Кусочек бессмертия

Джек Воробей вышел на палубу, щурясь в косых лучах утреннего солнышка, обозрел горизонт, со вкусом потянулся. Недовольно покосился на спящих прямо на палубе то тут, то там «морепродуктов», провел рукой по заросшему мелкими кораллами борту «Голландца». И по-кошачьи топорща усы, сладко зевнул в сторону стоявшей поодаль на якоре «Жемчужины». «А не так уж все и плохо!» — решил он, предаваясь столь необходимому при его жизни пиратскому оптимизму. Странное чувство чего-то необычного, некомфортного, возникло не сразу. А поняв, откуда исходит дискомфорт, он совершил рукой древний мужской жест — жест самца, удостоверяющегося, что он — истинный владыка сего мира. Джек схватился за яйца. И вскрикнул. В мгновение ока, распустил бечевку штанов и, воззрившись на их содержимое, уже заорал во все горло. Между ног у него в живописном беспорядке извивались розовые, свежеотросшие щупальца, почти точная, только еще нежно-юная, копия щупальцев Дейви. — Черт, черт, черт! И я согласился на ЭТО, — он с омерзением уставился на то, что шевелилось у него в штанах, — ради десятилетней неуязвимости?! Дьявол, Дейви, неужели ты не мог меня предупредить, что твоя роскошная бахрома… эээ… заразна!!! На безумный вопль Воробья из каюты показался томный в своей помятости капитан «Голландца». Доковылял, приволакивая деревяшку до застывшего в отчаянии, с спущенными штанами, пирата, довольно загляделся на его новоприобретение и участливо похлопал его клешней по плечу: — Десятилетней неуязвимости? — он расхохотался, словно пропустив мимо ушей главную причину истерики. — Вечность, Джек, — вечность! Разве она не лучше каких-то десяти лет? Что за них можно успеть? Поверь мне — почти ничто! — Но уговор-то был о десяти годах, не так ли? — Бессмертный капитан Воробей! Ты всегда был так легковерен, когда дело казалось чудес. Но начнем издалека. И, для начала, натяни уже штаны, а то ты меня заводи… отвлекаешь! Давай-ка вернемся в каюту, разговор не для посторонних, — он бросил презрительный взгляд в сторону рыбообразной груды, свернувшейся клубком у мачты. Джек молча завязал штаны и хмуро протопал за Дейви. Присел на краешек стула, но видимо вспомнив, что он (пока еще!) — капитан Джек Воробей, вернул лицу обычную нахальную улыбку, а ногам придал удобное положение, возложив их на капитанский стол. Усмехнувшись, Джонс уселся напротив, не преминув кинуть многозначительно-довольный взгляд на смятую постель: — Так вот, Джеки, настоящая история с Калипсо была куда прозаичней, чем я поведал тебе вчера, во время нашей, так сказать, прелюдии. (Джека передернуло) Она была самой распутной богиней из всего их поганого пантеона. Почти все погибшие в море — дело ее рук, точнее, они пошли через ее похотливые руки. Натешившись с ними в своем тайнике между мирами, она выбрасывала их в море. Слышал леденящие кровь легенды о Бермудском треугольнике? Это и есть ее «спальня». И я имел неосторожность понравиться ей, задержать на себе ее внимание чуть дольше других — потому что сам вызвал ее, сам по доброй, а скорей — дурной, воле согласился на то, от чего сломя голову бежал бы любой. Она решила оставить меня в… немертвых. Бессмертие — это не вечная жизнь, как ты предположил в своем дремучем романтизме, а вечная не-смерть. Я остался на своем корабле, на «Голландце», ставшим носферату вместе в капитаном, а эта ведьма изредка и в самом деле наведывалась ко мне. Я ненавидел эту стерву, но ничего не мог поделать. Тем более, — он криво передернул щупальцами, изображая усмешку, — моменты, в которые она была со мной, искупали многое — ведь эта тварь была необыкновенная любовницей. Но моя внешность — не результат проклятия обиженной богини, нет, это результат ее многолетней извращенной фантазии, которая и создала монстра. Щупальца, клешни, костыль — все это шаг за шагом превращало меня из когда-то привлекательного мужчины в Нечто, предназначенное служить ее пресытившейся натуре. Она издевалась надо мной двадцать? сорок? лет, а я не мог оборвать свои мучения, покончив с собой — ведьма забрала у меня сердце, вырезав его из моей груди и спрятав неизвестно где. Она не появлялась уже давно, сколько? — я потерял счет времени. И думаю — больше я не увижу ее, только иногда во время бури слышу ее смех. Моя команда состоит из бессмертных, ее «объедков», которые она бросила мне, как кость дворняге. Что касается режима, то все действительно так, как я и говорил — десять лет в море сменяется днем на берегу. О женской ласке пришлось забыть окончательно и бесповоротно. Но те краткие часы, проведенные в ее объятьях, равно как и долгие годы без нее, научили меня обходиться без этого. Кому нужна нежность, если ты волен взять все, что тебе приглянулось? Я стал подобен Калипсо не только бессмертием, я научился жить, как живет она. И я научился находить в этом удовольствие. Настолько научился, что стал дорожить своим бессмертием со всеми дарованным им преимуществами. Брать любого — в море, на суше, выжимать из него все, опускать его душу в пучину безысходного ужаса и безумия и под конец — швырнуть за борт! Чем не роскошное развлечение до скончания времен?! Ты согласен со мной, Джек? На протяжении всего монолога Воробей все больше и больше съеживался изнутри, сохраняя, тем не менее, соответственную его статусу невозмутимость на лице. Теперь, сбросив ноги со стола, он в притворном ужасе затейливо всплеснул руками: — И куда мне теперь? За борт? Да уж, Дейви, и без того неприятно быть обманутым тобой в лучших чувствах! А ведь тебе известно, что такие нежные порывы, — он невольно поморщился от свежих воспоминаний, — как сегодняшней ночью, органически не свойственны капитану Воробью! Поделом мне — пойти на корм рыбам во цвете пиратских лет! — Не ерничай, Воробей! За борт, говоришь? Не рассчитывай на такую удачу, друг мой, нет — любовь моя! Ты слишком хорош для акульего завтрака. Я оставлю тебя себе! — На завтрак? — Джек деланно затрясся от перспективы оказаться главным блюдом. — Все остришь? Что ж, будет, чем развлечь меня — в вечности! Надеюсь, она не отобьет у тебя твоего замечательного чувства юмора. Я оставляю тебя — своим… ну скажем компаньоном. В постели, разумеется, тоже! — Дейви предопределил худшее подозрение Джека. — Давно уже хотел заполучить тебя на свой корабль, и тут цыпочка сама пришла ко мне! А ведь ты чуть не попал ко мне корабельной крысой, столетним рабом, улавливаешь разницу? — Улавливаю! Путаться днем в такелаже или путаться ночью с тобой, в твоих щупальцах — совершенно разные вещи! Причем непонятно, что хуже. — Мальчишка, ты еще не избавился от своей дерзости! — Ну, хорошо, основную мысль я понял, а щупальца-то мне зачем? В качестве бесплатного приложения? — Молодец, что сам спросил! Забыл тебя порадовать: наряду с возможностью наделять бессмертием, я могу подобно Калипсо вносить хмм… некоторые изменения во внешность. Увы — только не в свою. — Да уж — вот поистине неудача! — ввернул Воробей. — Неудача — для тебя! Я мог бы перекроить тебя так, что морю станет тошно — но зачем? Твои лицо и тело слишком хороши, чтобы их менять. — Наверное, стоит поблагодарить за комплимент, но, пожалуй, я воздержусь! — Но согласись, Джек, положа руку на сердце, которое, кстати, остается при тебе, тебе же понравилась прошлая ночь? И переход количества в качество, может оказаться на деле не просто философской категорией. Смекаешь? — Джонс язвительно передразнил Джека. — Ты на себе почувствовал, насколько больше удовольствия может доставить пучок верно расположенных щупалец вместо одного-единственного члена! — Тысяча чертей! Впрочем, твоя правда, — пират, казалось, согласился, даже ухмыльнулся, словно припомнив что-то из ночных кувырканий. — Так что там насчет сердца? Моему теперь тоже место в долгом ящике, рядом с твоим? И их сердца бились в унисон, и жили они долго и счастливо — так? — нараспев продекламировал Воробей, ласково поглаживая сундук с его мерно пульсирующим содержимым. — Ну-ну, зачем такие крайности? Наличие или отсутствие сердца в положенном месте вовсе не является обязательным атрибутом бессмертия. Достаточно одного бессердечного существа в нашей постели! — То есть, я — проклят, я — бессмертен, но сердце — при мне? А можно меня убить, пронзив его, не доставая из… этой консервной банки? — Джек постучал себя по груди. — Тебя — нельзя — убить — никак! — отчеканил Дейви. — Неувязочка! А тебя выходит — можно? — Я оказался щедрее в своей любви, чем Калипсо! Мой дар — полнее и гармоничнее! — Гармония! Какое странное слово в твоих устах! А может, ты просто недостаточно силен в делах наделения бессмертием в разлив? Только одним куском — в одни руки. Ни тебе — по пол-литра, ни — с секретным словом, ни — расчлененки на смертное и бессмертное. Никакой фантазии, Джонси! — Чего ты хочешь, Джек? — зарычал Джонс и от этого мерзко зашевелились его присоски. — Чтобы я вырезал твое сердце? Освободить тебя от лишнего груза? — он выхватил из-за пояса широкий кривой нож и, замахнувшись на пирата, вдруг в бессильной злобе воткнул его в крышку сундука. — Нет, я не могу. — А что так? — провоцировал Воробей. — Не хочу, чтобы появился уродливый шрам на твоей груди, — глухо признался Дейви и обречено сник. — Какое везенье, что ты оказался таким ценителем прекрасного! — смуглая рука как бы невзначай легла на рукоятку ножа. — А вот я — варвар! Джонс метнулся через стол за этой рукой, но, поглощенный своими эмоциями, слишком поздно заметил угрозу. Воробей молниеносно вырвал нож из крышки, опрокинув при этом сундук, отлетевший в протянувшуюся к нему клешню. Сердце Дейви Джонса билось на столе, прямо под рукой пирата, занесшего над ним нож. — Ты не посмеешь! — прохрипел Джонс. — Назови хоть одну причину, которая меня остановит, — парировал Воробей. — Ну же, раз-два-три? — Ты… — Дейви в бессилье брызгал слюной, но так и не приведя ни одного словесного аргумента, не нашел ничего лучше, как воспользоваться аргументом силовым. Вскочив из-за стола, он попытался в отчаянном прыжке добраться до Джека, но рухнул бесформенной грудой на пол в тот момент, когда кривой нож пронзил сердце. Джек, неспешно поднявшись, подошел к нему, брезгливо потыкал пальцем в бок и пожал плечами: — Увы, Джонси, сегодня не твой день! Как, впрочем, и завтра… И бросив взгляд на темный комок с торчащим из него ножом, мгновение назад еще бывший сердцем, вышел на палубу, навстречу свежему морскому воздуху. Характерной походочкой подошел к борту, оперся о перила, устремив взгляд на слабо покачивавшуюся на волнах «Жемчужину». Солнце, успевшее подняться выше за время их «разговора» в каюте, грело лицо. Крабоматросы вокруг зашевелились, принимаясь за привычную трудовую вахту. Проснулись и на «Жемчужине». Корабли стояли так близко, что острому глазу Воробья и без подзорной трубы были видны черные тени под глазами вышедшего на палубу всклокоченного Уилла. Тоже заприметив пирата, он замахал ему руками: — Джек!!! Как ты? Что происходит? — Не так плохо, но могло бы быть и лучше, — крикнул в ответ Джек. — Могло бы быть… — задумчиво протянул он уже про себя. Окинул оценивающим взглядом стройную фигуру Уилла и лучезарно улыбнулся ему: — Знаешь, Уилл, тут появилась проблемка. Небольшая такая проблемка. Не смог бы ты перебраться ко мне? — Да, Джек. У нас тоже… проблемка. Надеюсь, капитан Джонс и ее разрешит — заодно. — Да, Уилл, и захвати с собой горсть земли из разбитой банки! Если Тернер и удивился странной просьбе, то не подал виду, а молча сгреб остатки сероватого песка себе в карман. Пока «Жемчужина» осторожно продвигалась к «Голландцу» на расстояние, позволяющее перебросить сходни, Воробей успел скомандовать морским отходам убрать тело их бывшего капитана с глаз долой — из каюты вон. Лишь прощальный всплеск проводил Дейви Джонса в последний путь. К счастью, недочеловеки повиновались новому хозяину беспрекословно, словно и правда были частью корабля. Джек появился из каюты как раз вовремя — по импровизированному трапу на палубу «Голландца» сходили отец с сыном. С первого взгляда на Прихлопа ему стало ясно, в чем заключалась «проблемка» Уилла. Тернер-старший, вопреки надеждам Уилла, не изменился: те же запавшие слезящиеся глаза, та же серая, в моллюсках кожа. — Билл, старина, добро пожаловать домой! — Воробей радушно раскрыл ему объятья. — Джек, что ты мелешь! Дейви Джонс отпустил его, он же сам сказал! — Я вижу, — невесело усмехнулся Джек. — Так зачем же ты его сюда притащил, если он уже свободен? Не вмешиваясь в разговор, главной темой которого был он сам, Билл Прихлоп как сомнамбула раскачивался из стороны в сторону, монотонно повторяя под то, что когда-то было его носом, «часть команды, часть корабля, часть команды, часть корабля…» — Где он? Где Дейви?! Джек, надо заставить его вернуть отца! Ведь ты… еще не отдал ему сердце? — почти прошептал Уилл, а в карих глазах билась, плескалась надежда. — Он и вернул. Сынок, боюсь, что ни ты, ни я, ни даже Джонс тут ничем не поможем. Сделанного Калипсо не воротишь, а это, увы, — он кивнул на сгорбленную серую фигуру, — дело ее рук. — Значит, он меня обманул?! — Уилл в бессильной ярости сжал кулаки. — Не только тебя, мой мальчик. Старина Джек тоже попался — стреляного воробья провели на мякине (или на перине — беззвучно поправил себя Джек). Землю-то захватил? — поинтересовался он с внезапной озабоченностью. — Вот она, — Тернер похлопал себя по карману, — но… — Давай сюда, сыпь, — пират кивнул прямо на палубу у их ног. Пожав плечами, Уилл запустил руку в карман, сыпанул песком на доски, вывернул карман, вытряс остатки. Воробей как-то боком, с пугливой осторожностью хищника, чующего ловушку, сделал осторожный шаг, другой и наступил на песок. Ничего не произошло. Уже более уверенно он перенес другую ногу — в серую пыль. Небеса не разверзлись. Уилл вопросительно смотрел на него, ожидая объяснений. Но Джек лишь удовлетворенно хлопнул в ладоши, расплылся в одной из ослепительнейших улыбок из своего арсенала и как ни в чем не бывало отошел в сторону. Пристально посмотрел на Тернера и, наконец, изрек: — Не так уж я и попал. По крайней мере, проклятие вечного скитания по безбрежному морю меня обошло. Тортуга ждет! Так что даже в самой чернильной черноте можно увидеть лучик света. Если только захотеть как следует, — он ободряюще улыбнулся. — Ты хочешь его увидеть? — Джек, ты… сбрендил? Где Джонс? — Уилл был на грани отчаяния и не хотел понимать всяких туманных намеков. — Сбрендил? Ну-у, бренди не по моей части, я предпочитаю добрый ямайский ром! А Джонса нет. Я за него — к твоим услугам! — Воробей шутовски расшаркался. — Ты… ты убил Джонса? Пронзил сердце? Ты… проклял себя, Джек?! И все — ради моего отца, которого это не спасло? — Ну-ну, не забывай, у меня были и собственные причины желать ему смерти. А то, гляжу, ты сейчас совсем расчувствуешься и отдашься на растерзание совести, как тогда, после Исла-де-Муэрто. Или перед моей несостоявшейся казнью? Признайся, Уилл — когда она начала тебя грызть, а? — Воробей выступал в своей обычной язвительной манере. Разве что, в самом тоне проскальзывало еще что-то. Робкая надежда, приглашение продолжить мысль о совести в правильном ключе? — Джек, прости меня, я — чертов эгоист! Что тогда, что сейчас, я не думал, не соображал, чем ты рискуешь! — Ну же, дружок, не делай из меня мученика! Я жив и вполне здоров, и это, похоже, на долгие годы! Чего еще желать пирату? Тем более, ты преувеличиваешь: не ты ли, забыв о своей шкуре, бросился спасать меня из петли? Вот что, Уилл. Вернуть твоего отца не в моей власти, уж прости. Но вот что я могу предложить — тебе. Я ведь теперь не просто капитан Джек Воробей. Я — бессмертный капитан Джек Воробей, смекаешь? И я могу поделиться этим даром с тобой. Пять-десять лет неуязвимой жизни — можешь считать это моим подарком! Уилли, как насчет небольшого кусочка бессмертия? … На рассвете «Голландец» тихо снялся с якоря. Стоя на капитанском мостике, капитан Джек Воробей бросил последний взгляд на «Черную Жемчужину» и прощальным жестом приложил руку к неизменной треуголке. Зябко передернул плечами, еле прикрытыми распахнутой рубахой, и, передав штурвал рулевому Прихлопу, поспешил обратно в полумрак своей каюты, где, разметав темные кудри по подушке, спал бессмертным сном его новый юнга.