Little Mister Sunshine

Хёнджин в итоге оказался самым бесчестным человеком на коротком веку Феликса, настоящим обманщиком, каких только поискать! В день, когда Феликс вышел из школы, окончательно расправившись с экзаменами, Хёнджин, лично просивший потерпеть неделю, вдруг решил, что технически Феликс — все еще школьник. После экзаменов и каникул у него продолжились занятия в школе, и, пускай технически все это было формальностью и блажью, Хёнджина это беспокоило по многим причинам. Во-первых, его больше не будет в школе, чтобы помочь Феликсу — в этом Феликс проблемы не видел. Как-то же он выживал до его появления. Во-вторых: — Тебе нужно сфокусироваться на поступлении, а не на мне, Феликс. Мы вернемся к этому разговору позже. Однако небольшой подарок Феликс все же получил — поцелуй в щеку, причем пришлось выбирать: целует он или целуют его (он выбрал второе). Когда стали известны результаты экзаменов и оказалось, что справился он неплохо, Хёнджин в качестве награды показал все свои татуировки: цветные рисунки на спине, где с трудом можно было понять, что изображено, но смотрелось вместе гармонично, и узор на бедре. Когда Феликс позвонил ему с радостной новостью, что поступил, Хёнджин пооткровенничал еще немного и в качестве приза за старание и терпение позволил увидеть… пирсинг. Небольшую штангу в левом соске. — На спор с подругой пробили. Она утверждала, что это адски больно, а я, забыв, что у всех разная чувствительность, был уверен, что ерунда. В итоге она выдержала достойно, а я чуть не разрыдался от боли. Про существование анестезии этот недоделанный врач, видимо, забыл, но Феликсу это было неважно. Его взгляд намертво был прикован к раздетому по пояс Хёнджину. Он просто не мог насмотреться на все это великолепие: светлую кожу, очерченные мышцы живота и груди и… пирсинг, который жутко хотелось потрогать. Желательно, ртом. Потому что, как Феликс понял, Хёнджин тут был очень чувствительным. Впрочем, потрогать ему не дали, тело спрятали под футболкой, и на этом кайф закончился. Протянул Хёнджин аж до февраля, отвлекая Феликса ненавязчивыми демонстрациями неожиданных сторон своего тела, поцелуями в щеку и прогулками по замерзшим лужам. Он как будто не понимал, что делал только хуже, и Феликс не сгорал бы от нетерпения так сильно, если бы Хёнджин сделал хоть что-то. А так все мысли были только о Хёнджине. Никакой надежды на то, что после официального выпуска Хёнджин расщедрится хотя бы на поцелуй, не было. На выпускной Феликс шел мрачнее тучи, просто забрал аттестат и точно не собирался ни идти отмечать выпуск с родителями, ни собираться со своими одноклассниками. Ему хотелось запереться дома и в одиночестве дуться на Хёнджина. Из головы как-то незаметно вылетел этот идиотский совет улыбаться в самых сложных ситуациях. Если он был рассержен и обижен на обманщика Хёнджина, то не собирался больше притворяться, что все в порядке. План слегка изменился, когда Феликс торжественно покидал школу в последний раз. Не глядя вперед, он смачно вписался носом в чью-то грудь, поднял обозленный взгляд и чуть не умер от разрыва сердца на месте. Первым, что бросилось в глаза, были волосы, привычно собранные в хвостик на затылке. С разницей лишь в том, что они были нежно розовыми. Феликс обомлел. Потом внимание привлекли два кольца в правом ухе, а в самую последнюю очередь — губы. Самые любимые губы Феликса в этом мире, растянутые в ехидную усмешку. Проблема была лишь в том, что на нижней сбоку красовалось тонкое колечко, и смотрелось это слишком сюрреалистично. — Тебя в таком виде ни в какую больницу работать не возьмут, — выдал Феликс первое, что в голову пришло, и продолжил во все глаза разглядывать старшего, забывая моргать. — Знаю, — усмехнулся Хёнджин, — поэтому я забрал документы из университета, — беззаботно заявил он и, не потрудившись объяснить ничего, за запястье потащил Феликса в сторону ближайшего кафе или ресторана. — Зачем? Почему? Чем ты теперь собираешься заниматься? — Вопросы оставались без ответа. Хёнджин усадил его за стол в кафе, заказал кофе себе и мороженое Феликсу, как будто тот все еще был ребенком в его глазах. Знал бы Феликс, чему его хён так улыбался, то тоже улыбнулся бы, может, а просто так уже не хотелось. Хёнджин лично заставлял его забыть про эту дурацкую привычку, просил говорить, если было плохо, успокаивал, когда Феликс злился или обижался. Заместительная терапия сработала на ура, поэтому он, хуманизированная мрачная тучка, ковырялся в своем мороженом и совсем не улыбался. Ждал, какую ерунду Хёнджин придумает в этот раз, чтобы не переступать пресловутую черту в их отношениях. Черт, да Феликсу уже можно было давать медаль за терпение и выдержку: кто еще ждал первого поцелуя столько времени? Это если забыть обо всем остальном, во что поцелуй может перетечь… — Так что ты будешь делать? — Снова спросил Феликс чуть охрипшим после холодного мороженого голосом. — Если ты про сейчас, то собираюсь провести с тобой весь день, если ты про мою жизнь в целом, то найду себе другое занятие. Я много чем увлекался, это не будет проблемой. Феликс притворился, что ему безумно интересно, чем Хёнджин там увлекался в своей шальной юности, и многозначительно закивал, а на деле спросил: — И… где ты собираешься проводить со мной весь день? И самое главное — как? — Было сказано совсем без намеков, а если Хёнджину показалось, что голос у него стал еще ниже и зазвучал с придыханием, то это точно была галлюцинация. Хёнджин поспешил его разочаровать: выложил на стол телефон с открытым приложением карт, где была отмечена какая-то локация, и достал из рюкзака пустые листы бумаги. Потом рядом положил флешку с неизвестным содержимым и лучезарно улыбнулся. — Начнем с того, что сходим в полицейский участок — ты можешь видеть его на карте — и напишем заявление на Ким Донхэ, Пак Сонёна, Кан Минхёка и Мун Джихёна. Побои снять уже не получится, но так вышло, что на ту подворотню, где тебя избили, выходили камеры наблюдения банка. Я уже давно забрал записи и просто ждал, когда ты закончишь эту чертову школу, чтобы мы могли без зазрения и страха совести пойти подпортить кровь этим четверым. Феликс немного забыл, как говорить слова. Мог только хлопать ресницами и пытаться не сдохнуть под тоннами разочарования, свалившегося на плечи. — Толку, возможно, не будет, потому что времени прошло много, но мы попытаемся, правильно? В участке на них посмотрели, как на двух идиотов. Хёнджин своим неформальным видом вообще не вызывал доверия у взрослых людей, а Феликс создавал впечатление, будто его сюда насильно притащили, неохотно отвечал на вопросы и не торопился ничего рассказывать. Он хотел оставить всю ситуацию в прошлом, забыть, как страшный сон, а теперь что его впереди ждало? Суд? Угрозы от богатеньких родителей? Немного вселяли уверенность только слова офицера, что принимал у них заявление. — Доказательство у вас, конечно, весомое. Лица отлично видно, как и то, кто первым начал драку. Только чего ж вы тянули столько времени? Феликс неуверенно покосился на Хёнджина, и тот пихнул его в плечо с намеком, мол, говори давай. — Да я боялся просто, — отозвался он робко и шмыгнул носом. Плакать от своей ничтожности не хотелось — просто насморк вдруг какой-то привязался. В участке они провели пару часов, а после Хёнджин ненавязчиво заболтал Феликса и привел его к себе домой. Точнее это он думал, наверное, что получилось у него все так ловко и хорошо, когда Феликс же изначально не планировал идти к себе, не получив хотя бы первый поцелуй. Криса дома не было, что позволило крохотным искрам надежды поселиться в душе Феликса. Стоило им пройти вглубь квартиры, разговоры вдруг перестали клеиться. Хёнджин заметался, чем-то смущенный, предлагал то остаться в гостиной на диване и посмотреть что-нибудь, то на кухне — поесть. Феликс, сохраняя невозмутимость, шел сразу в спальню и отрицательно мотал головой на каждое неразумное предложение: есть не хотел, смотреть очередной фильм, смысл которого из-за Хёнджина не уловит, — тоже. Он все еще совсем ни на что не хотел намекнуть, когда сел на край кровати и уставился на Хёнджина снизу вверх преданным взглядом, взволнованно кусая щеку изнутри. — Спасибо, что сходил со мной, — голос Феликса не слушался, чуть осип, а мысли внезапно закрутились вокруг того, насколько красивым Хёнджин был, особенно с этими розовыми волосами и пирсингом на полных губах. — Точнее, за то что затащил меня туда, потому что сам бы я никогда… Прокол. Он новый? — Он честно пытался отвлечься, но внимание неизбежно возвращалось к губам старшего. — Да, — Хёнджин коснулся пальцами кольца в губе и слегка улыбнулся. Феликс от его улыбки помрачнел и скуксился, — на днях проколол. Еще немного болит. Он резко дернул головой, отвернулся и уставился в стену напротив — глаза б этого вероломного предателя не видели. Пирсинг Хёнджину, безусловно, шел, но… — И как теперь с тобой целоваться, если он у тебя болит?! — Феликс экспрессивно всплеснул руками, повернувшись обратно к Хёнджину. — Спасибо, что не язык проколол! Нет, я не понимаю, более неподходящего времени не нашлось? — Он забрался на кровать с ногами и обвиняюще тыкал Хёнджина в грудь, до глубины души оскорбленный его поведением. Вроде «взрослый» из них двоих именно Хёнджин, но до чего же недогадливый… Или вдруг он вообще с Феликсом целоваться не хочет? Придавленный этой удручающей мыслью, он резко плюхнулся на пятки и нерешительно посмотрел на хёна. Ответом ему была сначала секундная пауза, короткое покашливание и высунутый язык. С пирсингом. Феликс тяжело сглотнул ком в горле, а через мгновение демонстрация прокола прекратилась, и Хёнджин поджал губы. — Его я проколол пару месяцев назад, просто тебе старался не показывать. Феликс промычал что-то невнятное в ответ, опустил взгляд куда-то на руки Хёнджина. Ему вдруг стало обидно, что Хёнджин так до конца ему и не открылся, постоянно из шкафов вылезали скелеты, а эта обида переросла в обиду на то, что Хёнджин до сих пор не подпускал его к себе. С другой же стороны, адекватно обижаться на него у Феликса не получалось: у него выходило только думать о том, как потрясно, наверное, целоваться с человеком с пирсингом, и о том, как, должно быть, хорошо просто целоваться с Хёнджином. В этот же момент вернулась обида: Хёнджин, как мог, оттягивал их поцелуй, хотя точно хотел его. У Феликса не было иллюзий по этому поводу. — Хён, — решив самостоятельно брать этого глупого быка за рога, Феликс поднял взгляд, на четвереньках подполз по кровати поближе к Хёнджину и сел снова на пятки прямо напротив него, — тебя не смущает, что ты не ответил на вопрос? Про поцелуи. Хёнджин, которого ничего не смущало, меланхолично пожал плечами, неопределенно повел рукой в воздухе, выглядя при этом так, будто реально не собирался делать вообще ничего. Даже после всех его «завтраков», после официального выпуска. Феликс помедлил секунду, показательно хрустнул пальцами, размял ладони, будто собирался драться, и бросился вперед с тихим рыком, как мелкий дикий кот. Схватил Хёнджина за ворот толстовки, потянул на себя и вместе с ним рухнул на спину. Вмиг стало тяжело дышать, сделалось жарко из-за навалившегося сверху Хёнджина. Решимости чуть убавилось: по плану Феликса они должны уже были страстно целоваться и кататься по кровати, а в реальности Хёнджин оперся на локоть и попытался подняться. Феликс дернул его за руку обратно. — Что конкретно останавливает тебя сейчас? — Выдохнул он обозленно прямо напротив губ Хёнджина. — Уже не школьник, но еще недостаточно студент? Недостаточно совершеннолетний? Подождем, когда мне стукнет двадцать один? И это Феликс тактично молчал про возраст согласия, которого достиг уже давно, все еще допускал, что Хёнджин имел право на своих тараканов. Вдруг у него был неудачный опыт со школьником, который его потом, допустим, шантажировал — он не знал и послушно ждал. — Нет, мне просто нравится смотреть, как ты изводишься, — ухмыльнулся Хёнджин. — Такой нетерпеливый. — Вот как значит, — Феликс в одно мгновенье сник, отпустил чужую руку и отвел взгляд, чтобы на этого вероломного хёна не смотреть. Ну, подумаешь, издеваются над ним тут. И не такое бывало. Спасибо на том, что хоть не бьют. И все-таки неприятно… Он сам толкнул Хёнджина в грудь, заставляя его подняться, следом сел на кровати и чинно поправил одежду, пытаясь сохранить остатки чувства собственного достоинства. Какой-то мелкий демон внутри нашептывал: «Улыбнись, Феликс! Пускай этот заносчивый хён ни за что не догадается, что ты обиделся!» Но Феликс не улыбался — поникшим взглядом смотрел в одну точку на противоположной стене, мял пальцами ткань брюк и просто тихо сидел. Внутри все клокотало одновременно от злости на Хёнджина и желания завалить Хёнджина обратно на кровать и потребовать свой заслуженный поцелуй силой. Феликс видел ведь и точно знал, что Хёнджин хотел того же, но никак не мог придумать причину, почему он не делал ровным счетом ничего. На плечо вдруг опустилось что-то тяжелое. Не нужно было поворачиваться, чтобы понять что именно — кроме свежевыкрашенной в розовый головы хёна не о чем было и подумать. — Я просто пошутил, чудовище, — произнес Хёнджин и сразу вздохнул. — Давай лучше отдохнем? Или вон… — он похлопал себя по карману джинсов в поисках телефона, — поищем мне работу, а то я на шее Криса долго не протяну. — Выдай мне полотенце и пижаму, я схожу в душ и подумаю над твоим предложением, — после пары секунд раздумий заключил Феликс только для того, чтобы снова быть разочарованным в миллионный раз за вечер. — Ты не останешься на ночь, — был удар прямо в самое сердце. Ему даже спрашивать не захотелось, почему именно снова последовал отказ. Феликс, поджав губы, кивнул и поднялся с кровати. Мысленно пытался себя убедить, что не сегодня, так завтра Хёнджин перестанет его отталкивать. Должен же этот день когда-нибудь наступить. Однажды Хёнджин посчитает его достаточно взрослым, чтобы… да хоть для чего-нибудь. — Тогда мне стоило сразу домой поехать, — прозвучало совсем не так, как Феликс надеялся, а максимально обиженно. — Мелкий, да я не гоню тебя никуда, — экспрессивно взмахнув руками, Хёнджин схватил Феликса за запястье и силой усадил обратно на кровать. Потом заставил повернуться, взял его лицо в ладони — тут Феликс и замер, снова глубоко в душе ожидая поцелуя. — Посиди со мной, а потом я отправлю тебя домой. — Он открыл было рот, чтобы возмутиться, но на губы тут же лег палец Хёнджина. — Чтобы ты мог отпраздновать выпуск с родителями. И не спорь со мной. Это важно, Феликс. Феликс снова захотел повозмущаться и объяснить Хёнджину всю суть его отношений с родителями или их отсутствие, но заметил в его взгляде нечто безумно трогательное, взволнованное, уязвимое. Это было что-то личное. Феликс, шмыгнув носом, мягко отстранил руки Хёнджина от своего лица и сжал одну в ладонях. — Расскажи мне. Хёнджин часто заморгал и чуть подался назад с видом «я понятия не имею, о чем ты говоришь», но Феликс ведь был профессионалом подобного вида и сразу его раскусил. — О своей семье, хён, — вздохнул он и за руку рванул ускользающего Хёнджина обратно к себе. Хёнджин сначала пару секунд кусал губы, — Феликс залип без возможности разлипнуть, — прикусил кольцо в нижней губе и сразу же охнул от боли. — Посмотри на меня. Что ты видишь? — Он окинул себя взглядом и с вызовом приподнял брови. Феликс видел только самого красивого (и не только внешне) человека в своей жизни. Самого заботливого. Возможно, единственного человека, которому было до него дело, кроме его друзей. Феликс видел только свое личное солнце, которое теперь светило теплым розовым цветом из-за волшебного цвета волос, но сказать об этом он почему-то не смог: ком в горле встал. — Посмотри на мои татуировки, пирсинг, цвет волос. Обрати внимание на человека, с которым я сижу и которого держу за руки. Возможно, Феликс начинал понимать, в каком направлении Хёнджин вел, и ему резко стало тошно и противно с самого себя. Можно было и догадаться. — Я не вписываюсь в представления своих родителей о том, каким должен быть их сын. Мы без перерыва ссорились с тех пор, как я набил первую тату, а окончательно меня мягко попросили из дома, когда я сказал, что мне нравятся парни. Это было пять лет назад. Именно тогда я в последний раз разговаривал со своими родителями. Понимаешь, почему я говорю, что это важно, чтобы ты дал шанс своим? Внутри все смешалось: хотелось и обнять Хёнджина, поддержать его, позволить поплакать на своем плече, если возникнет необходимость, но одновременно Феликс был бы не против в довольно грубой манере объяснить ему, почему их жизненные ситуации отличаются. Это же очевидно. — Хён, этим людям буквально было плевать, что я приходил домой избитый, с кучей синяков, разбитым носом. Отец, когда видел меня, укоризненно качал головой и бормотал что-то про возраст. Даже не пытался уточнить, а сам ли я ввязываюсь в драки или меня все-таки избивают! Это ты собирал доказательства и готовился отвести меня в участок, а не они! Уверен, даже сейчас они даже вскользь не вспомнят про мое существование: у нас дома еще одно важное событие — выпуск из универа моей старшей сестры. Вот это они наверняка отпразднуют, а я… Я у них так, для фона! — К концу Феликс сорвался на крик, а потом вдруг замолчал и опустил плечи, загнанно дыша. Несколько лет убеждений самого себя в том, что родителям было не наплевать на него, канули в лету. Хёнджин, казалось, ждал продолжения, встревоженно рассматривая его лицо, а Феликсу было больше нечего добавить. Он стеклянным взглядом смотрел мимо старшего и прокручивал в голове те моменты, когда приходил домой побитый и искал во взгляде отца хоть каплю сочувствия или беспокойства. И предсказуемо ничего не находил. — Знаешь, хён, — спустя минуту загробного молчания Феликс все же снова заговорил, — я не могу сказать, что на меня совсем забили. Они будут оплачивать учебу, вряд ли выгонят меня из дома, даже если я приведу тебя и скажу: «Ну, тут такое дело, это Хёнджин, мой парень», — он совсем не заметил того, как брови Хёнджина удивленно взметнулись вверх на этих словах, — просто им все равно. У нас никогда не было теплых отношений, как в нормальных семьях. Их любимый ребенок — это моя старшая сестра, а мы с мелкой… так. И знаешь что еще? — Феликс медленно поднялся с кровати, не позволяя в этот раз Хёнджину себя остановить. В голове словно что-то щелкнуло и замкнуло. — Я подумал, что мне и правда лучше сегодня будет уйти. Не к родителям, а к мелкой. Чтобы она не была одна. Я позвоню тебе завтра. Под молчание Хёнджина он заметался по комнате, второпях собирая свои немногочисленные пожитки, в сопровождении Хёнджина вышел в коридор, оделся и только собирался выйти, как Хёнджин резко дернул его на себя и обнял, вжимая голову в грудь. Сердце в момент ухнуло куда-то в пятки, зато желание наматывать сопли на кулак росло в геометрической прогрессии. Вероятно, его жизнь была бы куда лучше, если бы Хёнджин сам лез к нему обниматься вот так каждый день. Он все еще ничего не говорил, а Феликс не знал, что и добавить к уже сказанному и тоже молчал, прислушиваясь к тяжелому дыханию и умоляя себя не реветь из-за того, как хорошо ему было в объятиях старшего. Одно только не устраивало: он с трудом оторвался от груди Хёнджина, поднял голову и посмотрел снизу вверх. Хотелось бы ему сказать, что в этот трогательный момент, когда Хёнджин успокаивал его внутреннюю истерику, он думал о чем угодно кроме поцелуев, но то была бы наглая ложь. У Феликса был бзик: ему стоило только посмотреть на губы Хёнджина, и его снова замыкало. В одном его отец был прав: гормоны и правда шалили, а виноват в этом все еще был один молодой человек с розовыми волосами. Ни на что особо не надеясь, Феликс встал на носочки и максимально близко приблизил свое лицо к чужому. Вот еще миллиметр — и они точно поцелуются. Точнее, он наверняка успеет коснуться губ Хёнджина, прежде чем тот отстранится и выразит все свое негодование одним только взглядом, приговаривая, что еще не время, и не объясняя причин и следствий. Феликс на собственные размышления пожал плечами, подался чуть вперед и невесомо поцеловал Хёнджина в щеку. — До завтра, хён, — вздохнув, попрощался он и мгновенно развернулся к выходу. — Поговори с ними, чудовище, — прилетело уже в спину. Феликс сделал вид, что не услышал, не заметил, даже рукой не махнул, а просто забежал в лифт.

***

Поговорить все же пришлось. На следующее же утро телефон ему оборвали родители его бывших мучителей — Феликс трубку не брал, но интуитивно знал, что это они: больше звонить ему в такую рань было некому. Когда им не удалось дозвониться до виновника их проблем, они начали трезвонить уже его родителям. Самый неловкий разговор в жизни Феликса состоялся часов в восемь поутру после того, как заспанный отец ворвался в его комнату с телефоном в руке, на экране которого отсчитывались минуты звонка. — Ты не хочешь мне объяснить, почему мне с самого утра звонят адвокаты? Феликс, конечно, объяснил и все рассказал. Вот прямо все. Про то, как его всю старшую школу донимали несколько придурков, про то, как запирали его в туалете и не давали даже шанса отбиваться, даже если бы Феликс пытался. Разгорячившийся, он с укором отцу в лицо выплюнул, что никакая у него не фаза и он терпеть не может драки и насилие, а потом долго и экспрессивно обвинял обоих в равнодушии к собственному сыну. Выговориться — выговорился, а вот слушать их он не собирался и поспешно поднялся к себе в комнату восстанавливать моральные силы. — Теперь я сам разберусь со своими проблемами, — в заключение сухо бросил он перед уходом. «Сам» — это Феликс, конечно, погорячился, потому как у него все еще был Хёнджин, который в свою очередь потратил последние деньги на консультацию юриста. После нее же и выяснилось, что сами они даже вдвоем ситуацию не вывезут. На этой почве у них случился и первый серьезный конфликт: Феликс изо всех сил не хотел доводить дело до суда, ему даже такие конфликты претили, тошно было от одной мысли, что придется прокручивать все это дерьмо через себя в который раз. Хёнджин настаивал на том, чтобы пойти в суд и добиться максимального наказания для этих придурков, и не слушал доводов Феликса о том, что это вообще не его дело. Феликс просто хотел забыть о том, что произошло, как можно скорее, за что получил гневное «слабак» от Хёнджина прямо в лицо. Он этот удар проглотил с болезненной улыбкой и… следующие две недели успешно игнорировал существование Хёнджина, общаясь только с адвокатом, которого тот нанял. Хёнджин писал ему каждый день тысячи слов извинений, звонил каждые пять минут — Феликс все сильнее проваливался в пучину саможалости и убеждал себя в том, что он и правда слабак. Через пару недель и одно сообщение Хёнджина, которое начиналось с ласкового «солнышко», его отпустило. Нет, сначала Феликс разнылся в подушку из-за того, что соскучился, и вообще это был первый раз, когда хён назвал его не чудовищем (и не слабаком), а как-то ласково, но это длилось минут пять, после чего он уже был на полпути к дому Хёнджина, забыв про все свои обиды. Судебные слушания начались одновременно с учебой Феликса в университете. Точнее, их было всего два, но даже они умудрились высосать из него все жизненные силы вкупе с безумным расписанием пар первокурсников. Это было странно — ходить в учебное заведение и не ожидать, что его подкараулят где-нибудь в туалете. Те, кто делал это в школе, теперь были обязаны провести год на исправительных работах, а их родители выплатили лично Феликсу нехилую сумму денег. Моральный ущерб вряд ли покрыло, но Феликс был странно удовлетворен и рад, что все закончилось. Еще страннее — ходить в университет, зная, что в медпункте больше не было Хёнджина. За первые пару недель учебы Феликс понял, что его хён — идиот страшной силы. Как можно было бросить университет, проучившись несколько лет? Он сосчитал: Хёнджин отчислился примерно на четвертом курсе. То есть четыре года в никуда, миллионы вон выброшены на ветер! В тот день, когда Феликс это осознал, — а произошло это, пока они сидели в ресторане дождливым мартовским вечером, — он во второй раз чуть не поругался с Хёнджином. — Ты возвращаешься в универ! Я все сказал! — Категорично заявил Феликс ни с того, ни с сего, экспрессивно размахивая палочками в воздухе. — Что, прости? — Усмехнулся Хёнджин с набитым ртом, едва не подавившись. — Ты, — Феликс указал на него палочками, — восстанавливаешься, учишься дальше и становишься врачом. Понял меня?! И не смотри на меня удивленно так вот этими своими красивыми глазами. На меня твоя красота не действует! — Но меня же в таком виде не возьмут ни в какую больницу. Ты сам говорил, — возразил Хёнджин слабо. — Пока до больницы дело дойдет, пройдет пару лет, и я успею понаслаждаться тобой во всем твоем неформальном обличии. А потом просто снимем с тебя пирсинг, перекрасим и отправим работать! — А платить за мою учебу ты будешь? — Было сказано явно в шутку, но Феликс на этот вопрос серьезно кивнул. — Нет, Феликс, не будешь. — Почему?! — Он с громким звуком опустил палочки на стол и экспрессивно взмахнул руками. — Если я могу и хочу, почему бы мне этого не сделать? — Это твои деньги, и тратить ты их должен не на меня. Сложив руки на груди, Феликс недовольно запыхтел, и тогда Хёнджин, сидящий до этого напротив, пересел и устроился на диванчике рядом. Тяжелая рука легла Феликсу на плечи, и размазало его мгновенно, пыхтеть тут же перехотелось. Еще чуть повернуться было бы неплохо и просто распластаться у Хёнджина на груди — лучшее окончание тяжелого дня. Феликс воровато огляделся по сторонам: в ресторане было не так уж много людей, а их столик располагался в самом углу за ширмой, так что их бы никто не увидел. — Если они мои, то и делать я буду с ними, что захочу, а хочу я потратить их на тебя. Хотя бы один семестр оплачу, а дальше ты сам, так и быть, — Феликс повернул голову и сверкнул улыбкой. — Видишь, мы уже сейчас тратим мои деньги. Да-да, я за ужин плачу. — Во-первых, — Хёнджин отвечал ему также улыбкой, но смотрел строго и непреклонно, — кто тебе сказал, что ты платишь? Во-вторых, ну, Феликс… Кто ты мне, чтобы оплачивать мою учебу? Вот так Хван Хёнджин умел всего парой слов отправить чуткое влюбленное сердце Феликса в нокаут. Сначала располагал к себе, усыплял бдительность, был ласков и нежен, а потом как ляпнет… Феликс попытался плавно выскользнуть из объятий — ему не позволили. — Я не так выразился, — устало вздохнул Хёнджин. — Лучше сам себе сначала ответь на вопрос, кто я для тебя, разберись там как-нибудь для себя, какие у нас отношения, а потом, может, и поймешь, почему я хочу за тебя заплатить, — пробурчал Феликс тускло. Ответа предсказуемо не последовало: Хёнджин никогда не рвался ни говорить об отношениях, ни выяснять их. Большую часть времени Феликсу было плевать на эти недомолвки и огромный вопросительный знак над их отношениями. Достаточно было того, что Хёнджин был рядом и они проводили много времени вместе. Но бывали и вот такие чертовски неудобные моменты, когда аргументы вроде «я человек, который любит тебя и хочет о тебе заботиться» были бы весьма кстати. Феликс, конечно, мог бы ляпнуть что-то эдакое, но… нет, не мог. Ужинать продолжили в тишине, сидя близко-близко друг к другу. Только еда перестала иметь значение, потому что все, о чем Феликс мог думать, это о крепком бедре старшего, касающегося его бедра. Да, его все еще не отпускало. Да, он безнадежен. — Как в университете дела? Познакомился с кем-нибудь? — Промурлыкал Хёнджин, когда еда на тарелках закончилась, и отложил палочки. Феликс сильно тормозил с ответом, засмотревшись на то, как старший вытирал губы салфеткой. Желание быть салфеткой никогда не было настолько сильным. — Все нормально, — кашлянув, пробасил он осипшим голосом, — ребята с курса нормальные. Преподаватели хорошие. Ну, знаешь, все супер. Не как в школе. — И что ты успел выучить на своем французском? — Кхм… Хён, — Феликс нервно усмехнулся, — ты же знаешь, что я занимался им, еще когда в Сиднее жил? И в школе ходил на дополнительные занятия? Это не что-то новое для меня. — Не выделывайся и просто скажи что-нибудь! — Фыркнул Хёнджин и повернулся полубоком, готовый слушать. — Э-э-э… Ладно. Bonjour, je m'appelle Felix? — Не придумав ничего более остроумного, выдал Феликс почему-то с вопросительной интонацией и неловко почесал затылок. — J'ai dix-neuf ans… — Максимум оригинальности! Браво, Феликс! Он уже собирался отвернуться и подумать о своих навыках французского, как краем глаза заметил, что ресницы у Хёнджина как-то странно дернулись и взгляд стал… другой. Феликс поспешно продолжил: — J'étudie la langue française… Et j'aime... mon ami Hyunjin, — он бросался стандартными наборами фраз, но реакция Хёнджина была неожиданная: вот дрогнул кадык, словно ему стало тяжело дышать, вот он взволнованно прикусил нижнюю губу. Но произнесли его потрясающие губы не комплименты произношению Феликса, а шутливый упрек: — Даже я это понял. Давай что-то посложнее, — и улыбнулись потом очаровательно до того, что Феликс подвис, страдая от щемящей боли под ребрами. Приятной боли, потому что улыбка Хёнджина — лучшее, что он видел в своей жизни. Феликс призадумался, мобилизовал все свои знания французского, и гениальнейшая идея, как впечатлить Хёнджина, тут же посетила бедовую голову. Он завозился на сидении, придвинулся ближе, поудобнее усаживаясь полубоком к Хёнджину, и положил ладонь ему на бедро. Ничего интимного, но только пока. — Ладно. Я собираюсь процитировать тебе слова из песни, которая, наверное, была катализатором к тому, что я решил учить этот язык. — Все настолько торжественно? Аж с аннотацией? — Усмехнулся Хёнджин, повернув голову, и Феликс тут же развернул его обратно. — Не смотри на меня и просто слушай, раз просил, — фыркнул он в притворном недовольстве и замолчал. Феликсу было немного странно, что он не подумал про эту песню в первую же секунду, когда Хёнджин попросил его сказать что-то. Теперь же он понимал, насколько строчки из нее отзывались в душе, когда он думал об этом недоступном парне, который упорно отказывался подпускать его ближе к себе. — Ne me quitte pas, — начал Феликс, уложив подбородок на плечо Хёнджина. Его ладонь все еще лежала на бедре старшего, пальцы, едва касаясь ткани джинсов, вырисовывали невидимые кривые сердечки. — Je ne vais plus pleurer. Je ne vais plus parler, — голос звучал низко, глубоко и тихо, но не перебивался тихой музыкой, играющей в ресторане. — Je me cacherai là, — Феликс предсказуемо скользнул ладонью выше, воспользовавшись тем, что Хёнджин и правда слушал его внимательно, замерев. Он не расстроился, потому что просто проверял, поймал остановившую его ладонь и накрыл сверху своей. — À te regarder danser et sourire et à t'écouter chanter et puis rire. — Переведешь? — Хёнджин попытался повернуть голову, но Феликс его мгновенно остановил, развернул обратно и придвинулся еще ближе к его уху. — Laisse-moi devenir l'ombre de ton ombre, l'ombre de ta main, l'ombre de ton chien, — продолжал он шептать красивые слова на неизвестном для Хёнджина языке, крепко сжимая его ладонь. Феликс всегда считал французский самым сексуальным языком. Хёнджин, судя по его взволнованному виду, тяжело поднимающейся на глубоких вдохах груди и трепетно подрагивающим ресницам, был полностью согласен. — Песня называется «Не покидай меня», — перешел он обратно на корейский и немного отстранился. Настроение соблазнять Хёнджина своим голосом в сочетании с красивым языком вдруг как-то пропало, хотя план был таковой изначально, и он начинал работать. — Я не буду больше плакать, не буду говорить. Я спрячусь, чтобы смотреть, как ты танцуешь и улыбаешься, и слушать, как ты поешь и смеешься, — Феликс замолчал и глубоко вздохнул, будто последующие строчки для него самые тяжелые. — Позволь мне стать тенью твоей тени, тенью твоей руки, тенью твоей собаки... Да, даже несмотря на то, что у тебя нет собаки, — добавил он от себя и попытался усмехнуться, не находя ничего смешного в своем отчаянном положении. Кричать хотелось: «Позволь мне стать хоть кем-нибудь!», но существовала вероятность, что Хёнджин бы все равно его не услышал. — Когда вспоминаю эту песню, думаю о тебе. Ну, знаешь, строчки отзываются, — была последняя попытка донести до Хёнджина сокровенный смысл. Феликс отпустил его ладонь, собирался отстраниться и лишь через мгновение заметил, что что-то было не так: дышал Хёнджин в самом деле тяжело, был напряжен, молча кусал кольцо в нижней губе. Стоило бросить лишь один взгляд вниз, и Феликса самого мгновенно бросило в краску. Скулы заалели, брови от удивления поползли вверх. Он с большим трудом оторвался от созерцания слишком очевидной выпуклости в районе ширинки старшего и поднял глаза на его лицо — смотрел на него Хёнджин тяжело и категорично. — Феликс, ты… невозможный, — он на мгновение глянул вниз на себя, словно сам поверить в свою реакцию не мог, — я ведь никуда не ухожу и не собираюсь тебя покидать. — Но ты и не подпускаешь ближе, — настаивал осмелевший Феликс, придвинувшись обратно почти вплотную и прижавшись к боку Хёнджина, — например, — совсем обнаглевший, он накрыл ладонью его пах и сжал, — вот настолько близко. Прошла секунда, две. Хёнджин все еще его не отталкивал и без эмоций смотрел на его ладонь, сжимающую член через жесткую ткань джинсов. Потом он все же повернулся и заглянул испуганному Феликсу в глаза. — Потому что я не могу. В морально-этическом плане. Ты не готов, чудовище. У Феликса закончились слова и не было больше сил спрашивать вслух, но он продолжал ждать ответа на свое немое «почему». Держа руку на члене Хёнджина. Толстом члене, толщина и размеры которого отлично прощупывались через слои ткани, а ведь он еще не был полностью твердым. Вот так они не целовались, но в край обнаглевший Феликс успел потрогать Хёнджина за член, и, если бы он позволил себе об этом задуматься, то начал бы визжать от восторга. Однако его кайф закончился слишком быстро: Хёнджин мягко отстранил его руку от своего паха и спустил в безопасную зону, на бедро. После заглянул в глаза и выдал на одном дыхании: — Ты недолюбленный сломленный ребенок, тянешься к любому, кто хоть немного ласков и нежен с тобой. Как я могу быть уверен, что ты со мной, потому что я для тебя важен, а не тот факт, что я один из немногих, кто добр к тебе? И что ты не путаешь базовое желание быть любимым с желанием близости именно со мной? И, Феликс, я не хочу, чтобы твой первый опыт был в период жизни, когда ты эмоционально… нестабилен. Феликс нашел в себе силы кивнуть, давая понять, что понял сказанное, и мысленно подытожил: ребенок, недолюбленный, попутавший понятия, эмоционально нестабильный. Отличная партия для такого взрослого и разумного Хёнджина, ничего не скажешь. Но вот только была у него припасена парочка тузов-аргументов в кармане. — Ладно, допустим, — хмыкнул он и взглянул на Хёнджина с вызовом, — но ты не единственный человек, который добр ко мне. У меня есть друзья, Сынмин и Чонин. Помнишь таких? Они тоже, мягко говоря, были обеспокоены моей ситуацией и планировали месть, но проблема была лишь в том, что никто из нас троих не умеет драться… Короче, я не давал им ничего сделать. И, удивительно, да, что я не хочу залезть в штаны к ним? Первая несостыковочка в твоей теории. Феликс едко усмехнулся, чувствуя себя не то чтобы до глубины души уязвленным, но где-то рядом. Просто… Хёнджин так много о нем не знал. Чем они вообще занимались вместе, если он не знал даже самых базовых фактов, вроде: — И кто тебе сказал, что опыт будет первый, а, хён? — Феликс натянуто улыбнулся, и улыбка становилась шире по мере того, как от удивления Хёнджин таращил глаза. — Да, вот так вот, — он усмехнулся и повел пальцами вверх по бедру Хёнджина обратно к паху, — был один парень года полтора назад, учился на класс старше. Не уверен точно, как мы с ним к этому пришли, но мы несколько раз дрочили друг другу в кабинке туалета. Были бы мы в школе, я бы тебе прямо показал, в которой именно. Пару раз я ему отсосал… — шустрая мелкая ладонь снова коснулась паха Хёнджина, пальцы ловко нащупали собачку молнии и плавно потянули вниз. Хёнджин, все еще шокированный, даже не сопротивлялся наглости Феликса, — потом позволил ему трахнуть себя прямо в той же кабинке. Хэппи энда не было: он меня после игнорировал, и вскоре я увидел, как он лез под юбку какой-то девчонке, но я не расстроился. Вот такой был мой первый опыт, хён, — подытожил Феликс, под шумок расправился с пуговицей на джинсах и скользнул ладонью под них, — но благодаря ему я понял, что именно мне нравится. Члены, Хёнджин-а, — он провел ладонью по чужому стволу сквозь тонкую ткань нижнего белья, коснулся пальцем мокрого пятнышка возле головки и сжал у основания. — И я давно понял, чего хочу именно от тебя. Точнее, просто тебя. Очень сложно, знаешь ли, спутать желание быть любимым с каменным стояком, который у меня случается каждый раз в твоем присутствии, — закончил он, практически выплевывая слова Хёнджину в лицо, нагло, борзо, с чувством. Если бы можно было увидеть, как у человека в голове что-то перестраивается, шестеренки начинают шевелиться, слетают сдерживающие его тормоза, то… именно это Феликс и видел в Хёнджине. Как менялся его взгляд с шокированного на лукавый, как губы растягивались в усмешке, расслаблялось напряженное тело. — Тебя не смущает, что мы в общественном месте? — Ухмыльнулся Хёнджин, которого, например, вообще не смущало наличие чужой руки в его штанах. В общественном месте. — Нисколько, — пожал плечами Феликс и обвел взглядом помещение, — до нас никому нет дела. Я отсосать тебе тут могу, а никто и не заме… — договорить у него не вышло, да и не хотелось. Хёнджин грубо притянул его за ворот рубашки, скользнул ладонью в волосы на затылке и поцеловал. Прямо мягкими пухлыми губами в не менее полные, но потрескавшиеся и сухие губы Феликса. Сразу горячо, мокро, жадно, без намека на сопливые сантименты, которых ожидаешь от человека, рьяно затирающего про неготовность и первые разы. Прохладный металл пирсинга холодил губы Феликса, пока он беспомощно, вытащив руку из штанов Хёнджина, цеплялся за его рубашку на груди. Резко стало не до бравады, которую Феликс тут устраивал. Потому что теперь это была реальность. Хёнджин целовал его в реальности, скользил мягкими губами по губам, сминал, дразнил кончиком языка, властно держа за волосы. И это было куда лучше, чем Феликс представлял в своих безграничных фантазиях. Он физически мог чувствовать, что не в одиночестве все это время сох, мечтая хоть о какой-то близости, и теперь жалел, что не вправил Хёнджину мозги раньше. Подумать только, сколько раз Феликс мог бы вот так теряться, сдаваться под напором Хёнджина, пропуская в рот проколотый язык, несдержанно хныча в поцелуй, потому что все это оказалось для него внезапно слишком. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Думаешь, ты такой взрослый, — хмыкнул Хёнджин, ровно на миллиметр отстранившись. Феликс поклясться мог, что видел совершенно другую сторону своего хёна: несдержанную, властную, темную. Коленки заранее начинали трястись, ноги стали ватными, а ведь он сидел, а не стоял, — так докажи, малыш. Влажные пухлые губы, растянутые в хищной ухмылке, были последним, что Феликс видел, прежде чем Хёнджин вновь впечатал его в себя и поцеловал.