sexy, free & single

Тучи всё те же облака

      Это дело кончилось весной. Кажется, это произошло до десятого года, потому что Чангюн тогда ещё не отошёл от потери Ю Джин, но всё же женитьба на благородной даме из хорошей семьи входила в обязанности каждого продолжателя рода. Особенно, когда это касалось такого древнейшего семейства, как Им, так что Гюн с почтением принял предложение деда о женитьбе на Вонён из дома Чан и весной выехал знакомиться со своей невестой в Кёнсан.       Минхёк не впервой сопровождал своего господина в дальние дороги и по поручению Чан Ука приготовил всё для поездки. Казалось, парень радовался предстоящему празднику даже больше, чем сам виновник события, но старался не показывать этого, чтобы случайно не задеть Чангюна. В те времена господин Чан был крайне раздражительным, поэтому с ним обходились очень аккуратно, что по дороге Им так и заявил Минхёку:       — Будь осторожнее, я всю твою семью с лица земли сотру и всех твоих отпрысков годами буду мучить.       Чангюн невозмутимо вытащил мундштук, собираясь прикрепить её к табаку, а Мина бросило в дрожь от сурового тона господина.       — Простите, я больше не посмею говорить о госпоже Чан.       Минхёк помрачнел и обратно засунул воду в сумку. Он от страха теперь не знал, куда девать руки и деваться самому, но секунду спустя по всему вагону разнёсся задорный смех Чангюна и злость с его лица бесследно пропала.       — Ты чего веришь каждому моему слову? Шучу же.       — Так шутить нельзя, — серьёзным тоном ответил Минхёк, которого слова Гюна глубоко задели. Ему было страшно подумать, что только минуту назад случайным словом чуть ли не стал виной страданию всего своего рода на века вперёд. Хёк ведь даже усталости своей матери видеть не может, а наблюдать за слезами детей и их детей — это хуже, потому что за них ты уже берёшь ответственность.       — Да ладно тебе, — Чангюн спрятал сигару в карман и пересел на койку Мина, спиной завалившись на его сумку и подушку. — У тебя же детей нет всё равно, да и если будет, как я смогу их мучить. Умру же до этого, глупый.       — А вдруг призраком к ним придёте? Шутить на такие темы опасно. Знаете, какие злые бывают духи, застрявшие между мирами?! Чангюн еле сдержал свой смех и, прикусив нижнюю губу с внутренней стороны, решил объяснить Мину, что приведений и всякой прочей нечисти нет, да и сама мысль, что они существуют, глупа, но спрятать ухмылку оказалось куда сложнее.       — Значит, ты веришь в призраков? — начал Им. Минхёк со всей серьёзностью кивнул в ответ, чем уже нельзя было не умиляться. В тот момент Чан пообещал себе запомнить Минхёка именно таким, какой он есть сейчас. С кудрявой шевелюрой на голове, красными щеками от злости и обиды и по-детски наивными глазами. — Ну как ты можешь верить в призраков, а? Вот ты за свою жизнь сколько призраков увидел?       — Пока не видел, — удрученно заметил Хёк, чувствуя, что проигрывает, но тут же вспомнил про своего кузена-охотника, которого за две недели до смерти настиг призрак покойного Чхве Пу. Тогда эта новость потрясла его до глубины души, хотя тогда ему было уже 13 лет. — Но мой кузен из Санчона, когда охотился в Чирисане, видел. К нему приходил призрак самого Чхве Пу.       — Правда? — Чангюну было трудно не подтрунивать. Хотя он знал, что не должен заходить так далеко, всё же спросил, чтобы добиться своего: — А он случайно не умер после?       Минхёк с неподдельным испугом и удивлением перевёл взгляд на Чана.       — Откуда узнали?       — Он не видел никого. Это были галлюцинации, — Минхёк не понял. Чангюн увидел это в его глазах, но всё равно продолжил, только умиляясь невинностью друга, который смотрел на мир взглядом ещё совсем ребёнка. Не зря, оказывается, говорили, что горе от ума, потому что чем больше Чангюн думал, тем больше страдал, а для Хёка существовала только вот эта реальность вокруг. И то, на неё он смотрел из какого-то волшебного угла. — Ну, когда видишь то, чего нет. Это ведь в позапрошлом году было? Лихорадка там была из-за тигров, вот и люди болели, видели всякое из-за ран от них. Кто-то даже короля Седжона видел.       Минхёк теперь покраснел от смущения, что не знал всей картины произошедшего, но не решился признать свой проигрыш, потому что искренне верил, что именно к его кузену пришёл дух Чхве Пу поведать о его скорейшей кончине. Это и нравилось Чангюну, поэтому он долго и терпеливо выслушивал его красочную и совсем неправдоподобную историю о встрече великого чиновника и обычного охотника. Стоило признать, что после многочисленных книг, которые Гюн ночами читал вслух, доставая Мина всякими рода вопросами о его мыслях о них, язык парня стало значительно легче понимать и слушать.       — Ладно, понял я, понял. Твой кузен видел настоящего призрака, поэтому я забираю свои слова обратно, но разве ты правда собрался жениться?       — Конечно, — Минхёк опять заговорил с гордостью от мысли, что когда-то и у него будет семья. Наверное, тогда ему дадут фамилию и у него будет хоть что-то, чтобы дать своим детям, а не просто жизнь.       Улыбка сошла с лица Гюна быстро, ведь мысль толкнуть глупого, но доброго Минхёка в чьи-то чужие объятия была равносильна потере единственной руки в бою.       — И есть кто на примете? — спросил Им, не скрывая своё волнение. Растянулся на койке поудобнее и положил ноги на колени Мина, чтобы чувствовать, что тот пока никуда не упорхнул.       — Кого ваш дед выберет, ту и полюблю, — но Минхёк успокоил своим тривиальным ответом, который пускал в ход всегда, когда Чангюн специально его спрашивал о далёком будущем. Обычно эта фраза значила «Я сам не знаю. Как будет, так и будет», так что можно было успокоиться, ведь пока никак.       — А что если не сможешь отдать ей свою душу? Как жить будешь тогда? — не унимался Чан, но уже для удовольствия, а не из-за ревности.       — Но моя душа же у вас.       Чангюн, сам того не осознавая, покраснел гуще помидора, на что Минхёк забеспокоился, начав гладить лицо Има руками, чтобы прощупать на наличие жара.       — Да в порядке я, — Гюн сбросил ладонь слуги с лица и неловко уточнил (уже избегая взгляда): — Лучше расскажи, как это твоя душа у меня? Или ты предлагаешь мне прелюбодействовать?       Минхёк помрачнел от одной лишь мысли об этом и с красными ушами начал оправдываться:       — Что вы! Как я смею. — испугался Мин от одной лишь мысли об этом, и пришёл черёд Чангюна хмыкать от дурости друга. Только вот призраки не существовали, а чувства между ними — да. Им это ощущал, хоть и не мог быть уверенным, что это то самое. — Всего лишь имел ввиду, что наш с вами союз был предрешён на небесах.       — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказал? — не то разозлился, не то погрустнел Чан. Он хотел всё это услышать ещё с осени, но разве Минхёк говорил именно с этой целью?       — Ну, да. Вы же сами мне говорили, что у нас предначертанный небесами союз.       — Так я сам сказал тебе это?       Минхёк снова кивнул с невозмутимым лицом и попытался взять свою сумку, не заставляя Има встать, чтобы почистить для него абрикосы.       — Это что же значит. Я взял ответственность за твою душу? Если ты погрешишь, я тоже буду виноват в этом. Это нечестно.       — С моего рождения вы ведь взяли за меня ответственность.       — Но мне же было два, какая ответственность? — донимал Гюн, надеясь дать понять другу, что душа его свободная, как пёстрая птица и взлетит тогда, когда владелец захочет, но Минхёк так же не унимался со своей верой:       — Вот именно. У нас же с вами небесная связь. Или же вы не хотите, чтобы я был вашим слугой и был предан вам?       Чангюн приподнялся и по привычке запустил ладонь в шевелюру друга, а потом завалил его под себя, приобняв за худощавую грудь. Точно смотрел в своё тоскливое будущее и почувствовал, что так будет не всегда.       — Конечно, хочу. Буду брать ответственность за твою душу и в этой, и в следующей и во всех других наших жизнях. Будем вот так жить, пока однажды не станем равными.       — В итоге ты сам солгал, — понял Минхёк, но вслух не осмелился сказать. Вместо этого подозвал рукой работника ресторана и попросил лучшее блюдо дня для дамы и хорошее вино. Хотел было добавить «наше», потому что не любил вкус заграничных, но перед Сакурой стало бы неудобно.       Было даже удивительно, что она так легко согласилась с ним пообедать после занятий, потому что Минхёк поклялся себе больше за версту даже не подходить к иностранке и её дому. Лучше уж было навеки стать рукой Чжухона, чем остаться поцарапанным её английской собачкой, свободно гуляющей по дому. Хёк, конечно, слышал, что некоторые аристократы из других стран любят заводить домашних животных и оставлять их дома, но вот увидеть собственными глазами всё это дело оказалось крайне опасным.       — Вы, наверное, удивляетесь, почему обрученная девушка так быстро согласилась на обед со свободным мужчиной, — начала она, а Минхёк, чтобы не выдать, что знает, кто она такая, притворно удивился:       — Я и понятия не имел, что вы обручены. Прошу прощения за наглость.       — Ах, да. Привычка, оставшаяся из Токио. Там нас все знали, — вышло пафосно и грубо, но Мияваки не была в курсе ни прошлого, ни настоящего своего жениха, так что Минхёк не разозлился, стараясь выдать во взгляде огорчение её положением и восхищение ею самой. — Вы с моим женихом знакомы. Вы в одной гостинице живёте.       — Да? Но там довольно много одиноких мужчин. Даже не могу представить, кому из них должен завидовать.       Сакура не то усмехнулась, не то улыбнулась. Похоже, что к ней многие сватались лишь из-за её положения, и в этот раз она увидела то же самое. Хорошо хоть истинную сущность собеседника не распознала.       Хёку же не так уж легко оказалось её прочесть, как на самом деле он полагал, но по крайней мере чувствовал, что нужен ей. Из-за этого старался полностью соответствовать тому типажу, который она выстроила у себя в голове.       — Полковник Макото Кэзуки, узнаёте?       — Точно. Хмурый полковник из Киото. Помню, делим одну стену.       Теперь Сакура точно улыбалась, горделиво приподняв ровный нос, как если бы Макото был её личным творением. Минхёк испугался, что всё может так и обстоять на самом деле.       — Тогда это ещё лучше. Буду рада, если вы и со мной поделите одну работу.       Минхёк внимательнее всмотрелся в фальшивую вежливость на лице девушки. Она выглядела совершенно как всякая другая японка, но одежда, подача — что-то в ней выделялось. Если бы только он мог понять, что именно в ней ему нравится и отталкивает одновременно. Вроде та же молочная кожа, глубокие, тёмные глаза, маленький соответствующий длине челки лоб, крохотные напомаженные губы и тонкие длинные пальцы, удобные для игры на клавишах, игре на скрипке и вообще на любом музыкальном инструменте. Видно, что она человек искусства, что её глаза воюют за понятие «души с телом», а не наоборот, но всё же она умная. Слишком умная, чтобы быть не опасной для такого свободного духом человека, как Чангюн. Она не имела ничего, что могло бы понравиться ему, не считая родословной, но ведь Гюн не такой. Он не ищет выгоду в людях — он ищет в них душу.       — Что вы имеете ввиду?       — Я предлагаю вам стать пианистом в первом национальном театре Кэйдзё. Видела вашу игру вчера вечером и была глубоко впечатлена, так что нашла вас подходящим. Если согласитесь, то станете первым китайцем, вступивший за кулисы нашей скромной обители искусства.       — А корейцы имеются? — внезапно, сам себя удивив, спросил Мин.       — Конечно нет. Вы единственный иностранец, которому я лично предлагаю какую-либо должность в своём театре, — её лицо приобрело те же черты, которое часто встречалось Мину во время ужинов с её отцом. Старший Мияваки всегда с небрежностью относился к кисэнам, которых Минхёк приводил для него, но на удивление всё равно проводил с ними ночи.       «Грязная шлюха». Вот, как он назвал Ю Джин, когда впервые оказался в Пусане. Это было не презрение даже и ненависть к ней. Он обращался к ней так, как будто её имя просто «грязная шлюха». Настолько просто, что юная Ю Джин, у которой и месячных ещё не было, оказалась обязанной провести ночь с ним.       Минхёк не мог продолжать смотреть на то, как тринадцатилетнюю Ю Джин собираются без зазрения совести класть под пятидесятилетнего мужика, годящегося ей в деды, поэтому отвернулся, сжимая руки в кулаки. Глава кисэн постаралась заступиться, объяснить, что кисэн — это артистка, а не любовница для плотских утех, но какой японец мог принять это. Ведь пока есть гейши, творящие искусство, кисэны только для постели.       — Мы, правда, не можем, господин. Это против устоев дома кисэн. Вы не можете входить сюда со своими правилами, да и посмотрите, столько других взрослых женщин у нас есть. Она ведь ребёнок, — отчаянно умоляла главная кисэн, беспокоясь, как бы не прослыть потом домом проституток, куда будут заходить всякие военные и солдаты с целью отлить, но на лице Мияваки от слёзных мольб женщины не дрогнула ни одна мышца, и он даже влепил ей пощечину за дерзость.       — Нечего было давать ей играть на кото. Я посещу её сегодня — пусть приготовится.       Минхёк не смел посмотреть в глаза Ю Джин, стоявшей прямо перед ним, как бы прячась от всевидящего ока чудовища, и опустил голову, пряча неожиданные слёзы за волосами. Не к кому было обратиться и не у кого было просить помощи, ведь все они бессильны даже перед букашкой японской. И было бы куда легче, не знай он сам, какая это низость — быть изнасилованным кем-то. Не из-за моральных устоев общества, а из-за гниющего запаха плоти, который никуда не уходит от тебя. Только ты его чувствуешь и только тебе с ним жить, от чего ещё хуже. Никто ведь помочь тебе даже не сможет, даже если закричишь сто раз и позовёшь на помощь.       Словно почувствовав это, Чжухон появился незамедлительно. Вырос за спиной и не дал Минхёку закричать, подавив его голос ладонью поверх его дрожащей руки. Всего мгновение продолжилась эта поддержка, но оказалась именно в тот момент, когда это было нужно.       — Эту девушку сегодня посещу я. Все последующие ночи буду посещать её тоже я, пока она не придёт в возраст женщины. Каждая артистка, которая ещё не достигла своего полового созревания, будет вашей личной феей, но не будет делить с вами ложе, удовлетворять ваши плотские утехи и становиться вашей любовницей. Ни одна! Надеюсь, вы теперь поняли, господа, — довольно громко пригрозил Ли, нарочно держа Мияваки за плечо и не отпуская его перед остальными чиновниками. Минхёк понимал, что это война между кланами, между сильной рукой и беспомощной головой, но на секунду представил, что это было для него. А, может, и было, но в следующую секунду Чжухон взял Ю Джин и высек её перед всеми в наказание за то, что та подняла руку на «дражайшего» японца. Хёк уже не знал, что лучше: залечивать раны на ногах и руках, благодаря которым она зарабатывает, или успокаивать её после единичной ночи с не таким уж жестоким человеком. Если бы знал, что после её чуть ли не выгонят из дома, и танцевать она будет вопреки ноющей боли, наверное, выбрал бы меньшее из зол. Хотя разве был у него выбор тогда?       — Первый национальный театр Кэйдзё без корейцев? Неужели только японцы ходят на ваши спектакли и музыкальные вечера? — с явной издёвкой спросил Мин.       — Я недавно стала главой театра, но могу сказать, что довольно много корейцев бывают.       Она то ли не заметила иронии, то ли предпочла её не видеть, потому что снова перешла к основной теме.       — Ну так что, согласны?       — Я благодарен за столь щедрое предложение, но я уже давно помогаю управлять домом кисэн, так что не думаю, что смогу. Прошу прощения.       Им, наконец, принесли заказы, и Минхёк полагал, что Мияваки больше не поднимет эту тему, но она не стеснялась присутствия других, продолжая беззастенчиво рассказывать, чем лучше работа пианиста работы хэнсу. Не то чтобы Хёк стыдился, но он не считал обязательным повторять род своей деятельности перед незнакомцами.       — Вы мне понравились сразу, как только увидел вас у этой англичанки, поэтому надеялся с помощью обеда узнать о вас, но в итоге всё разведываете и говорите только вы, — усмехнулся Минхёк, когда работник покинул их стол, и перестал притворяться, будто правда был заинтересован в ней. Взгляд стал скучающим, давая понять, что обратный отсчет пошёл.       — Да бросьте вы, я совсем вас не интересую, — уверенно ответила она, не потеряв лицо перед надменностью Минхёка. Теперь они оба чувствовали себя хозяевами ситуации. — Вас может привлекать во мне всё, за исключением меня самой, так что будет легче, если мы будем открыты друг с другом.       — Ваша душа привлекает меня. Это правда.       Улыбка вышла тёплой, и они оба забыли о еде, полностью поглощаясь друг другом.       — А мне нравится ваше искусство. Вы не похожи на других. Вашу музыку легко прочувствовать и понять. Она глубокая, но вся правда лежит на поверхности. Вы сможете стать даже китайским Шопеном, если присоединитесь ко мне.       Странное замечание (всё, что до Шопена, потому что Шопена Мин не любил из-за его эмоциональности в музыке, да и вообще не собирался становиться человеком искусства в чистом виде), ведь Минхёк думал о ней также.       — Скорее, вы меня Сальери сделаете. К тому же это не моя музыка. В основном всё, что я пою или играю, взято из корейского или китайского фольклора, — с наслаждением перебил её Мин. Он только что вошёл во вкус и начинал разглядывать то, что скрыто за белоснежным одеянием девушки. В какой-то мере она наивна, а ещё она до смерти в искусстве, но похоже она живёт техникой красоты, ведь боится создать своё собственное. Вот почему ей понравилось выступление Минхёка, но её цель — это не та музыка, которая в душе Мина, а та, которая лежит в основе идеального искусства. Та, которая сделает Минхёка последователем, но не основоположником. И опять же такая девушка не могла понравиться Чангюну. Слишком другая. Отличается от той спокойной гавани, которая нужна Иму. Которой и Минхёк-то никогда не был.       — Неужели вы думаете, что существуете вне музыки? Вам раньше не говорили, что вы и есть музыка?       Минхёк хоть чутка и перегибал со своими рассуждениями о ней, но во многом чувствовал, что прав. Дальше — больше. Он уже точно знал, что сегодня не последний их обед. Они ещё много раз встретятся.       — Повторяюсь, это не моя музыка.       — Хорошо, тогда вы не хотите избавиться от рабства?       Мин заинтересовался.       — Вы не похожи на аристократа. В вас есть что-то рабское, поэтому вы служите Нобуо, не так ли? Вы его раб, хоть телом и свободны. Вы работаете в его доме кисэн, живёте в его гостинице, ездите на его машине, пользуетесь его благами.       — С чего вы взяли? Вы со мной впервые разговариваете, — перебил Хёк, не скрывая недовольства из-за её заносчивости и зазнайства. В ней было абсолютно всё, что испугало бы и оттолкнуло бы Чангюна, но вот он не отвернулся, а даже за руку взял.       — Я встретила вас вчера, хоть мы и познакомились только сегодня. К тому же Онхиро единственный дом кисэн, где их не продают. В Фудзане тоже есть только одно единственное такое место. Они оба принадлежат Нобуо Такаши, а вы там работали, так что вы тоже принадлежите ему.       — Какая грубость, я свободный человек.       Сакура проигнорировала очевидную ложь и продолжила:       — Однажды его выкинут, как ненужное дерьмо, — выразилась она, а стало стыдно Минхёку. Техника никогда не обещает стать настоящей красотой, потому что без души разум лишь пустая коробка, запрограммированная на работу. Минхёк это осознал, хоть и стыдился признать, что был по отношению к ней чрезмерно предвзят. Он ведь мог и ошибаться, но предпочитал думать о ней именно так. — В тот момент вы поймёте, что вы одни. Вам снова придётся строить всё сначала. Но станете работать в театре — станете большим человеком. Вас, быть может, даже в историю впишут. Мин Чэн Ланг — единственный китаец в японском национальном театре. Ваши потомки сочтут это за честь и смогут рассказывать своим детям.       За всё время разговора Минхёк не переставал улыбаться, наслаждаясь обращенным к себе вниманием. Даже понял Чангюна, его боль, потому что такая любого мужчину под себя прогнёт.       — Кстати, моя фамилия Мияваки. Я ведь так и не сказала вам её.       — Я должен был состроить удивлённое лицо и поклониться вам?       Сакура расхохоталась и вытерла руки о влажную тэнугуи (полотенце), чтобы приступить к еде, но Минхёк не располагал к совместной трапезе, поэтому спешил уже покинуть её. Не было сомнения, что и завтра они встретятся.       — Вы ведь знали, вот и ещё раз предупредила. Я Сакура Мияваки, а не просто вишнёвое дерево. Я Сакура, которая сможет вытащить вас из любой беды, но взамен требует вашего таланта. Скажите, чего хотите, я дам вам, но я очень хочу ваш голос и, конечно, ваши руки.       Минхёк собирался, он уже почти сказал, что всё, о чем он желает и мечтает, это её жених. Тот, кем она гордится сильнее всего на данный момент, но не сказал. Хотел сказать просто из желания напакостить ей, но остановил себя из-за страха снова потерять. Не было сомнения, что и завтра они встретятся. А, быть может, даже всю жизнь будут видеться и изучать друг друга: Минхёк поймёт, почему Чангюн полюбил её, а она — где лежит грань между своим и своим.       — Приходите в Онхиро.