sexy, free & single

«То, что меня не убивает, оставляет на мне кровавые раны». Epik High — Ответная речь

      Солнце обжигало землю, по которой шли голые пятки Минхёка в саване. В каком-то смысле символично, ведь они шли на смерть в любом случае. А на самом деле они просто украли их, пока убегали, и вот теперь выделялись на фоне зелёной листвы хвойного леса. Разговаривать после смерти Хосока сил не было, и Минхёк с госпожой Нари и Хёнвоном шли молча. Прошло три года с тех пор, как Минхёк встретил Чжухона, поэтому в какой-то момент казалось, что дни идут куда лучше: появилась работа, исчез постоянный страх за жизнь, да и искать Чангюна с помощью связей Хосока стало легче. Он говорил, что почти добрался до племянника и вышлет тому письмо, когда они окажутся в безопасности. Минхёк подумать не мог, что опасностью, о которой Хосок всегда предупреждал, был и есть Ли Чжухон. Буря незамедлительно настигла после мирной тишины, и со дня, когда шершавые ладони насильно пробрались под европейские брюки Мина, начался обратный отсчет до побега в Европу.       Теперь уже Хёк знал, что им дальше не жить. Умрут они в бегах или от лезвия катаны — неважно, главное, что он отмоется от этой грязи, ведь он не мог позволить себе жить с подобным позором. Через несколько ночей вместе с Хёнвоном, вступившим в прошлом году в партизанский клуб корейцев-националистов, с госпожой Нари, чьё состояние ухудшалось, и болезнь настигала всё агрессивнее, и с Ли Хосоком, всё ещё имевшим хоть какое-то состояние, он убежал.       Путь к Владивостоку, откуда они собрались через Транссибирскую магистраль в Европу. У Хосока, к счастью, везде были знакомые, которые за хорошее вознаграждение могли помочь им, но ведь прошлой ночью он умер. Хёк собственными глазами видел, как острие катаны рассёкло когда-то красивое, благородное лицо Ли пополам, так что можно было только надеяться на чудо, и в сердце радоваться быстрой смерти Хосока, которого при поимке могли заживо сжечь или содрать кожу, по куску расчленяя конечности. У госпожи Нари, идущей впереди, плечи шли ходуном, и в хлопковом одеянии, не защищавшем от солнца, но и не холодившем её тело, она выглядела истощенной и убитой, потеряв единственного члена семьи. Минхёк представил, как его родная мать, Син А, годами жила в гаоляновых полях и с выжженными под солнцем волосами пахала до самой ночи, чтобы забыть о смерти отца. Он иногда слышал по ночам хриплый, надломленный голос матери, напевавший ему колыбельную. Потом Син А постарела и жила лишь в кухарском доме, в зимнюю пору готовила для хозяйского сына сладкое, потому что тому в лютый холод учиться на пустой желудок не хотелось. Вспомнил и то, как в летний знойный вечер бегал от комнаты господина Чана в главную комнату, чтобы сменить одну керосиновую лампу на другую. Тогда чудеса Томаса Эдисона ещё не постигли ханоки в Тоннэ, хотя по улицам маленького Пусана часто можно было увидеть сверкающие электрические лампы. Хёк не был уверен, почему вообще всё это пришло в голову, наверное, хотелось напомнить, что всегда существовала другая жизнь. Там, где он оставался в безопасности, а Чан был мечтательным юношей с книжкой в руках. В выходные они шли на рынок, заходили в трактиры, Чангюн с большим энтузиазмом рассказывал об удивительных вещах вроде летательных аппаратов, хотя ему никто не верил и за глаза смеялись над ним, а потом они подолгу гуляли до дома. Было приятно пуститься в те воспоминания, ведь сейчас говорить было уже некому, поэтому и чудес больше в этом мире не существовало, словно только рядом с Гюном жизнь могла идти своим нормальным чередом.       Всё же это было болезнью. Когда знаешь, что ты для него всё равно что подопытная мышка, когда понимаешь, что этот человек никогда всей душой не станет твоим, ты начинаешь болеть им, зависеть от него, ведь в каком-то смысле ты желаешь причинить себе боль. Минхёк услышал это от Хёнвона. Наверное, по этой причине они вчетвером решились на побег, заранее зная, что в конце концов всё равно будут убиты. Но Мин с рождения не любил бывать грустным, предаваясь всему плохому, как это делал Че. Тот называл себя депрессивным, хотя чаще оправдывался со словами: «Все мы не от мира сего. Все мы меланхоличны». Конечно, Хёк не понимал значения сказанного, всего лишь запомнил, сам не зная точной причины.       — Госпожа, — наконец, осмелился Минхёк заговорить, приобнимая женщину за плечи, чтобы помочь ей идти дальше. Несколько дней они жили впроголодь и питались хлебными крошками, пытаясь дотянуть до границ, но было видно, что дальше так они не могут.       — Всё в порядке, — молвила Нари и еле растянула побледневшие губы в полуулыбке. Им нужна была передышка, хоть какой-то сон после долгих дней, поэтому Минхёк первым предложил немного отдохнуть. Солнце шло за горизонт, так что в запасе было несколько часов до восхода солнца. Как же в этот момент Минхёк возненавидел те летние дни, шагавшие словно в ногу с вечностью.       Госпожа Нари первая свалилась на какой-то тёплый камень в тени длинной травы. Минхёк накрыл её голову своим саваном, чтобы солнце пока не припекло, а сам в одной старой рубахе уселся рядом с Хёнвоном начищать револьвер. Научился этому у Чжухона в своё время.       — Знаешь, кто нас встречает? — внезапно спросил Хёнвон, нарушив благоговейную тишину предзакатного поля. Минхёк не знал, поэтому выжидающе молчал. Че ведь точно знал, раз спросил, а ему Хосок мало что успел рассказать. Хёнвон, в отличие от друга, отличался от обычных крестьян и имел незаурядный склад ума, занимаясь постоянным самообучением в свободное время, так и стал противником империи, сломившей их народ и разгромившей его, чтобы никто уж точно не смог восстать.       — Русский анархист, — продолжил Хёнвон, не жалуясь, что разговаривал он сам с собой. Мин даже и не знал значения этих слов, хотя в последнее время стал лучше в языках и выучил систему японского учения. — Там, куда мы бежим, идёт война. В Европе определяется, кто какой частью планеты будет владеть, а Россия в смуте. Если побежим в Швецию, как планировал Хосок (и да, к сожалению, ещё он почти не выказывал никакого уважения ни госпоже Нари, ни господину Ли, приравнивая себя к ним), нам не добраться и до половины этой огромной земли.       Минхёк теперь пристальнее взглянул на Че, пытаясь угадать, к чему он клонил. О войне в Европе говорил он ещё до того, как умер Хосок, а вот про Россию осмелился лишь недавно. Господин Ли благородно сообщил о своих владениях в Швейцарии, но в первое время предлагал остановиться в Швеции. Выговорить названия этих стран Минхёк, естественно, не мог и наивно полагал, что это одно и то же место. Как выяснилось годами позже, Швеция, как и Швейцария, была отличным знаменем для богатых католических беженцев, коим являлся Хосок, принявший христианство ещё до одиннадцатого года.       — Нам лучше бежать в Америку.       «Наконец!» — раздалось в голове у Мина, но почему-то ни одна мышца на лице его не дрогнула и не выдала страх перед этим словом. Он боялся её больше, чем гнева духов, прятавшихся в священных камнях, или смерти на огненном костре, где его заживо сожгут. Только не безмерный океан, таящий в себе множество опасностей и невозможность вернуться вновь в любимую и родную Корею. Континентальная Европа и то казалась привлекательнее, чем заморское государство, где ошивались одни лишь бандиты да беспризорники. Он знал о ней лишь со слов господина Чана, но по сей день ни одно из них не внушало доверия к Америке. Она представлялась Минхёку страшной и бездуховной страной, в которой царствовали правила дикого общества, все носили смехотворные цилиндры, а рабы убивали своих господ. Не то чтобы на родине такого не было, но ставить себя выше родословного господина — это ли не признак бесчестия? Хёнвону, видимо, эта мысль нравилась, и он всё продолжал рассказывать о достоинствах Америки. О красивых женщинах, не прятавших свои прекрасные тельца в ханбоках, лучших сигарах, чьи травы успокаивали не только разум, но и душу. Он говорил долго, но Минхёк остановил своим взглядом потемневших глаз, в которых плясали ярость и гнев. Больше, чем чувство страха, Хёк ненавидел тех, кто своё слово не мог держать.       — Мы бежим в Европу, чтобы вернуться в Корею, набравшись сил. Из Америки же мы можем и не вернуться, — сурово заговорил он.       — Ты правда собираешься возвращаться сюда? Ты всё ещё надеешься найти Чангюна?       — Имей уважение! Господин Чангюн из древнего рода Им. Они ещё при великом, — Хёнвон не дал договорить имя короля и, вложив все части винтовки обратно, направил её дуло прямо на друга. Тот хоть и был застигнут врасплох и плохо владел собой, не решился попросить опустить оружие. Его также настигло это напряжение.       — Вот так мы проживём свою жизнь. Под дулом японской винтовки, и умрём мы под знаменем японского флага. В войну в Европе скоро вступит Япония. Она не откажется от раздела границ и возжелает себе новые земли. Корея будет позабыта, как и десятки других государств, колонизированных Европейскими странами. Нам нет там житья. Мы азиаты, у нас узкие раскосые глаза и маленькие носы. У тебя кудри, а у меня загорелая кожа. Пойми же, что мы другие. А в Америке все разные. Там есть работа и настоящая жизнь. Мы не будем отличаться от черных или тамошних индейцев. Мы будем своими.       — Среди чужих? Разве не ты несколько недель назад твердил о свободе Кореи? Куда делась твоя храбрость? Как только заполучим деньги, вернёмся сюда и умрём тоже тут. Почему же ты так быстро поменял свои взгляды? — негодовал и злился Минхёк, но не смел повышать голос, чтобы не разбудить спящую госпожу.       — Висит там же, где головы моих товарищей. Совесть и честь тоже, так что либо вы со мной плывёте в Америку, либо сдохните рядом с этим анархистом в русских революциях, так и не добравшись до Европы. Я-то думал, что ты взрослый, но ты всё равно глупый.       Хёнвон опустил ружьё и положил его рядом, а сам улёгся на грязную и пыльную землю. Минхёк подумал, что госпожа Нари лежит в такой же грязи и было бы хорошо, постелить что-то под неё, но он так же был слаб и истощен, так что задремал, навалившись на другой камень.       Чжухон нашёл их быстро. Вовремя спасённый Хосок под страхом сдирания кожи всё выложил. И о своих счетах в некой европейской стране, о русском анархисте и их пути к границам. Наступившая темень мешала им, но людей было много, так что не успели беглецы всё понять, как те окружили всё поле, перерезая все выходы к побегу.       Первым делом связали то ли мать, то ли хозяйку Минхёка, которой он всем своим сердцем предан, и его лучшего друга, годами ошивавшегося вокруг него. Маленькие круглые глаза и большие пухлые губы этого парня, наполненные мякотью сливы и абрикосов, привлекали внимание не только впечатлительных богатых женщин, но и завистливых мужчин. Чжухон сам презирал бедняка, но не из-за скудной родословной, а скорее, из личного опыта и суждения. Как выяснилось позже, не зря всё было, потому что именно Хёнвон, по мнению якудза, переменил на свою сторону его Минхёка и увёз к границам.       — Пожалуйста, не трогайте их, — умолял брыкающийся Мин, припав к ногам гокудо, но тот и не слушал.       — Расчлените обоих, — сурово отчеканил Ли, одарив любовника лишь мимолётным бестелесным взглядом, а его приспешники начали насильно оттаскивать сбежавших, привязывая их к своим лошадям, но по дороге Нари, недоедавшая долгое время и настигнутая своей болезнью, истощилась и упала. Уже навсегда.       — Остановись! Прошу, остановись, — взмолился Хёк что есть мощи, догнав быстроногую лошадь Чжухона. Он и представить себе не мог, что якудза для поимки всего лишь четырёх беженцев возьмёт стольких якудза и сядет на своего знаменитого гнедого. Их спешный строй остановился и, пользуясь случаям, Минхёк подбежал к обессиленной Нари, припав руками к её плечам. Было уже поздно. Голова несколько раз за время быстрой рыси лошадей ударилась и теперь кровоточила, а её безудержный лающий кашель кровью звучал как призыв смерти. Хёк провёл грязными ладонями по бледному лицу и не знал, как плакать. Крики и вопли задержались в глотке вместе с крошками хлеба, и Минхёк не понимал, кого ему надо обвинять. Короля, который продал свою страну, или японцев, влекомых силой безудержной власти, завоевавших эту страну. Кто виноват в том, что его мать даже после смерти не смогла получить заслуженные похороны? Или в том, что благородная женщина, посвятившая все свои лучшие годы мёртвому мужу, умерла как грязная собака? Кого надо было обвинять и причитать, потому что Мин ведь не виноват, что родился слугой, а не японцем или этим злосчастным американцем.       — Забудь Чангюна, — сиплым голосом попросила госпожа Нари, когда Минхёк наклонился к ней. Она снова закашлялась, грудь в последний раз вздымалась и упала в конечном выдохе, а взгляд её ожидаемо потускнел, словно долгожданный райский свет снизошёл до неё и позволил коснуться своего чудесного мироздания, но не знавшему о том мире ничего Минхёку приходилось заглатывать слёзы вместе с так и не успевшими вырваться словами госпожи Нари. Смерть, казалось бы, незначительная штука в этом мире, но подобно рождению что-то невообразимое. Неужто он больше никогда не встретит ни госпожу Нари, ни Чангюна, ни даже мать? Мысль об этом пугала и выбрасывала здравомыслие в сторону. Как, не мог понять Мин, как люди, которых он привык видеть и любить, которых клялся всю жизнь оберегать, посмели его оставить одного? Совсем одного. Разве было честно, что от них останется только выцветшая фотография и еле уловимый запах на любимых вещах?       Минхёк откровенно был слабым, а с неожиданно свалившейся на голову «любовью» Чжухона он вовсе проникся небывалым отчаянием и ненавистью к себе, но, нащупав в кармане новенький Браунинг, Мин безрассудно осмелел. Будет лишь одна возможность умереть и равная ей возможность спасти. Не себя, так Хёнвона. Рука дрогнула, и в полутьме Минхёк попал в никуда. Просто в пустоту позади Че, которая обещала стать утром ужасной болью. Он различал лишь очертания лица Хёнвона, но знал, что тому сейчас больнее, чем если бы пуля всё же просверлила в его груди дыру.       — Жить, мне бы хотелось жить, Жить в зелёных горах, поедая дикий виноград и киви. Мне бы так хотелось жить в этих зелёных горах. Плачь, птичка, плачь. Плачут птицы, когда просыпаются. У меня больше забот, чем у тебя, так что и я плачу, когда просыпаюсь.       — Заткнись, — кто-то позади него обозлился и кинул в него камень, неизвестно как оказавшийся у него в руке, на что Мин споткнулся и упал. Лошади, бежавшие рысью, не остановились, а будто намеренно предались ещё быстрой скачке. Минхёк уже не мог встать или, может, просто не хотел этого, предавшись прошлому из-за вольного и дикого голоса Хёнвона, зазвучавшего словно из другого мира. А ведь когда-то они пели эти песни с любовью, не ненавидя всё в себе и всё вокруг.       — Кому ты бросил этот камень? — напевал он, горестно спрашивая у себя и вокруг. — Кто же сможет избежать этого камня? Счастливчик ли или несчастный — все мы умрём от удара этого камня.       Минхёк проснулся весь в поту от ужаса произошедшего. Давно ему не снились Хёнвон и Нари. Перед глазами всё ещё стояла страшная смерть Хёнвона, которая, на самом деле, была даже наградой для него, ведь куда лучше было умереть, задыхаясь в мокрой вырытой яме, чем заживо сгореть. Так по крайней мере оправдывал себя Мин, которому и выпала честь стать убийцей. Самой лёгкой тогда показалось она, но теперь, много лет спустя, ему всё ещё кажется, что был способ убить Че раньше. Был способ защитить его, спасти Нари и не дать Хосоку волочить это жалкое существование. Даже в ту ночь, когда пуля пронзила сухой воздух, а не сердце Вона, у него был шанс, но он не успел опомниться. Всегда так происходило. Слишком медленно работал. Недостаточно был ловким. Плохо управлялся с оружием. Не пользовался мозгами. Минхёк обвинял себя всячески, чтобы защитить себя от подобного в будущем, но правда в том, что он не смог бы бросить Чангюна, если его жизнь окажется на волоске, как это было вчера прямо перед ним. Потеря Има теперь не только потеря любимого человека, но и всего дорогого Мину прошлого. Того, что делало певца человеком, а не бездушной скотиной.       — Не спишь? — спросил Чжухон, неожиданно появившийся в дверях выделенной Минхёку комнаты. Он мог теперь приходить когда угодно. Это ведь его дом. Минхёк показательно захрапел, перевернувшись на левый бок, но голый пол под ними еле слышно скрипнул, и шаги Чжухона за спиной стали ощутимее. Он всё равно вошёл.       Якудза наклонился, чтобы проверить, правда ли друг спит, а потом сел у его изголовья. У Чжухона была такая странная привычка. Мог провести всю ночь, не смыкая глаз, и только с восходом солнца удалиться без слов. Дарить цветы, смотреть прямо в глаза и искать постоянно касаний — всё это было частью его нездоровой одержимости Мином. По крайне мере Минхёк не видел в этом проявлении любви, да и как мог, если Чжухон убил всю его семью и с корнями вырвал прошлое из него. Всё, о чем думал Мин в подобные моменты, как бы убить Чжухона раньше, чем его рука коснётся его щеки, но она никогда не касалась. Ни разу — только тихое дыхание еле живого человека, и всё же сегодня оказался странным исключением из правил, потому что она коснулась. Может, виной всему была лживая улыбка, которой Минхёк одарил гокудо, или их случайная встреча взглядами в зале. Что повлияло на уверенность Чжухона, раз он почти нежно (как только могла рука бездушного человека) провёл по линии скул, оставив там сухой след своей ладони на целых две секунды? Его бросило в дрожь от мысли, что якудза мог оставить там свою руку до самого утра. Тогда Минхёку пришлось бы встать в первую очередь от отвращения к себе и потребовать, чтобы гокудо ушёл, но, к счастью, Ли покинул певца, не дожидаясь восхода солнца, и хэнсу остался один на один с тёплым воздухом ночи. Хёк, конечно, не смог уже уснуть, но, по крайней мере, не должен был постоянно переживать о том, что Чжухон слишком близко сидит, ощутимо касается его кожи или подозрительно странно смотрит.

***

      Утром Минхёк не особо хотел возвращаться в гостиницу, чтобы не встречаться с Чангюном и не попасть под подозрение кого-то, но ещё одной бессонной ночи в этом холодном и премерзком доме такого же нелюбимого ему человека он не выдержал бы, так что просто ушёл после завтрака в одиночестве. Он даже усмехнулся своему положению. Если бы их женитьба была возможной, то они точно стали бы самой настоящей женатой парой из общества, не учитывая, конечно, «любовь» Чжухона. Вот она сильно выделялась бы на фоне безмолвной жизни двух супругов, не умеющих общаться друг с другом.       — Хёну, вот у тебя есть жена? — Мин обратился к своему постоянному водителю, вдруг заинтересовавшись тем, что их могло объединять намного больше, чем страх перед япошками. Хёну был на много лет старше Хёка, наверное, даже старше Чжухона, так что было бы странно, если бы он всё ещё любил свою жену, но он был хорош собой, говорил почти без ошибок, а иногда даже афиши театра читать мог, так что его жена вполне могла что-то испытывать к нему. Что-то похожее на любовь, наверное.       — Да, — Хёну довольно улыбнулся, словно гордился своей женщиной. Смешно и грустно, потому что именно так Минхёк в детстве отзывался о господине Чангюне, считая себя не то его лучшим другом, не то путеводной звездой на его пути. Было, конечно, самонадеянно, но всё ведь по зелени было.       — Любишь её?       — Конечно, столько лет знаю. Она меня и поддержит, и в трудную минуту выручит, да и троих детей подарила, с мамой моей хорошо обращается, — по тому, что Хёну рассказывал, следовало, что жена Сона просто удобная, но в его голосе всё равно сквозила какая-то нежность к ней. Для него любовь имела другие краски и была больше практичной, и всё же она была настоящей в его понимании. Если бы вся жизнь Минхёка не была наполнена трагизмом, то он посмеялся бы от того, что для кого-то любовь — ужин, а для другого — обладание, и для третьего — нетерпение сердца. В этот раз ему стало даже жалко и себя, и Чжухона, и всех остальных, кто вынужден любить из-за своего вот такого непослушного сердца. Когда-то это женщина возненавидит его: и за то, что рожает ему детей, что за мамой его присматривает и постоянно поддерживает.       — Стой! Стой! Стой говорю!       За окном стояла пасмурная погода, и тучи прикрывали долгожданные лучи солнца, но Минхёк всё равно быстро распознал в женщине в белоснежном пальто и такой же беретке невесту Чангюна. Раньше ему не представлялась возможность увидеть её вне общества жениха, так что это показалась ему отличным шансом сблизиться с ней и узнать, как раньше жил Им. Наверное, теперь она убирала его книги и меняла керосинку в лампах, потому что Чан любил учиться с восхода солнца. Мыла ли она ему ноги? Лежала ли в его объятиях? Целовала ли она его в губы и разделяла ли ложе? Минхёка интересовало абсолютно каждое мгновение жизни Чангюна, умещающееся в эти восемь лет, но ещё больше ему хотелось любыми способами отстранить Мияваки от Има. Только тогда он не будет придерживать её за локоть, а она не будет жить рядом с ним.       — Что-то случилось, господин? — Хёну озадаченно оглянулся на Мина в ожидании ответа, но, проследив за его взглядом, будто бы всё без слов понял. Будто на самом деле мог прочитать в его глазах чувство зависти и ревности к тому, кто имел теперь его сердце.       — Это Сакура Мияваки. Она дочь мэра, только недавно приехала из Токио. Минхёк горько усмехнулся и с натянутой улыбкой повернулся к Сону, чтобы выдать свою неприязнь к ней заинтересованностью.       — Правда? Очень красивая, — чтобы подтвердить свои слова Мину ещё раз пришлось проследить за ней взглядом до двухэтажного домика, расположенного прямо у проезжей части дороги, куда она незамедлительно вошла и пропала из виду. Такие дома обычно сдавались для иностранцев, потому что жить там было не особо удобно и поговаривали, что цена за аренду тоже была высокая из-за английского дизайна. Для дома мэра или даже для её дочери домик был простоват и больше походил на место сбора женщин из общества.       — Но у неё есть жених, — прервал Хёну поток мыслей Хёка и беззастенчиво продолжил, полагая, что его господину это было бы интересно. — Полковник Макото Кэзуки. Поговаривают, что он выслужился у самого императора в пятнадцатом, когда был в Сингапуре.       Минхёк подозрительно всмотрелся в добродушное на вид лицо водителя, не понимая, откуда он только мог знать обо всём этом, но предположил, что тот просто услышал где-то от кого-то. Как только в Кёнсан приезжал кто-то новый и с довольно интересным званием, сразу же среди высших кругов начинали расползаться слухи любого рода. Чангюна, кажется, участь клеветы не коснулась, но всё равно «выслужиться в битве в Сингапуре» это хуже смерти.       — А чей это дом?       — Одной англичанки. Вероника, кажется, — Хёну произнёс это имя с заметным акцентом, сократив в ней гласных и согласных, но общую суть Минхёк уловил и вспомнил, о ком шла речь.       — Разве не у неё муж умер в прошлом месяце?       Хёну согласно закивал:       — Да, но она тут работает кем-то вроде учителя. Берёт к себе несколько детей — и даже взрослых — и учит их английскому.       Минхёк, не долго думая, решил, что это его шанс. Прервал Хёну на половине речи и вышел из машины, чтобы успеть за Сакурой. Не успел он и постучаться несколько раз, как горничная быстро подоспела и открыла ему дверь, а, узнав причину прихода, почтительно сопроводила до второго этажа. Изнутри дом оказался куда шире, и выглядело всё по-домашнему уютно в противовес тому, что представлял себе Минхёк в голове. В гостиной на креслах с цветочной вышивкой важно сидела Сакура, а рядом что-то рассказывала круглолицая и большеглазая иностранка. Между ними располагался крохотный круглый столик с высокими ножками, как это бывало во всех европейских домах, а на нём — две чашки и чайник с такими же узорчатыми рисунками на поверхности. По всему верхнему этажу с пола до потолка стояли несколько десятков горшков с цветками, прикрывая за собой уродливые обои цвета мокрой почвы и придавая обстановке дома вид какого-то забугорного волшебного леса. Мияваки сидела во всём белом среди этой зелени, похожая на Венеру с той картины, где даже волны пали перед её красотой, несмотря на то, что она была изящной, но до того идеальной, что легче спутать её красоту с ничего не выражающей бездуховностью. Это она первая заметила Хёка и любезно улыбнулась ему, как бы привлекая внимание хозяйки к незнакомцу. Она немного удивлённо приглянулась к Минхёку, но быстро взяла себя в руки и пригласила гостя в свой кабинет, а Сакуру попросила немного подождать. Кажется, они были, скорее, подругами, чем учительницей и ученицей. Мин сумел только на минуту урвать внимание невесты Чангюна, потому что оно тут же вернулось к книге на её коленях.       Вероника или, как бы её там ни звали, присела за свой рабочий стол, а Минхёк следом сел напротив неё.       — Итак, вы пришли записываться на мои уроки? — она говорила на ломанном корейском, но больше удивило то, что вообще говорила и обратилась к Минхёку именно на нём.       — Я хотел бы взять у вас уроки английского, — ответил Мин уже на японском из-за мер предосторожности.       — А, так вы японец? — она чуть свободнее улыбнулась. Кажется, владела японским куда лучше корейского.       — Китаец, — Минхёк одарил женщину дежурной улыбкой.       — Хорошо, а как хорошо вы знаете английский?       — К сожалению, ранее не изучал. Не было времени.       — Понятно, но вы не одни. Моя ученица, которая сейчас сидит в холле, — Минхёк предположил, что холл, возможно, гостиная, — она вот тоже только начала изучать. Сегодня её первый урок. Если договоримся с оплатой и вашим расписанием, то можем начать сегодня.       Хэнсу и подумать не мог, что так скоро начнёт своё знакомство с Сакурой, но лишиться этого шанса не хотел, так что быстро согласился со всеми условиями. Они договаривались на пять тысяч иен месяц, а заниматься они собирались четыре раза в неделю: один раз в нечетный день, а остальные в четные дни. Мин полагал, что за четыре раза легко расположит к себе Мияваки и влюбит её в себя, но в реальности она оказалась совсем другой: наполненной жизнью, что в то время встречалось очень редко и наблюдалось только у сумасшедших.       — Ну что, приступим? — уточнила Вероника, разложив у себя на столе стопку картонных карточек, которые потом передала Мину и Сакуре. — Разумно будет начать с того, что в английском языке нет иероглифов, но есть двадцать шесть букв. Английский алфавит начинается с самой важной буквы, составляющей большую половину слов. Буква «Эй». Читается «Эй», но пишется «э». Её чтение в словах зависит от её расположения. Вот, на вашей карте.       Минхёк записал причудливую букву в тетрадь, ни разу не встречавшуюся ему в том письме Чангюна «I miss you so much», и без особого энтузиазма повторил за учителем, немного даже стыдясь своего произношения. А потом решил, что взглянет только на мгновение на Мияваки, просто из любопытства, как справлялась она, но встретился с ней взглядом и сразу же покраснел до кончиков ушей, а Сакура весело улыбнулась в тетрадь, не зная, что то было из-за ненависти к ней.