её своим телом в пол. Сейчас же он просто наслаждается красивым видом с едва оформившейся полуухмылкой на губах и пытается понять, что же происходит на самом деле — то ли банши решила поймать его в старую как мир ловушку, взбодрить (ведь все друзья так делают — тормошат друга, который впал в подростковую депрессию, только вот проблема в том, что он и Лидия — не друзья, и это вовсе не подростковая депрессия), то ли ей и правду всё равно — она же слышит, что мужчина перед ней уже давно застрял в летаргическом сне, так чего тогда стесняться?.. Впрочем, ничем конкретным это не заканчивается — Лидия надевает лёгкое платье и исчезает на кухне. Она делает им по новой порции кофе и возвращается к чтению. Тишина укутывает их могильным мороком.

***

К вечеру она демонстративно хлопает книгой и по-кошачьи потягивается, зевая. Айзек поднимает взгляд — она смотрит в него и как будто чего-то ждёт. Лейхи откладывает свой томик и, подождав пару минут, спрашивает: — Не хочешь сходить куда-нибудь? — Почему бы и нет?.. — она улыбается впервые за день, и Айзек отмечает, что так гораздо больше сходства с Лидией-из-прошлого. Он встаёт, обматывает шею любимым шарфом и протягивает ей руку в фальшиво-галантном жесте. Лидия подыгрывает ему и жеманно вкладывает свою ладонь в его. В конечном итоге он приводит её в парк. Они бессмысленно шатаются по его окрестностям, снова не произнося ни слова, и разглядывают встречающихся им счастливых туристов. Айзек всё это время держит её за руку, а Лидия ближе жмётся своим боком к его. Так теплее. Только кому — непонятно. Он покупает ей сахарную вату, а она замечает вдалеке колесо обозрения и упрямо тянет его туда. Айзек не сопротивляется. Лидия с восторгом оглядывается по сторонам, и что-то детское, ревностно-живое просыпается в ней. Айзек наблюдает за ней и по-прежнему сжимает её ладонь в своей. У неё всё ещё красивые рыжие волосы — немного потускневшие, но так же элегантно обрамляющие кругловатое лицо, на губах вместо убийственно-красной помады — прозрачный блеск, тени отсутствуют совсем. В ней больше нет смертоносного шика, зато есть какая-то печальная нежность. Айзеку потребовались годы, чтобы понять, в чём разница, но сейчас он думает не об этом. Он думает, что Лидия, пожалуй, не самая плохая компания для того, чтобы умереть. Они замирают на самой высокой точке, и Мартин прижимается к нему ещё сильнее. Ей не страшно — всё ещё холодно, но Айзек ничем помочь не может — у него есть только старенький шарф, и он не предназначен для чужих рук. Она внезапно отрывается от просмотра города, распростёршегося под ними, и вопросительно заглядывает ему в глаза. Это длится, кажется, вечность — он молчит, и молчит она. Что-то древнее пролегает между ними, что-то тягучее и опасное. Всё ложь. Иллюзия. Так зачем пытаться спасти того, кто этого не хочет и… кого нельзя спасти в принципе?.. Лидия закрывает на мгновение глаза, будто собираясь с духом, и вновь открывает, смотрит резко и уверенно, шепчет, почти не дрожа: — Не поцелуешь меня? Айзек моргает, ему хочется то ли грязно усмехнуться, то ли тяжело вздохнуть, но вместо этого он приближает своё лицо к её и спокойно выдыхает: — Почему бы и нет?.. Поцелуй выходит смазанным, почти безэмоциональным, но почему-то становится легче. Нет приторности, нет никакого трепета, нет палящей страсти. Есть только крохи тепла и беснующееся под кожей чувство покоя. Айзек ни о чём другом и не мечтает. Лидия же… Что в голове у Лидии, он и не пытается узнать. Возможно, он всё-таки трахнет её, как хотел в школьные годы, если она позволит, конечно; возможно, он даже почувствует злое удовлетворение, а возможно, он просто разденет её и всю ночь будет ласкать её грудь, руки, живот, коснётся мягких волос и попросит её не открывать глаз. Возможно, он позволит себе произнести её имя и попытается забыть другое — горчащее на языке аконитовым ядом. Возможно, Лидия не сбежит от него на следующее же утро. Возможно, ей тоже одиноко; возможно, ей банально скучно, а может… Об этом он старается не думать. В конце концов, эти «возможно» не так и важны теперь — у них есть только месяц, а то, что происходит в Париже, остаётся в Париже… Айзек начинает считать дни — Лидия же затыкает его рот поцелуем.