Исповедь охотницы на инкубов

— Слов нет… — И не надо, Оксана. Ставка не сыграла, и я выгребла последствия. Полной ложкой. — А эти двое вышли сухими из воды? — К сожалению, да. Доказательств у меня не было, контрацепция, все дела. Пришлось смириться с положением дел. Иногда имеешь ты, иногда — тебя. В тот раз меня поимели во всех смыслах. — По крайней мере, ты осталась доучиваться… Двумя часами позже я сидела на скамейке в школьном дворе. Сперва я пришла в себя от похлопываний по щекам и резкой вони нашатыря под носом. Оказывается меня, одев, приволокли в медпункт и с нешуточной тревогой рассказали про «непгедвиденный обомогок». Как будто обычно они предвиденные. Мудак. И вот шелушащаяся старой краской лавочка, усталая осунувшаяся девчонка на ней, а вокруг только облетевшие берёзы и лужи с намёками на первую корочку льда. А нет, ещё какая-то фигура в вязаной шапочке и ярко-красной куртке бредёт ко мне как призрак из тумана. Зрение нехотя фокусируется. Это Аня. Та самая, ради которой я только что стоически кряхтела под насильниками. — Привет, — осторожно здоровается это светловолосое и голубоглазое чудо. Вот никогда не верила в ангельскую чистоту таких милых благовоспитанных девушек. По-моему, первые кандидатки на буйные оргии в институтских общагах. Мысль о групповом веселье вызвала отчётливую тошноту, и я помотала головой, отгоняя наваждение. — Чего тебе? — у меня нет сил церемониться. Да и выглядит Аня получше. Немного, но получше. Твою мать, неужели завуч или Три П таки были инкубами? Нет, чушь какая-то выходит. Они что, по своей воле заземлились со мной, как обычные люди? Групповое самоубийство в стайке похотливых леммингов? Надо на пару дней вообще выбросить слово «групповой» из обихода, а то становится совсем невесело. — Подожди, тут назревает важный вопрос. Получается, что если инкуб заземляется, то всем его прошлым жертвам становится легче? — Конечно. Иначе любая охотница просто истёрлась бы в самом вульгарном значении. Ты заземляешь абстрактного Пашу, и где-то на другом конце города абстрактная Катя внезапно понимает, какая она дура, что волоклась за очередным бабником. Счастье, радость, облегчение и коробочка печенья. Одновременно это понимают все, кого инкуб до сих пор пьёт. Физически или эмоционально. Если кто-то хорошенько страдает от неразделённой любви, то его необязательно всё время трахать. — Иначе бы все инкубы поистерлись? — Наверное. — Ты могла рассказать о такой важной детали заранее! Это облегчение всегда наступает так быстро? — В том-то и проблема, что нет. Аня раздумывает всего секунду, затем присаживается на дальний край скамейки, аккуратно поддёрнув щегольские расклешенные брючки. — Я тут спросить хотела… Мне впадлу ворочать языком, поясняя отказ, поэтому просто выразительно смотрю на неё в ожидании продолжения. — Ты следила за мной и Леной последнее время… Каждая реплика заканчивается такой паузой, что у меня скоро глаз задёргается. И, похоже, надо пересматривать детективную работу, потому что всё срисовывают на раз-два. А я-то думала, что действую как невидимый ниндзя. — Следила, — безразлично соглашаюсь я. — А зачем? — Ане очень интересно, она даже пододвигается на пяток сантиметров. — Да вот последнее время на девочек тянет. Парни подзаебали уже. Аня хлопает ресницами, как фотограф задвижкой на древнем фотоаппарате. Хлоп. Пауза. Хлоп. — Ты что… лесбиянка? — задушенным шёпотом уточняет одноклассница, явно потрясённая до глубины души. — Бисексуалка, — честно поправляю я и тут же добавляю: — Сходим на днях куда-нибудь? Аня исчезает, словно её корова языком слизала, по лужам стучит змейка торопливых шагов. Смеюсь, как раненый ветеран, оставленный за пулемётом сдерживать наступающую пехоту врага. То есть хрипло и безысходно. Молодец, Ковалева, пускай ещё один человек шарахается от тебя, будто от прокажённой. Ай, да не похуй ли? Через две сигареты я наконец отлепляю задницу от скамейки и осторожно бреду домой. Ходить больно. Ярость вскипает внутри такой внезапной волной, что я останавливаюсь возле конца школьной ограды, хватаюсь за фигурные железные прутья. Поубиваю. Блять. Намучу у старших на районе ствол, выбью ногой двери в кабинет и просто выпущу в завуча все восемь гостинцев! Почему восемь? Скорее всего это будет старенький «Макаров», там боепитание как раз на восемь выстрелов. — Света! Света! Кажется, меня уже окликали так, прежде чем обварить кофе. Сашка. Дикая злоба на Фёдора и астронома улетучивается так же внезапно, как появилась, и я, к своему изумлению, пытаюсь хлопнуться во второй обморок. Сползаю вдоль забора на землю, так и не разжав белых от напряжения рук на железе. — Света, тебе плохо?! Мне отличненько. Собираюсь провалиться в уютное забытье, но как назло не получается. Саша тормошит меня, как ретривер подстреленного вальдшнепа, затем отпускает пощёчину. Пригожин разукрасил мне левую щеку, и вот я по-библейски подставляю вторую. По скуле растекается алое пятно в форме пятерни, в ушах звенит. — Придурок, — очумело бормочу я, — прекрати меня лупить! И вообще отвали… Я сама пойду… слышь? — Слышу, — соглашается Нечипоренко, но меня подхватывают, подставляя худосочное плечо, и тащат куда-то. Наверное, ко мне домой. Завтра вся школа будет знать, что Ковалева напилась до заплетающихся ног и повела Сашку к себе на интим разводить. Или Сашка меня напоил, и те же яйца. Ну и ладушки. — У вас правда был интим? — Это ты сейчас всерьёз спрашиваешь или чтобы позлить? — Пожалуй, второе. Но Саша выглядит неплохим парнем. Ты не собралась дать ему шанс? — Я собралась внятно пояснить, чтобы перестал за мной таскаться. Но это случилось позднее. А следующие три дня я валялась дома в отходняках, пялилась в потолок и дымила ротмансом как паровоз. — Уютное забытье? — Не. Честный депрессняк.