Little Mister Sunshine

Когда-то Феликс прочитал в твиттере одного психолога, что в любой сложной ситуации нужно улыбаться, чтобы никто никогда не догадался, что в душе кошки нагадили. В тот момент состояние у него было именно такое — с нагадившими внутри кошками, и почему-то этот лишенный адекватности совет воспринят был слишком буквально, несмотря на то, что психолог явно был доморощенный, а сам совет попахивал шизофренией. С родителями ссоришься? Улыбайся, Феликс. С учёбой беда? Продолжай улыбаться. Друзья предали? Не позволяй никому видеть, что тебе плохо, Феликс. Просто продолжай улыбаться. Рано или поздно это дерьмо закончится. Какое дерьмо? Ну, тут одно из двух: либо чёрная полоса в жизни, либо сама жизнь. Феликс до того сам себе мозги промыл, что улыбка не спадала с его лица, даже когда по этому самому лицу прилетало кулаком одного из отморозков из параллельного класса. Он на конфликты никогда не нарывался, всегда пытался сглаживать любые неурядицы, а если и отношения выяснять приходилось, то делал это мирно и дружелюбно, чтобы никто не оставался обиженным. И улыбался, конечно, ведь улыбкой можно решить любой конфликт. Нельзя. Конфликты на Феликса всегда нарывались сами. Особенно с тех пор, как он прочитал и впитал этот дрянной совет. Отморозкам из параллельного класса до глубины души был противен вечно улыбающийся смазливый парень, на которого запала половина их одноклассниц, а потому прилетало ему регулярно. — Слушай, ты совсем конченый, что ли? — Харкнув на пол, вопрошал один из отморозков, обожающий использовать худосочное тело Феликса в качестве боксерской груши. — Ребят, он точно ку-ку. Кто бы знал, над чем они ржали каждый раз, зажимая Феликса в углу туалета. Феликс не знал, но почему-то смеялся вместе с ними, будто собственное избиение для него заменяло отменное цирковое представление с клоунами и пуделями. Просто другой стратегии поведения у него не было: всё равно прилетит, что бы ни говорил. — Слушайте, парни, может, мирно разойдёмся? — Не работало. — Это ведь совсем не обязательно, — тоже не работало, как и попытки до последнего давить из себя дружелюбную улыбку. — Вали обратно в свою Австралию, обмудок, — был ему ответ, а потом — сразу кулаком куда-то в скулу. Последующие удары Феликс даже не считал, просто сворачивался в комок на полу, закрывал руками голову и ждал. Точно знал, что не убьют и это закончится, а чего не знал, так это того, почему не мог отбиваться. То ли опускаться до их уровня не хотелось, то ли он подсознательно предпочитал строить из себя жертву. Да и смысла не было: их всегда минимум трое-четверо, а Феликс один и размером не вышел. — Лучше не вставай, — заключил тот из отморозков, что побольше, зарядил Феликсу ещё разок в живот и вышел в компании своих тупорылых дружков. Иногда у него получалось самостоятельно отскребать себя от пола и тащить в медпункт. Иногда самому встать не получалось, и Феликса рано или поздно находили друзья, чтобы до медпункта дотащить на своих плечах. Пункт назначения вообще всегда был один — мед. С тех пор, как он решил улыбаться даже в самых долбанутых ситуациях, люди ему начали говорить, что он похож на солнышко. Возможно. Феликс не был уверен. Зато в медпункте его ждало личное солнце. Его звали Хёнджин, и он служил Феликсу таблеткой от всех болезней. Хёнджин был студентом медицинского университета, но взял академ ещё в прошлом году, потому что не мог оплатить учёбу, и устроился в школу ассистентом местного врача. Вообще-то, даже одного медика на школу было много, а уж двух — совсем за глаза, но Феликс не жаловался. Он чуть ли не судьбу благодарил за то, что у Хёнджина не было денег, пускай это и было как-то злорадно. После драк у Феликса обычно болело всё тело, но, стоило друзьям притащить его в небольшой кабинет в конце коридора, всю боль снимало, как по волшебству. Хёнджин, видя его снова в таком плачевном состоянии, только вздохнул и помотал головой. — Положите это чудовище на кушетку, — махнул он рукой в сторону упомянутого предмета мебели и отвернулся к шкафчикам, чтобы достать всё необходимое. Феликса, как ценный груз, сгрузили на кушетку, и он безмолвно лежал, виновато поджав губы и думая о том, как, наверное, надоел Хёнджину своими появлениями. Главное, чтобы у того не сложилось впечатление, что Феликс намеренно себя позволял избивать, чтобы попадать в медпункт, потому что такое впечатление сложилось уже у всех. — Позаботься о нём, хён, — с неизменной улыбкой попросил, как всегда, Чонин, тоже живущий по принципу «всегда улыбайся», подмигнул Феликсу, ткнул Сынмина в бок и вытащил его в коридор. — Сразу раздевайся, — прозвучал суровый, прямо-таки командный тон, плохо сочетающийся с мягким мурлыкающим голосом. — Хорошо, — буркнул Феликс, схватился за края джемпера, чтобы стянуть его с себя, и тут же с болезненным стоном отпустил. Заболели одновременно и рука, и рёбра, и живот. — Не могу, хён. Давай ты мне просто лицо обработаешь, а всё остальное как-нибудь само пройдёт, а? Я уверен, там просто ушибы. Хёнджин соизволил обернуться на его чепуху, держа в согнутой руке кусок ваты со спиртом, оглядел Феликса со взъерошенной высветленной — вопреки школьным правилам — макушки до потертых кед и нахмурился ещё сильнее. — Сил никаких на тебя нет, — выдохнул он, цокнув языком, потом сел на край кушетки и занёс над лицом Феликса ватку, от которой жутко несло спиртом, — закрой глаза и терпи. Ты же знаешь, что будет щипать. Феликс, конечно, кивнул и глаза закрыл, но только для того, чтобы сразу же их открыть: не мог же он отказаться от возможности смотреть на Хёнджина, когда тот был так близко и нависал над ним. Плевать было даже, что всё лицо жгло. Хёнджин с особой осторожностью приложил кусок ватки к царапине на нижней челюсти Феликса, нежно подул прохладным воздухом, потом промокнул рассеченную верхнюю губу и уголок губ и снова подул. Ради этого Феликс, наверное, и подставлялся каждый раз. Чтобы Хёнджин был вот так близко к нему, обрабатывал его раны и складывал абсолютно невероятные губы в трубочку, обдувая прохладным воздухом. Те, у кого сложилось такое впечатление, точно правы. За минувшее лето он стал как будто ещё прекраснее, чем Феликс его помнил: волосы отросли, и Хёнджин так опрометчиво покрасил их в светлый, совершенно не догадываясь, что его главному подопечному теперь нужны таблетки для сердца, чтобы не умереть от его разрыва. Он собирал волосы в маленький хвостик на затылке, оставляя на лбу только передние пряди, и смотреть на это было невозможно. — Почему ты никогда не даешь сдачи? — Тихо поинтересовался Хёнджин, промакивая уже новой ваткой рассеченную бровь. — А смысл? — Феликс сжал зубы и чуть зашипел. — Объяснишь? — Их много, я один. Попытаюсь отбиваться — вообще убьют. На этот раз Хёнджин ощутимо надавил на ранку, от чего Феликс вскрикнул, подскочил с кушетки и тут же рухнул назад от боли в рёбрах. — Прости. И не говори так, — Хёнджин легонько подул на бровь, после еще разок промокнул кровоточащую губу, прилепил цветной пластырь на переносицу и выпрямился, расправив плечи. — Тогда другой вопрос. Почему ты никому не расскажешь? — Он бросил ватку на металлический поднос сбоку, сложил руки на груди и вовсю был готов слушать. То есть улизнуть бы не получилось. — А смысл, хён? — Фыркнул Феликс, снова предпринял попытку хотя бы на локтях приподняться и сразу свалился. — Кому и когда это помогало? У нас чуть ли не каждую неделю кого-то избивают, кого-то травят. Эти парни — у них одни гормоны и нет мозгов, зато у большинства есть богатые родители. А тем, кто жалуется, потом достаётся ещё больше. Да и учителям плевать, ты же знаешь. Я лучше как-нибудь доживу до зимы, закончу этот отстойник и свалю. Хёнджин молчал и продолжал пялиться на него изучающим взглядом, поджав губы. Потом выдал то, от чего Феликс мгновенно покрылся румянцем от шеи до кончиков ушей. — Встань. Я помогу тебе раздеться. Вроде и ничего такого, Хёнджин не раз видел его голым, когда осматривал синяки на теле, но этот командный тон голоса! Коленки у Феликса подкосились бы, если бы он стоял, но совсем не от боли и усталости. — Я не могу, хён, — простонал он, жалобно сморщившись, — больно. — Не ной. От тебя требуется одно усилие. Я помогу. Придвинувшись ближе, Хёнджин просунул ладони под Феликсову спину и попытался подтянуть его вверх — не вышло. Наверное, потому что Феликс вообще никак ему не помогал и продолжал лежать пластом, повернув голову и с кособокой улыбкой наблюдая за сосредоточенным лицом Хёнджина. — Либо ты мне помогаешь, либо я одежду с тебя срежу, а ты родителям сам потом будешь объяснять, зачем тебе новая форма нужна, — негодующе прищурившись, ворчал Хёнджин. Закатив глаза, Феликс фыркнул, но принял сидячее положение, осознав, что он больше притворялся, чем реально страдал от боли. Просто хотелось, чтобы Хёнджин его утешил, но тот не собирался этого делать, пока не осмотрит все боевые ранения. — Подними руки, — звучал очередной приказ, от которого внизу живота делалось горячо и туго. — Не могу, — пискнул Феликс, — реально не могу, не вру, смотри, — он попытался хотя бы до уровня груди руки поднять, но тут же их опустил с искаженным болью лицом, на мгновение печально выпятил нижнюю губу и сразу ярко улыбнулся, — видишь? — Мне идти за ножницами? — Ну хё-ё-ён, — вымученно застонал Феликс, представив, какой нагоняй от матери получит за разрезанную форму, и силы поднять хотя бы одну руку мгновенно нашлись. Хёнджин схватился пальцами за резинку джемпера, потянул вверх с таким уверенным видом, будто всё свободное время проводил, раздевая школьников, умудрился вытащить одну руку Феликса из рукава, а вторую, едва приподнятую, из рукава пришлось выпихивать. Джемпер полетел в сторону, и, словно так и надо было, он принялся расстёгивать на Феликсе рубашку, ловко расправляясь с пуговицами. Феликс оказался раздет. Худое тело в синяках и кровоподтеках предстало перед изучающим взволнованным взглядом Хёнджина. И под словом «худое» имелось в виду, на самом деле, тощее тело. Нездорово острые ключицы, торчащие сквозь тонкую кожу рёбра, талия, как у девчонки. Феликс совсем не голодал: просто его камнем преткновения был набор веса. Да и все килограммы шли в щеки, а не ниже, как назло. Зачем-то он попытался прикрыться больной рукой, пока другой неловко почесывал затылок. Взгляд усердно бегал по небогатому мебелью помещению — лишь бы на Хёнджина, сейчас наверняка ужасно строгого и пытающегося скрыть свой гнев, не смотреть. У Феликса каждый раз раздевание перед Хёнджином проходило, как в первый. Вот вроде Хёнджин регулярно наблюдал его щуплое тельце, а он все так же смущался. Возможно, дело было именно в Хёнджине и в том, что это он смотрел, а не кто-то другой. Феликс не отрицал, но вслух бы ни за что не признался ни за миллион долларов, ни под угрозой смерти. — Ты знаешь, что я обязан вызвать тебе скорую или отвезти в больницу? — Прозвучал серьезный, отдающий стальной строгостью голос спустя минуту молчаливого созерцания. Феликс решительно выдохнул и поднял глаза на Хёнджина с немым вопросом: «Зачем? Все же нормально. Само пройдет». Он так каждый раз говорил и рукой на свои боевые ранения махал, как на что-то совсем незначительное, а немножко загибался от боли во всем теле уже позже. Его план касательно медпункта же состоял в следующем: просто провести здесь с Хёнджином как можно больше времени, а все остальное не имело значения. Хёнджин спешил его разочаровать: — У тебя могут быть переломы, Феликс, ты это понимаешь? — Ледяным тоном голоса он Феликса прибивал к кушетке и заставлял скукожиться. — И я ничего не могу здесь сделать. Я даже рентген тебе тут сделать не могу. — Хёнджин сел рядом на кушетку. Близко. Плеча коснулся рукав халата, и сбоку как будто теплее стало. — А ты только усложняешь ситуацию и никогда мне не говоришь, насколько сильно у тебя что болит. Я не могу тебе помочь, хотя очень хочу. И я просто… беспомощный, понимаешь? А я не люблю чувствовать себя беспомощным. Феликс повернул голову — Хёнджин смотрел на него все так же безрадостно и строго. И в душе у Феликса затеплилась надежда, что могильный холодок в голосе Хёнджина вызван ничем иным, как беспокойством. Черт, да Феликс был уверен, что Хёнджин о нем беспокоился. Кому еще он с такой бережностью обрабатывал ссадины и дул прохладным воздухом, чтобы было не так больно? Кому еще он позволял сидеть в медпункте и прогуливать уроки? Кого еще порой отпаивал чаем с шоколадками? И Феликс этим нагло пользовался, чтобы провести с Хёнджином чуть больше времени, и нет, он себе ничего не выдумывал, окончательно поехав крышей из-за Хёнджина. — Переломов точно нет, — попытался заверить Феликс. Он улыбался даже сейчас, снова усложняя Хёнджину жизнь. Просто не мог заставить свои разбитые губы перестать улыбаться. Все тело болело, но не настолько, чтобы боль мешала радоваться минутам наедине с Хёнджином. — Откуда ты знаешь? Ты врач? — Устало выдохнул Хёнджин и отвел взгляд, как будто боялся, что за маской строгости Феликс разглядит в нем беспокойство. — У меня были переломы. Они болят сильнее, чем болит у меня все сейчас. Так что я в порядке. Хёнджин повернулся обратно и смерил Феликса суровым взглядом. — Тогда пойдешь, может, раз ты в порядке? Феликсу не оставалось ничего, кроме как с болезненным стоном завалиться на бок, а потом застонать уже от реальной боли: ребра заломило. Он неловко перевернулся на спину, набросил на свое тощее побитое тело рубашку и уставился на Хёнджина. Ему хотелось не просто улыбаться, а глупо хихикать. Да, его побили, но не то чтобы это что-то новое. Настроение было потрясающее. Хёнджин поднялся с кушетки и отошел в угол комнаты. Феликс не пытался угадать, чем он занимался, а просто любовался широкими плечами в медицинском халате, маленьким хвостиком на затылке. Потом Хёнджин переместился в другой угол, и любоваться можно было уже его профилем. Наверное, вся школа уже догадалась о его чувствах к молоденькому медбрату, учитывая частоту его появлений в медпункте. Феликса вдруг посетила мысль, что и те отморозки избивали его не за идиотскую привычку улыбаться и не унывать, а за его предпочтения. А предпочитал Феликс, очевидно, мальчиков. Или одного молодого человека с красивым именем Хёнджин. Получалось поэтому вдвойне нечестно: мало того, что Феликс привлекал своей смазливой мордахой девушек, так еще и совершенно ими не интересовался. Он сделал себе мысленную пометку спросить об этом у тех придурков, когда его снова придут избивать. Отвлекло его появление Хёнджина и сдернутая с тела рубашка. Феликс опять попытался прикрыться руками, но Хёнджин их убрал и жестко положил на кушетку. К украшенным огромными синяками ребрам он приложил пакет со льдом, завернутый в небольшое белое полотенце. Феликсу сделалось как-то нехорошо и слишком замечательно одновременно. Хёнджин сидел рядом с ним, его бедро касалось бедра лежащего Феликса. Карие глаза внимательно изучали побитое лицо. — Родителям вообще все равно, что ты постоянно приходишь побитый? — Хёнджин тяжело выдохнул и потянулся рукой к лицу Феликса. Застывшего, как истукан с острова Пасхи, окаменевшего Феликса. Бледные пальцы коснулись пластыря на его переносице, приклеили отклеившийся уголок. Феликс не думал. Феликс делал: перехватил руку Хёнджина за запястье раньше, чем успел сообразить, прижал ладонь к своей щеке и крепко зажмурился, боясь реакции. Хёнджин никогда не позволял ему подобных… вольностей. Пресекал любые поползновения на корню, отмалчивался, отстранялся. Но сейчас ничего не происходило. Прошла целая минута, прежде чем Феликс решился открыть глаза, и первым, что он увидел, был неожиданно мягкий взгляд Хёнджина. Никакого негодования, злости, неуместного смущения. — Ты не ответил. Феликс при всем желании не смог бы вымолвить и слова. Он отпустил запястье, но ладонь Хёнджина все еще касалась его лица и… едва уловимо гладила щеку. Ему внезапно захотелось расплакаться от счастья, но из-за слез заболели бы ссадины, да и не в его это стиле — плакать. Однако он поймал себя на том, что перестал улыбаться. Уголки губ совершенно точно были опущены. — Им не все равно, — прочистив горло, хрипло произнес Феликс и сам удивился тому, как низко голос прозвучал. Ему все еще было ни хорошо, ни плохо. Он болтался где-то между адом и раем, боялся радоваться, боялся переступить черту, — наверное, — Феликс неловко дернул плечом, и пакет со льдом, уже какое-то время никем не придерживаемый, свалился с ребер. Хёнджин резко убрал руку, чтобы вернуть его назад, и больше не возвращал её на лицо Феликса, словно ничего и не произошло. — Их больше волнуют мои академические успехи. Отец вообще считает, что у меня фаза просто такая. Ему вдруг показалось, что я подросток, несмотря на то, что мне девятнадцать. Гормоны шалят, ага. Приключений на задницу хочется. Феликс сделал слишком очевидный акцент на слове «девятнадцать», как будто Хёнджин не в курсе. На деле же ему кричать хотелось, что он уже совершеннолетний и, если Хёнджину вдруг хочется, он может делать с ним буквально все, что захочет. Про последнее Феликс не соврал: гормоны шалят хуже, чем в четырнадцать, а приключений хочется именно на задницу, и Хёнджину давно пора бы понять, что он и есть причина повторного гормонального всплеска. — Если ты вдруг хочешь позаботиться обо мне, хён, то я совсем не против, — решительно выдал Феликс, и это по праву самое смелое, что он когда-либо говорил в этом кабинете. Показательно закатив глаза, Хёнджин бросил: — Чудовище, — после чего поднялся с кушетки, окончательно разрушив магию их интимного момента, но Феликс был готов пожертвовать здоровой частью тела и поставить на то, что в уголке пухлых губ скрывалась крошечная ухмылка. — Отдыхай. Я заварю тебе чай. *** Феликс никогда не назвал бы себя сталкером, но совершенно случайно вышло так, что он знал, где живет Хёнджин. Ему не нужна была эта информация! Он не собирался караулить Хёнджина возле дома, наведываться в гости без приглашения — ничего подобного. Просто так получилось, что Хёнджин жил недалеко от школы, а Феликс нашел неприятности на задницу, когда возвращался с дополнительных вечерних занятий. Если он не собирался никого караулить, то у отморозков из параллельного класса было свое мнение насчет подобных действий. Четверо поджидали его прямо за углом, за шкирку затащили в подворотню и отпинали, удосужившись выплюнуть в лицо причину столь теплого обращения: этим придуркам сильно не понравилось, как Феликс на днях отшил Хван Йеджи, одну из самых популярных девчонок в школе. Он сделал это максимально мягко! Йеджи даже не обиделась, когда услышала, что Феликс не может принять ее чувства, потому что его сердце прочно оккупировано другим человеком. Все прошло хо-ро-шо. Они мирно пожали друг другу руки, посмеялись над чем-то и разошлись, но это слишком задело гордость придурков, на которых Йеджи даже не смотрела и которых старалась избегать. Прилетало, правда, снова Феликсу, и почему-то у него больше не было сил улыбаться, пытаться отшучиваться. Он, вспоминая Хёнджина и его слова, впервые отбивался. Один мелкий мальчишка ростом метр с кепкой в прыжке и четыре отморозка, которые выигрывали массой не столько мышечной, сколько жировой. Феликс впервые за долгое время был реально зол, до истерики, до громких выкриков, сопровождающих каждый его бесполезный удар. Закончилось все как обычно. Его финальным аккордом пнули по почкам, посоветовали оставшееся до конца учебы время не попадаться на глаза, и Феликс просто остался лежать, сплевывая кровь, возле лужи. Спасибо, что не в ней. В этот раз не было друзей, которые помогли бы ему добраться до медпункта, да и не работало в этот час уже ничего. Ему пришлось самостоятельно отдирать себя от асфальта, приводить в норму испачканную одежду. Единственное, что Феликс понимал, — ему нельзя показываться дома в таком виде, а потому выбора, куда пойти, почти не оставалось. Тем более что он чертовски соскучился по своему личному солнышку, к которому не попадал вот уже пару недель. Видать, его мучители продумывали этот гениальный план с вечерними занятиями. Идти было тяжело и больно, но не смертельно, и зачем-то Феликс, перепачканный в грязи и собственной крови, репетировал беззаботную улыбку, которую продемонстрирует Хёнджину, чтобы попытаться убедить его, что с ним все в порядке и ему просто нужно умыться и немного отдохнуть. Едва не потерявшись в огромном жилом комплексе, он нашел нужный дом, прошмыгнул внутрь за соседями, кутаясь в капюшон толстовки, и вышел из лифта на семнадцатом этаже. Постоял пару минут под дверью, рукавом пытаясь стереть кровь с лица, еще пару раз отрепетировал улыбку и нажал на кнопку звонка. Изнутри послышалась довольно противная трель, но больше ничего не происходило. Феликс снова позвонил, и снова никто ему не открыл. Не привыкший сдаваться, он нажал на кнопку в третий раз и давил долго. В голову даже не пришел такой вариант, что Хёнджина могло не быть дома. Но реакции Феликс все же добился. Из глубины квартиры донесся голос, принадлежавший, правда, совсем не Хёнджину. — Да иду я! Через секунду дверь распахнулась, и перед Феликсом появился взъерошенный, как воробей, темноволосый парень с крайне озадаченным лицом. Не один он тут был сконфужен. Феликсу сразу захотелось развернуться и мгновенно уйти, потому что он либо ошибся, либо Хёнджин живет с парнем, и Феликс пока не мог думать о том, что этот парень мог быть просто другом. — Кто там? — Раздался вдруг знакомый голос, остановивший Феликса от неминуемого побега. Темноволосый парень отмер и повернулся, задумчиво морщась. — Какой-то побитый мальчик, — произнес он и резко вернул все свое внимание Феликсу, вытаращив глаза, — Феликс, да? — Он словно… узнал? В следующую секунду в дверном проеме появился Хёнджин, отпихнув темноволосого парня плечом. На лице отчетливо читался шок и тихий ужас, но соображал он шустро и сразу втянул Феликса в квартиру, схватив за рукав, и захлопнул за ним дверь. Его протащили через всю небольшую квартиру, завели в комнату и усадили на кровать. — Крис, можешь аптечку принести? И мокрое полотенце? — Крикнул Хёнджин в коридор. Тот парень, Крис, оперативно прибежал с небольшим чемоданом и полотенцем и скрылся, оставив их вдвоем. — Раздевайся, — снова звучал голос Хёнджина, сухой и строгий. Феликс послушно встал с кровати, сбросил с себя куртку прямо на пол, расстегнул и снял толстовку и, оставшись в футболке, сел обратно, чинно сложив ладони со сбитыми костяшками на коленях. Хёнджин на него не смотрел, перебирал аптечку, доставая бинты, антисептик и еще какие-то тюбики. Это вполне могло оказаться галлюцинацией, но руки у него заметно дрожали, а движения были дергаными. Наконец он повернулся, сел на корточки у ног Феликса, но не потянулся с ватой к его лицу, а просто смотрел снизу вверх, не моргая, и нервно кусал нижнюю губу. Феликс был безнадежен: даже будучи избитым и перепачканным в грязи и крови, он хотел не медицинской помощи — он хотел Хёнджина. Уткнуться в него, обнять, сорвать с губ этот их пресловутый первый поцелуй, которому Хёнджин не позволял случиться в пределах школы. Он начал с рук Феликса и смоченным водой полотенцем стал стирать с ладоней грязь бережными движениями. Феликс чувствовал себя совсем маленьким и жалким, ему как никогда хотелось расплакаться из-за своей ничтожности. Он поймал себя на том, что забыл продемонстрировать Хёнджину отрепетированную улыбку. Ровно в тот момент, когда Феликс решил предпринять попытку убедительно улыбнуться, Хёнджин вскинул голову, смерил суровым взглядом и помотал головой. — Не надо. — Что? — Вот этого всего. Не нужно, — он опустил голову, отложил полотенце и взял уже кусок ваты, пропитанный спиртом, которым принялся обрабатывать сами ссадины, — если тебе больно, плохо, если ты устал, злишься, боишься, — да что угодно — ты не обязан улыбаться, Феликс. Это ненормальная реакция на стресс. Защитная, я понимаю, но ненормальная. Так никто никогда не узнает, что тебе плохо, и никто не сможет тебе помочь. — Не знаю, о чем ты, — пробасил Феликс и, хоть и шмыгнул носом, усердно продолжил делать вид, что не в курсе происходящего. Ему бы хотелось сказать, что в том и суть. Никто не знает, какая гадость на душе, никто не лезет со своими советами и помощью. И никакая помощь ему не нужна. Однако за этим он и приполз к Хёнджину, как побитый щенок. Ну, это был один из пунктов программы уж точно. Но просто к Хёнджину хотелось сильнее. — Знаешь, — начал Хёнджин, когда обмотал бинтами костяшки Феликса и сел уже на кровать, — повернись ко мне, — в руках у него снова было мокрое полотенце, которым он стирал с лица Феликса сохнущую кровь и грязь, — ни я, ни Крис никогда не были жертвами буллинга. Нас почему-то любили всегда, — Феликс на этом моменте не сдержал едкий смешок и получил спиртовой ваткой прямо в уголок губ, — но у нас была одноклассница, которую травили все, кому было не лень. Она была полной и не очень хорошо училась, и ты знаешь, что большего этим зверям и не надо. Ее не избивали, как тебя, но изводили морально, издевались куда хлеще, и в выпускном классе она просто не вернулась после летних каникул. Мы думали, что сменила школу, а потом оказалось, что покончила с собой. Феликс понятия не имел, зачем ему это рассказывали. Он точно не собирался кончать с собой, но с радостью кончил бы вместе с Хёнджином — да простит его какой-нибудь бог за эти мысли во время серьезного разговора. — Я в порядке, — попытался возразить он. — Да я вижу, в каком ты порядке, — Хёнджин пару раз больно тыкнул ваткой в скулу и в рассеченную бровь и бросил ее в мусорную корзину под столом. — Просто я искренне не понимаю, за что можно прицепиться к тебе. Ты же… — не найдя слов, он протяжно вздохнул, — ладно, раздевайся и не смотри на меня так: мне нужно тебя осмотреть и решить, везти ли тебя в больницу. Феликс, до которого медленно доходила пикантность ситуации, вспыхнул. Хёнджин тем временем поднялся с кровати, снял с себя теплый домашний кардиган, повесил его на спинку стула и зачем-то закрыл дверь на замок. На нем осталась свободная серая футболка, совсем не скрывающая татуировки на левой руке, которых никогда не было видно до этого. Феликс, вдруг вспомнивший, что ему сказали, пытался стянуть с себя футболку, одновременно разглядывая цветные рисунки на бледной коже. Он не мог понять, что конкретно было изображено, но вместе смотрелось красиво и ярко. И максимально неожиданно. Что еще мог скрывать Хёнджин? Больше татуировок? Пирсинг? В самых неожиданных местах, например… Феликс сам не заметил, когда успел снять с себя и футболку, и джинсы, и остался перед Хёнджином в одних трусах. Провалиться под землю от стыда ему не давало только чувство собственного достоинства. Еще чего — перед Хёнджином отчаянно краснеть! Это он Хёнджина тут соблазнить пытался столько времени, а не наоборот. — Давай смотри быстро и решай, надо ли меня в больницу, — Феликс от отчаяния раскинул руки в стороны, выставил всего себя на обозрение и зажмурился. В голове было только: «Черт, хоть бы не встал!» Открыть глаза и вскрикнуть от боли заставил тычок в спину в районе почек. Феликс резко чертыхнулся, схватился за бок и повернулся. — Все не так плохо, как бывало, — усмехнулся Хёнджин, наклонившись, чтобы собрать с пола разбросанную Феликсом одежду, — я дам тебе, во что переодеться, и вызову такси. Настроение, только-только вернувшееся к отметке «потрясающее» стремительно рухнуло обратно вниз, вернулось желание расплакаться и самым жалким образом наматывать сопли на кулак. Хёнджин, получается, его сейчас выгонял? Потому что Феликс ему мешал проводить время с этим Крисом и наслаждаться жизнью? Боже, он сам себя проклинал за подобные идиотские мысли, но нервы из-за приближающихся экзаменов, постоянной подготовки и повторяющихся с завидной периодичностью драк были на пределе. — Хорошо, — промямлил Феликс и поджал губы, вновь чувствуя себя мелким, жалким и испытывая желание спрятаться. Ему в грудь прилетел комок из спортивных штанов, которые точно будут велики, и свитшота. Он поймал одежду и, шипя от боли, потер ребра: по ним, если что, тоже прилетало. Потом сразу же оделся, подвернул штанины и рукава, чтоб не болтались, и решительно сделал попытку: — Можно я останусь? — Совсем ни на что не надеясь. Одновременно с ним заговорил Хёнджин, уже успевший открыть дверь: — Если, конечно, ты не хочешь остаться. Феликс, сияя от счастья, энергично закивал. Хёнджин вытащил его на кухню ужинать — оказалось, он готовил в тот момент, когда побитый Феликс к нему заявился. Тот парень, Крис, оказался тем еще душкой, но, самое главное, просто другом Хёнджина, как было выяснено в процессе ужина. И он вел себя, как самый настоящий молодец, когда они плавно переместились в небольшую, но уютную гостиную, сгруппировались на маленьком диване и включили фильм, который Хёнджин давно хотел посмотреть. Крис не пялился странно на Феликса, не спрашивал, почему тот так сильно не хотел ехать домой, не интересовался у Хёнджина, почему он с такой легкостью позволил Феликсу остаться, и делал вид, что не замечает, как посреди фильма Феликсу вдруг резко захотелось прикорнуть на плече у его друга. Спать ему, конечно, не хотелось, зато воспользоваться ситуацией и оказаться к старшему ближе, чем когда-либо, — очень даже. Когда фильм закончился, Крис первым ушел в свою комнату, а Феликс, завязав разговор ни о чем и обо всем, увязался за Хёнджином, хотя тот предлагал ему остаться на диване. О каком диване, черт возьми, могла идти речь, когда у него в первый и, возможно, последний раз появилась возможность провести ночь на кровати Хёнджина? Вот прямо на его подушке, под его одеялом, дыша его запахом. Правда, без самого Хёнджина, который вдруг расстелил себе на полу матрас, положил маленькую диванную подушку и улегся под куцым покрывалом, предварительно снова завернувшись в свой теплый кардиган. Феликсу, по счастливой случайности занявшему узкую кровать, стало стыдно, что он так нагло напросился в гости и занял хозяйское ложе, несмотря на то, что ему его предложили. Он перевернулся на здоровый бок, подложил под голову руку и уставился на Хёнджина. Комнату освещала только тусклая настольная лампа и экран телефона, в который старший смотрел. — Ты написал родителям, что сегодня не придешь? — Хёнджин, в какой-то момент тоже улегшийся на боку, отложил телефон и теперь смотрел в ответ. — Ага, — отозвался Феликс неохотно и вздохнул. Даже не соврал, — сказал, что переночую у Чонина, и Чонина в случае чего попросил поддержать мою благородную ложь. Но я не знаю, зачем вообще должен оправдываться: я уже несколько месяцев совершеннолетний. Делаю, что хочу, — он совсем не акцентировал слово «совершеннолетний». Если Хёнджину вдруг и послышалось что-то такое, то ему наверняка показалось. Феликс, естественно, не вкладывал никаких намеков в это обычное слово. Он вообще лег на спину, сложил руки на груди и уставился в потолок, чтоб на Хёнджина больше не смотреть. Сбоку послышалась возня, свет вдруг погас, и в комнате стало темно настолько, что Феликсу показалось сперва, будто он ослеп. По неясной ему причине он начинал нервничать и теребил повязки на руках, которые в итоге просто с себя содрал, разобрав бинт по ниточкам. Они с Хёнджином в комнате были одни. В кромешной темноте. Хёнджин не выгонял его, заботился о нем, как Феликс и попросил тогда в шутку — или не совсем в шутку. Они уютно провели вечер, вкусно поели, много разговаривали и украдкой — или не совсем украдкой — друг друга касались. Феликс должен быть доволен, но ему оказалось категорически мало. Это ведь такой отличный шанс переступить через черту, которую Хёнджин прочертил в их отношениях, не сказав при этом ни слова, но именно это Феликс сделать и боялся. В школе Хёнджин всегда отшивал его так же мягко, как Феликс отшил Йеджи. Они никогда не говорили ни о его поползновениях, ни о замедленных реакциях Хёнджина, когда Феликс лез к нему обниматься и обнимал слишком долго, когда его загребущие ладони касались Хёнджина там, где не просили. Но какова будет его реакция дома, когда они в комнате одни? Феликс, терзаемый сотнями вопросов, слишком громко выдохнул, перевернулся обратно на бок — кровать как-то неожиданно скрипнула. — Не можешь уснуть? — Мгновенно раздался мягкий тихий голос старшего. Феликсу хотелось сползти на пол хотя бы для того, чтобы ему этим голосом прям на ушко говорили. О большем он мечтал, но пока не просил. Но в ответ он просто промычал что-то нечленораздельное. — Что-то болит? — Хёнджин закопошился на своем тонком матрасе, так что Феликс поспешил его разуверить: — Все нормально, хён, — мир стал забывать, что для Феликса Хёнджин — панацея от всех болезней и боли. Его следует запатентовать. — Я просто… думаю. — Расскажешь о чем? Феликс чуть было не ляпнул правду, что все его мысли уже черт знает сколько времени крутились только вокруг одного конкретного молодого человека. — О том, что через неделю экзамены. И я скоро закончу школу. Наконец-то, — и вновь он совсем не намекал этому великовозрастному дураку ни на что. Кстати, о великовозрастных дураках. Феликс понятия не имел, сколько ему конкретно лет. — Хён, — он неловко прокашлялся, — у меня странный вопрос. — Не думаю, что он будет страннее, чем твое появление на пороге моей квартиры. Валяй. — Сколько тебе лет? С пола послышалось сдавленное хихиканье, возня, и комнату снова осветило, как и недовольную мину Феликса, как и ржущего Хёнджина. — То есть ты знаешь обо мне все, даже мой адрес выяснил, но не знаешь, сколько мне лет? — Да я твой адрес вообще случайно узнал! Девчонка одна из моего класса — я не буду называть имен — попросила свою мать, которая работает в нашей школе, подглядеть адрес в твоем личном деле. Не поверишь, но она продавала твой адрес армии твоих фанаток, а я случайно его купил! — Феликса за язык тянуть было не надо. — Вот прямо случайно мы с ней встретились после школы, мои деньги случайно попали в ее карман, а ко мне в руки — бумажка с твоим адресом, — продолжил он копать себе могилу и нисколько не стеснялся. Кто-то из них двоих должен быть решительным! — Но я не собирался к тебе приходить, пока… меня возле школы не подкараулили сегодня. Они синхронно замолчали, и Феликс старался не смотреть на это сожалеющее, обеспокоенное лицо Хёнджина. Потому что не нужно его жалеть. У него все в порядке или будет так через неделю. — Мне двадцать четыре, — на этих словах свет вновь погас. — Спокойной ночи, Феликс. Постарайся хорошенько выспаться. Как бы не так. Феликс, как бы ни хотел спать, не мог позволить себе отрубиться, пока в метре от него сопел Хёнджин под этим своим тонким покрывалом-одеялом. Шанс реально был один, предоставленный только благодаря этим четырем отморозкам, портящим Феликсу жизнь последние три года. Встреть он их сейчас, расцеловал бы во все жирные щеки за такую возможность. Поэтому спать было нельзя. Когда дыхание Хёнджина выровнялось и стало более глубоким, Феликс тихонько сполз с кровати, совершил набег на кухню за водой и в ванную, где освежил дыхание и немного пошумел душем. Все прошло практически гладко, не считая вышедшего на шум Криса. Застал он Феликса в очень интересной ситуации: тот, держа в руках одежду, в одних трусах на цыпочках крался по квартире и воровато оглядывался. Ничего не сказав, Крис пару секунд поморгал в сторону Феликса, выключил свет в коридоре и ушел обратно к себе. Вернувшись в комнату, Феликс тихо закрыл дверь, запер ее на замок, сбросил одежду на кровать и бесцеремонно забрался к хёну под покрывало. Потому что считал, что от жизни брать нужно все, раз живем один раз. Но стоило ему прижаться мокрым телом к Хёнджиновой спине, все в корне поменялось: он оказался перевернут, распластан на матрасе с руками, задранными над головой и удерживаемыми Хёнджином. В темноте было не видно, но видок у него наверняка был рассерженный. — На кровати тебе не спалось? — Спросил он строго и тут же отпустил руки Феликса, сообразив, что слишком бурно среагировал. Это было… слишком. У Феликса сердце из груди было готово вырваться, вдохнуть не получалось, а в паху стало слишком жарко. Если Хёнджин всегда вот такой властный, грозный, то… все. Феликс просто все. Его можно выносить ногами вперед — не оживет. Ответить ему в любом случае было нечего, но и вставать он не собирался, как и пускать Хёнджина на кровать. Феликс был отчаянным малым, сдаваться не привык, да и ситуация требовала мер отчаянных. Он нащупал в темноте руку Хёнджина, обхватил запястье обеими ладонями и потянул его вниз — тот совсем не сопротивлялся и вскоре лег на бок рядом. Феликс повернулся к нему и порадовался немного темноте: никто не видел его взволнованного взгляда. — Ты не мог бы хотя бы одеться? — Строгим голосом резало по ушам, и благодаря ему в сотый раз за вечер вернулось желание всплакнуть над своей горестной судьбой. Нет, буквально. Вот прямо рыдать Феликс не собирался: не в его стиле, но носом трагично хмыкнул. — Ты замерзнешь, чудовище, — смягчился Хёнджин, но личная драма Феликса не утихала. — Пойдем на кровать, — предложил он тихо и скромно, снова нашел где-то в темноте ладонь Хёнджина и сжал в своих, — и ты меня согреешь. Понимал ли Хёнджин, когда аккуратно вынимал свою руку из непрочного захвата, как сильно это ударит по Феликсу? Тот сам не знал, но исчезновение долгожданного тепла чужой ладони оказалось болезненнее, чем он мог подумать. Это как будто последняя капля была. Хёнджин снова от него ускользал, как делал это раз за разом до этого. Ничего нового, но в интимной темноте комнаты, когда в душе забрезжила крохотная капля надежды, было в миллион раз обиднее. Остатками здравого смысла Феликс понимал, что сейчас бы ему лучше и правда уйти на кровать. Он даже поднялся, чтобы переместиться, собрал, так сказать, остатки собственного достоинства, и его резко дернули обратно на матрас. Феликс неловко плюхнулся на задницу — сзади тут же прижалось теплое, пушистое и мягкое. Вокруг плеч обернулись руки, крепко обняли, кожу на задней стороне шеи согревало горячим дыханием. — Хён, — произнес он сдавленно, затравленно как-то. Контраст был слишком велик: его то отталкивали, то снова притягивали назад и держали, не говоря ни слова. Хёнджин и сейчас не отзывался даже на его второе: — Хён! Только после третьего соизволил выдохнуть: — Помолчи, а? Давай просто посидим вот так. Феликс умудрился вывернуться из объятий, оттолкнуть и обвиняюще уставиться. Только через секунду сообразил, что Хёнджин не видел ни черта. — Хён, послушай меня. Я не прошу тебя ни о чем. Не прошу тебя связать меня и… Сам понимаешь. Не прошу даже поцеловать, потому что знаю, что ты этого не сделаешь. Просто позволь мне полежать с тобой, а с утра я уеду, и ты можешь продолжать делать вид, что между нами вообще ничего не происходит! Сказать Хёнджину оказалось нечего, зато его учащенное тяжелое дыхание говорило Феликсу о многом. О той немой внутренней борьбе, которая в нем происходила на протяжении нескольких месяцев, например. Феликс подполз ближе, сел на пятки и нащупал ладонь Хёнджина в темноте. Сжал крепко с намеком, что больше не отпустит. Он собирался сказать что-то еще, но мысли из головы резко выбило. — Я увольняюсь, — выдохнул Хёнджин, а поверх ладоней Феликса легла вторая большая ладонь. В темноте лихорадочно блеснули глаза. — Что? — Феликс вот вообще не понял, при чем здесь это. — Я увольняюсь. Еще неделя, и я официально больше не работаю в твоей школе. Хотел сказать об этом позже, но ты меня довел… Вообще-то, — после небольшой паузы добавил он, оживившись, — я хотел уволиться уже через месяц работы. Платят мало, Крису меня приходится содержать и кормить. А потом ко мне попал один парень, который сейчас сидит практически голый и нагло заявляет, что он ничего от меня не требует, и, видимо, это моя проблема, что мне приходится сдерживаться, чтобы не трахнуть школьника, — конец фразы Хёнджин протараторил на одном дыхании, глотая половину звуков и окончаний. То было самое большое количество слов, сказанное им Феликсу за последнее время. Откровенных слов, искренних, несдержанных. От властных ноток, проскальзывающих в голосе, Феликсу стало жарко, а он ведь реально почти голый перед Хёнджином. И это «трахнуть школьника». Его не смутило первое, зато второе вызвало целый шквал негодования. — Технически я буду школьником еще целую неделю… Не знаю, что у тебя за принципы, но, допустим, ты имеешь на них право. Хотя нет, не имеешь. Школьник уже два месяца совершеннолетний. Его и в секс-шопы пускают, и вообще, но ладно… Неделя! Семь дней, хён. Они ведь не имеют значения! И я все еще просто прошу обнять меня, а не, — Феликс смущенно прочистил горло, — трахать. У него натурально закружилась голова. Они с Хёнджином никогда не уходили дальше нейтральных разговоров, Хёнджин почти не допускал лишних касаний, не позволял себе ничего — со стороны казалось, что Феликс один изнемогал и страдал. А теперь столько откровений за раз, и это… Боже, нет, он даже вслух отказывался повторять это слово во второй раз, думая о Хёнджине при этом. Внезапно включился свет, причем во всей комнате. Феликс не понял, как это произошло, но Хёнджин стоял возле выключателя и смотрел с лицом, на котором четко читалось: «Ты серьезно сейчас?» Феликс отчетливо видел в этом взгляде исподлобья: «Ты думаешь, если обниму, то остановлюсь на этом? Глупый». Как будто мысли читал. На Хёнджине уже не было кардигана, яркие татуировки на руке приковывали взгляд, а осмелевшему Феликсу вдруг очень захотелось потрогать. Заговорили они одновременно: — У тебя есть еще тату? Или пирсинг? — Одевайся, я жду. Тоны голосов разительно отличались: игривый, любопытный — Феликса. У Хёнджина — строгий и суровый. Феликсу пришлось повиноваться, залезть обратно в одежду, потому что что-то подсказывало, что Хёнджин не будет с ним разговаривать, пока он полуголый. Он оказался прав. — Тату на спине и на бедре. Пара дырок в ушах, но я ничего в них не ношу. И, — Хёнджин замялся, отвел взгляд и внезапно щелкнул выключателем, вырубая свет, — еще кое-где. Покажу, когда посчитаю нужным. А теперь ты идешь спать, чудовище, и я иду с тобой. Он подкрался к Феликсу со спины, толкнул его в сторону кровати и невозмутимо лег рядом. — Предупреждаю: мы просто спим и сохраняем рамки приличия, не трогаем друг друга в неположенных местах и… ты понял. Потерпи немного, Феликс. Когда его просили так, он был готов потерпеть хоть месяц или год. Нет, точно не год и не месяц, но неделю выдержит. Феликсу хотелось порекомендовать этому глупому хёну научиться пользоваться словами или хотя бы намеками, а не просто отталкивать, но глупый хён обнял его за талию, уткнулся носом в шею и безмятежно вскоре заснул, как будто бешеный ритм сердца Феликса, который слышали, наверное, даже в соседней квартире, совсем ему не мешал.