Исповедь охотницы на инкубов

— Разве ты не говорила, что рано заземлять, не увидев парапсихический след? — Парапсихологический. Да, рано. Но увидеть след завуча я бы не никак не смогла. К тому же всё идеально сходилось по косвенным. — Словом, ты просто рискнула? — Я не рискнула. Я взвесила все доводы, и вышло, что надо пробовать, пока Аня не прихавала таблеточек или не бросилась с шестого этажа. — Кстати, что там с этими двумя девушками? Когда ты выбралась из этой ситуации, их ещё пил настоящий инкуб? — Не спеши. До выбралась было ещё далеко. Лапища завуча ныряет в карман за мобильником. Заодно на пол порхает кусочек блистера с мечом Марса и зеркальцем Венеры. Я угадала насчёт таблеток, он под фармой для потенции. Только мне от этого не легче. Абонент отвечает почти мгновенно. — Пал Палыч, не зайдёшь ко мне? — рокочет завуч. — Тут интереснейший протокол попался. Я уж думал-думал, а всё равно нужен твой совет. Две головы, как говорится, лучше. Боюсь, меня ждут не головы, а головки. Затравленно оглядываюсь по сторонам. Да, пожалуй, есть шанс. Кувыркнуться по полу и вскочить уже в паре шагов, где завуч не успеет стиснуть в медвежьих объятиях. Тогда он превратится просто в грузного возрастного мужика без подготовки и приляжет отдохнуть от удара пяткой в челюсть. А что дальше? Прощай школа, прощай дурёха, которая того и гляди сведёт счёты с жизнью. Прощайте новые жертвы, которым уже никто не поможет. И, наверное, здравствуй милиция, если хорошо приложусь. Стиснув зубы, я не трогаюсь с места… Кажется, дверь в западной стене отворяется прежде, чем лопата смартфона скрывается в недрах пиджака. Я жаловалась, какой завуч мерзкий. Так вот новый экземпляр недалеко от него ушёл. «Три П» — Прихожин Павел Павлович, учитель астрономии и ведущий каких-то мутных кружков для семиклашек, что вообще стремно, учитывая его педофилический видок. Выпученные тараканьи зенки, усики, картуз, ещё и картавит отчётливо. Наверное, астроном кажется себе похожим на француза, но это сладкая иллюзия. Он выглядит как полный долбоёб. Меня передёргивает, когда ещё один псих с вожделением проходится взором по изгибам моей фигуры. — Какой экземпляг, до-огой мой, Фёдог Михайлович! — восклицает он, всплескивая руками не хуже чем я, когда завуч спускал в меня свою дрянную сперму. — Бюст, попка, пгосто пгелесть! А девушка согласна на небольшой тгойничок? — Конечно, — солидно улыбается завуч. — Светлана Анатольевна, вы уж успокойте душу нашего интеллигента. Он знает моё отчество, как мило! Я опускаю голову в пол и киваю в знак согласия. Щёки просто пылают… Шелест и скрип двух раскатываемых презервативов действуют на меня, как сильное седативное. Явный парализующий эффект. А дальше меня вертят, шлёпают и гладят в четыре руки, пользуя в два ствола. Четырежды два — многовато на меня одну. Я хорошо помню только первые минуты, когда лежала разложенной на роскошном столе Фёдора, свесив запрокинутую голову на одну из сторон. Завуч подхватывал меня под колени согнутых ног, как Павлик Катьку в незапамятные времена, а Три П увлечённо вбивал свой инструмент мне в глотку. Я глухо охала, подметая волосами пол и не видя ничего, кроме худых ног учителя и полос осеннего солнца, льющегося сквозь жалюзи. Перевёрнутая картинка вздрагивала в такт ударам двух мужских тел… В чём-то с инкубами даже легче. — В чем же? — От демона ждёшь подобного, а вот человеку хочется методично и под чаёк разбивать череп кирпичом. — Я думала ты про физический аспект. — И физически тоже. Инкубу нужна твоя энергия, страсть. Если ты нормально не можешь больше одного раза, он не будет трепать тебя до отключки. Потому что ничего не получит. И даже если у тебя темперамент кролика, всё равно возбуждение схлынет. А этим козлам закон не писан. Меня стаскивают со стола, ставят на колени между собой. В моих ладонях оказываются оба члена — короткий обрубок завуча и сигара астронома. — Давай, Ковалева, не сачкуй, — басит Фёдор Михайлович. Следом дребезжит глупый смешок Пригожина. Я начинаю водить руками к себе и от себя, но получается не очень. Внимание пляшет то налево, то направо, дышу тяжело, уткнувшись глазами в одну точку перед собой. Ритм постоянно сбивается, что не может порадовать кавалеров. — Фёдог Михайлович, дама устала, — восклицает Три П. — Давай сменим пластинку. Но меняют они не пластинку, а только позу. Завуч садится в глубокое кресло, и я, уже поддерживаемая под локти, с трудом взгромождаюсь на него в наездницу. Мебель в кабинете такая огромная, что мне хватает места обхватить его бёдрами, даже не касаясь рукояток. А худой как скелет астроном по-обезьяньи пристраивается сзади. Вскрикиваю, но, похоже, это последнее энергичное действие. Силы уходят как воздух из проткнутого иглой воздушного шарика. Только здесь иголки целых две, и их хозяев совершенно не беспокоит, что шарик уже сдулся. Даже когда Три П начинает шлёпать меня по заднице, ожоги шлепков воспринимаются как что-то далёкое и нереальное. — Ты, Ковалева, совсем не стараешься! — обижается Фёдор. — Стараюсь… — едва слышно возражаю я, но мой полувыдох растворяется в азартных хлопках мужских бёдер, от которых мне уже нехорошо. Постоянные встряски, то вразнобой, то в унисон, заволакивают сознание милосердным туманом пофигизма, но вот сигналы задолбавшегося дёргаться тела по-прежнему проникают через эту завесу. Я уже норовлю упасть на завуча грудью на грудь, сымитировав обморок, но четырёхрукий шива возвращает меня в прежнее положение. — Куда собгалась, шалунья? — восклицает Пригожин. Теперь он придерживает меня за горло, чтобы я не наклонялась вперёд слишком сильно. Престарелые ловеласы восхищаются процессом на все голоса, расхваливая мои интимные достоинства и укоряя за недостаток выносливости. Всё это под аккомпанемент размашистых сношений… В глазах начинает темнеть. — Хватит, — жалобно умоляю я, позабыв о гордости. — Пре… кратите… пожалуйста… Как ни странно, я и правду получаю десяток секунд передышки. Пока меня ставят на четвереньки и начинают раскачивать от одного к другому как качели на детской площадке. Снова мужской живот перед лицом, только на этот раз спереди мерзавец Три П, а Фёдор Михайлович строчит сзади, сминая мои груди в своих огромных ладонях. — О, гачком! Классика! — восторгается астроном, и я не сразу понимаю о чём он. Завуч уже не отвечает подельнику, полностью сосредоточенный на близящейся развязке. — У-ух… у-ух… у-ух, — теперь каждое проникновение Фёдора сопровождается одышливым хеканьем, словно он машет косой на подворье. Двадцать сантиметров свободного хода между мужчинами растягиваются на световые годы, и я бы обвалилась на локти, но астроном подтягивает меня повыше. Оба начинают ускоряться, предвкушая конец, и я уже начинаю надеяться, что они закончат эту пытку, но нет. Новая рокировка, и теперь наш сэндвич выглядит иначе — я оказываюсь спиной к завучу и прямо под астрономом. Посередине проворота цепляюсь за что-то ногой и остаюсь в одном кроссовке. Случайно ловлю своё отражение в большом зеркале над столиком у стены: красная как вареный рак, взлохмаченная, с осанкой язвенника-социофоба и безумно бегающими глазами. — Хва… тит… — едва ворочая языком, выдавливаю я. — Не могу… больше… — Заткнись и работай! — гремит завуч, а Три П внезапно отпускает оглушительную пощёчину, перекладывая мою голову с плеча на плечо. В глазах вспыхивает белое солнце, волосы разлетаются широким веером. Я обмякаю и начинаю падать, винтом закручиваясь на пол. Наверное, моя конвульсия выглядит слишком эротично, и Фёдор Михайлович не выдерживает, всё же у него это вторая смена. Кончает прямо в сваливающуюся набок партнёршу, трясясь каждым сантиметром своей кабанячьей туши. Меня опять успевают поймать уже на полпути к доскам паркета и усадить обратно на вздрагивающего внизу завуча, но финиша астронома я уже не чувствую. Наконец-то проваливаюсь в шаткое забытье обморока.