Цитадель

      Возможно, не стоит начинать с момента, когда Апокалипсис уничтожил весь мир. Но иногда Пятому снится, что где-то в параллельной вселенной, вкушая плоды одного из своих скачков во времени, он оказался совершенно один. В том разрушенном, умершем мире, полном разбросанных повсюду трупов... Получилось бы у него?..       «Нет, я бы не смог этого вынести», — эта мысль пролетает в его голове, оставляя сплошное чувство одиночества и безысходности.       Быть может, он бы сошёл с ума, скитаясь по пустынным улицам в поисках пропитания. Не исключение и такой поворот событий, где он, имея расчётливый и холодный ум, обзаводится долбанным манекеном, который будет скрашивать его серые будни. Ха, ему однажды снилось, как он проводит с ней вечера за душевными разговорами. Хотя со стороны может показаться, что это самый настоящий монолог и манекен на самом деле молчит, но… Номер Пять уверен: в его воспалённом мозге картинка с наглядным изображением нормальной жизни беспощадно исказилась. Они ссорятся, мирятся, всё делают вместе: ходят на вылазки, читают уцелевшую потёртую книгу и завтракают. Совсем как в этой, его реальности. И что бы дальше ни происходило во сне, Пятый отчётливо понимал — он бы не хотел такой жизни.       В каком-то смысле вселенная, если она всё же вправе вершить судьбы людей, подарила ему такой шанс как «не познать одиночество», отправляя в апокалиптический мир вместе с одной из сестёр. Ну, или прочувствовать его не в полной мере. И ведь знаете... Выживать вдвоём было гораздо легче. Даже если поначалу вы и засыпали по очереди, где один был начеку в случае опасности, то позже это негласное правило исчезло в темноте одной из многочисленных ночей.       Справиться вдвоём с гибелью всего человечества было проще. Пятый и Восьмая не были особо близки в детстве, предпочитая не лезть в личное пространство членов своей семьи, но теперь всё изменилось. Во всём чёртовом мире они остались совершенно одни и, потеряв слишком многое, они по-настоящему обрели друг друга. Но ненадолго. Пятый и Эдна разошлись по разные стороны города, а может и страны — среди руин границы стали очень размытыми — и больше не виделись. Тогда-то Номер Пять и понял, что его сны не были всплесками подростковой фантазии и даже до плохой шутки это вряд ли дотягивало. Время, когда он остается один, неумолимо наступило, и его верной спутницей стала манекен по имени Долорес. Каким бы скептиком не был парень, но он был уверен, что самые бредовые варианты развития сюжета воплощались.       — Бойся своих желаний, — как-то раз сказала ему Долорес.       На самом же деле это были слова Восьмой. После болезненного расставания Пятый, сам того не осознавая, спроецировал образ Эдны на манекен. Он не знал, куда девать свою заботу, которую несколько лет отдавал своей, хоть и не по крови, сестре, поэтому позволил себе немного сойти с ума.       В один из вечеров, когда они с Долорес открыли уцелевшую бутылочку красного, Пятый решился вновь затронуть болезненную тему.       — Долорес, дорогая, — чуть заплетающимся языком начал Пятый, — мы с тобой уже чуть больше двадцати лет скитаемся по этому миру вместе и, знаешь, я даже рад. Безумно рад, что Восьмая не с нами… Да.       Долорес одаривает его скептическим взглядом, и мужчине становится не по себе. Он трогает свою бороду и впервые за долгое время мнётся. Манекен холодно произносит, что его ложь видна за версту и что на деле Долорес не так уж и нужна Пятому. Хочется закатить глаза, но он сдерживается — не стоит давать лишних поводов для ссоры. В последнее время Долорес слишком мнительна, ей не нравятся разговоры об Эдне, но тогда Номер Пять всего лишь вспоминал детские годы, упоминая всех Харгривзов. «Быть может, дело в ревности?..» — думается мужчине. Горькая улыбка проскользает сквозь густую растительность на лице. Всё же он скучает по Эдне, хоть и старается не думать о ней… По крайне мере, слишком часто.       Конечно же Пятый нагло врёт ей в лицо. А что ещё важнее — он лжёт самому себе, создавая иллюзию того, что он в порядке. Абсолютно точно в порядке, и никакая сестрица Харгривз под номером «восемь» ему не нужна. Поставил запрет на её имя, стирая девичий образ, который неимоверно жег, точно клеймо.       — Что ты хочешь услышать, Долорес?! — Пятый теряет терпение после мозг выносящих тирад манекена об Эдне.       Она смотрит на него своими пронзительными глазами, ни разу не прикоснувшись к бокалу вина — интересно, почему же? — и, как Пятому кажется, недовольно поджимает губы.       — Хорошо, я никогда не считал её своей сестрой, ты довольна? — он взрывается, со злостью отодвигая тарелку. — Но открою тебе секрет: я никого из них не считал за своих братьев и сестёр.       Она что-то говорит, но мужчина перебивает:       — Да, несмотря на это они остаются моей семьёй, и я обязан был их защищать… И, как видишь, не смог.       Отводит взгляд в сторону. Он не может смотреть ей в глаза, произнося последнюю фразу. Дышать становится тяжело. Неприятный ком застревает в горле, и перед глазами плывёт. Пятый всё ещё не может спокойно принять тот факт, что его семья, все те, с кеми он рос в одном доме, мертвы. Он старался быть сильным перед Эдной, Долорес, но всему есть предел.       «Я обязан вернуться в прошлое и спасти их», — эта мысль безостановочно крутится, как заевшая пластинка.       — Не смотри на меня так.       А как она смотрит? Может ли обычный манекен смотреть как-то по-другому? Произносить слова? Отчитывать его, как мальчишку, и высказывать своё недовольство о том, что когда он пьет, то становится угрюмым? Конечно, не может — это всё игры его разума, который отчаянно нуждается в общении, хоть какой-нибудь любви и в живом человеке рядом.       Номер Пять не знает, где сейчас Восьмая, как она, в порядке ли? Но самый важный вопрос, который не даёт ему покоя — жива ли она вообще? Что он будет делать, когда одним «прекрасным» днём найдёт её хладный труп? Что станет с ним самим? В голове прокручиваются моменты их жизни в Апокалипсисе, её звонкий смех, нежная кожа рук, такие дурацкие попытки развеселить его и… Яркие губы. Он помнит, как всё чаще начал обращать на них внимание. Как его взгляд спускался с её глаз на мягкие и такие желанные губы, а потом возвращался обратно. Поначалу Пятый боялся таких изменений в нём самом, предпочитая не показывать всех своих чувств. Но вскоре это произошло, и они сблизились — возможно, даже слишком сильно. Им тогда было примерно по восемнадцать лет, плюс-минус год, когда это произошло — суметь все это время вести точный подсчёт дней оказалось просто-напросто невозможно, тем более после того, как у него появился ещё один интерес. Пятому и Эдне потребовалось четыре-шесть лет, чтобы понять и принять свои чувства. Тот момент их близости отчётливо отпечатался в памяти, когда они сгорали в своих ощущениях и прикосновениях, что дарили друг другу. Он всё ещё помнит вкус её губ, запах каштановых волос и рваные вздохи.       Иногда Пятому казалось, что влечение к Восьмой началось задолго до Апокалипсиса, где-то в далёком прошлом, когда они ещё были детьми. Ведь неспроста ещё тогда он мысленно отделял её от остальных. Раньше казалось, что дело было в её необщительности и отчуждённости, но такой ведь была и Ваня. Возможно, всё началось ещё раньше и именно он в конечном итоге остался ни с чем.       Он уже не был уверен.