instructions for wine and notes

Резиновые перчатки с мерзким звуком налезли на пальцы, не менее мерзко облепляя их и тонкую кисть руки. Опавшие жёлто-красные листья тихонечко шуршали под ногами, иногда подхватываемые холодным до дрожи ветром. Небо тянулось бесконечным пятном серой акварели, давя своей светлостью на больные глаза. Парк тоже тянулся, ручейком скрываясь внизу холма, красивым кирпичом выкладываясь в широкую тропинку и обрамляясь старыми деревьями-великанами и новыми скамейками. Здание колледжа блеклой трехэтажкой стояло прямо в самой глубине, а стоящая рядом общага из плит вызывала желание плакать от безысходности и ужаса. Тряхнув мусорным пакетом, Томура безразлично вышел на улицу, чувствуя, что застудил поясницу. Боль как будто холодила кожу и нервно хихикала в сознании, прерываясь на икание каждый раз, когда Шигараки делал лишнее движение. В кармане шуршало ещё несколько чёрных пакетов, в которые хотелось закинуть всех одногруппников и лекторов, чтобы их тела сгнили на всех этих пачках из-под чипсов и бутылках дешёвого пива. Какого чёрта людям так сложно дойти до мусорки и выкинуть мусор туда? Какого чёрта он, Шигараки Томура, добропорядочный гражданин должен убирать за ними? Потянувшись рукой к шее, он тут же одёрнул её, стоило лишь почувствовать холод резины. Вот же гадость. Их группе отвели участок в самом конце парка, где заканчиваются скамейки, а дорожка раздроблена в мелкие кусочки разноцветного кирпича. Деревья там выше, чем где-либо, с чернеющей корой и крепко сплетёнными ветками. Плюсов в данном расположении дел можно было пересчитать по пальцам одной руки, ещё свободные останутся, но перечить лишний раз куратору было в лом. Шигараки раздражённо выдохнул, выходя на дорожку, не пытаясь отыскать взглядом своих одногруппников. — Томура! — на него налетают, попутно пытаясь натянуть мусорный пакет на голову. — Тога, мразь, ты чё делаешь? — бурчит Шигараки, скидывая с себя Химико и досадно поправляя волосы. — Сказали же убирать мусор, — она растянула рот в улыбке, обнажая клыки и в экстазе от собственной шутки прикрывая глаза. — Охуеть, прыгай, — Томура демонстративно раскрыл мешок, для большей уверенности тряхнув им прямо перед лицом Тоги. — Фу какой ты, — она покачала светлой головой, — только по цвету волос, мысли у неё темнее чёрного, — облизнулась и убежала куда-то к своим закадычным подружкам. Вообще-то Тога Химико замечательный друг и собутыльник, отчасти нормальная и отчасти смешная. Пускай и выглядит, как типичная девчонка с блеском для губ и накладными ресницами из daiso*, но мыслит широко, свою истинную натуру не скрывает и в принципе открыта к общению и помощи. Своеобразной, правда, помощи, но Томура привык. Шигараки устало потянулся и, сунув руки в карманы плаща, пошёл в конец парка, в голове гоняя одну и ту же строчку из известной иностранной песни. Серость и красочность осени всегда окутывали его меланхолией и желанием вскрыться где-нибудь за подворотней, но Томура успешно списывал это на непрошедший юношеский максимализм, иногда зарываясь лицом в подушку и бесшумно плача, чтобы не будить соседа по комнате. Курогири был как вторая мамка, которую Шигараки помнил смутно, лишь слыша обрывки её ласковых фраз и видя очертания её красивого лица. Курогири был кем угодно, кроме просто соседа, потому что у Шигараки язык не поворачивался его так обозвать. Статный, умный, поддержит любой разговор и вообще чё он забыл в их путяге — одному только Богу известно. Ему бы на адвоката пойти, а не на повара. — Холодает, Шигараки Томура, — Курогири вылезал отовсюду, неожиданно появляясь сбоку или за спиной, заставляя нервно дёргаться. — Тебе бы что-нибудь теплее надеть. — Как будто есть что, — дерзит, поднимая голову к небу. Сальные волосы отвратно облепляют лицо. Курогири жмёт плечами, шурша пакетами и тихо продолжая идти рядом. В конце парка уже находилось сколько-то там человек, которые рассредоточились по его углам и временами скрывались за толстыми деревьями. Шигараки уходит как можно дальше, лениво окидывая территорию взглядом и наклоняясь, чтобы подобрать какой-то фантик от батончика. Тога скачет где-то недалеко, иногда смеясь с шуток её подружек. Курогири будто туман растворяется, крипово создавая иллюзию того, что проходит сквозь высокую раскидистую ель. Томура устало приседает, вытаскивая из под забора недопитую бутылку пива и грустно понимает, что вроде решил вести здоровый образ жизни. Формально. — О-о! Привет! — кричит кто-то слева и Томура непроизвольно оборачивается. Бутылка падает, и пиво медленно вытекает из потресканного горлышка. Его походка всегда вальяжная, отчасти бездушная и от неё блевать тянет. Он тоже весь вальяжный, со скуренной душой и пропитыми почками, в тёмном пальто и с сигаретой в руках. Глаза у него пускай и голубые, но темнее тогиных мыслей, с огоньками тех же сигарет и безмерной гладью темнеющей воды на закате. Шигараки передёргивает и он спешно наклоняется за бутылкой, обещая себе собрать ещё пару-тройку и вернуться в общежитие с «болью в животе». — Курить в парке нельзя-я-я, — Тога с ним дружит, поэтому двумя пальцами вырывает из его рук сигарету, туша её и кидая к себе в мешок. — А убивать людей? — мрачно кидает он, поворачиваясь в сторону Шигараки. Тот молится. — Нельзя, к сожалению, — дерьмово отшучивается высокий Ацухиро, поправляя свою шляпу-котелок. — Бери пакет и с песней! Он морщится, отчего его пирсинг как будто сцепляет складки кожи. Шигараки мерзко от него, потому он ищет глазами Курогири, находя его у дальней части забора, сидящего на корточках и всматривающегося в землю. Томура в последний раз краем глаза смотрит на веселящуюся Тогу и быстро уходит, тихо шурша пакетом. — Чё сидишь? — Курогири поднимает голову, немного обеспокоенно смотря на Шигараки. Тот щурится как от солнца, всё ещё не привыкнув к тому факту, что Курогири умеет чувствовать. — Там воробушек сдох или что?.. — Нет, не воробей, — он поднимается и отряхивает штаны. — Как будто жгли что-то, а что — непонятно. Наверное, шпана местная развлекается. — Жгли, значит... — Томура хрипит, смотря на прожжённую траву, которую до этого закрывал собой Курогири. Его вдруг осеняет и он криво улыбается. — Додик и его команда, даю две тыщи иен, если это не так. Курогири кривит губы, пытаясь понять, о ком говорит Шигараки. Или намекая, что у него столько нет. — Ты в последнее время всё чаще и чаще обращаешь внимание на... — он задумался, вспоминая то ли его имя, то ли его всеми признанное прозвище. — На Даби. — С каких пор ты называешь людей по кличкам? — Шигараки замечает в метре от себя фантик и нагибается за ним. — Тебе очень кажется, Курогири. Долбиться в глаза, конечно, идея интересная, но опасная. — Когда я прав, ты агрессируешь. Томура молча поднимает фантик из-под пачки печенья и кидает на Курогири тяжёлый, глубокий взгляд, сжимая в одной руке пакет. Ветер зашумел в верхушках деревьев, сгоняя с них старых жирных ворон. Курогири устало выдохнул и поднял руки в примирительном жесте, не собираясь говорить о том, что к Шигараки сзади подкрадывается Тога Химико. Она со всей силы кладет на его плечи ладони, громко вскрикнув и, упёршись на Томуру руками, прыгает. Тот лишь ругается себе под нос, привычно подхватывая ноги Тоги и чувствуя холодные мягкие пальцы на своей шее. — В конце недели хотят устроить вечеринку. Пойдёте? — она радостно хлопает глазами, иногда оборачиваясь. — Я пас, — бурчит Шигараки, морщась от удара каблуком ботинок под дых. — Чё я там делать буду? — Я тоже не горю желанием, — Курогири заботливо поправляет растрепавшиеся волосы Тоги, от чего она ещё шире улыбается и благосклонно говорит: «Как жаль, но ничего, в следующий раз!» Томура раздражённо спрашивает, почему ему нельзя не прийти, на что Химико лишь мерзко хихикает, сваливаясь с его спины и так же быстро исчезая куда-то к своим подружкам. Курогири жмёт плечами, тоже уходя в сторону общежития и Шигараки ничего не остаётся, кроме как завязать мешок и отнести его к мусорным бакам. Если бы мог, выкинул себя вместе с ним. *** Студенческие вечеринки — официально самые скучные вечеринки, которые когда-либо наблюдал Шигараки, сидя на высоком стуле и попивая из гранёного стакана дешёвый виски. Он отчасти высокомерно окидывал взглядом тёмное душное помещение, которое освещалось лишь одним диско-шаром и парой гирлянд, лампочки которых работали одна через одну, на стенах. Без Курогири и Тоги ему скучно: первый просто не пришёл, а вторая ускакала куда-то, пообещав вернуться через пять минут. Правда, в её пьяном разуме пять минут могут растянуться до нескольких лет. Поставив стакан на барную стойку, — по которой, к слову, была пущена светодиодная лента, — Шигараки спрыгнул со стула, разминая шею и хрустя пальцами рук. В мельтешащей толпе мелькнули блондинистые пучки Тоги и Томура лишь глубоко в сердце обрадовался им, снаружи сочась ядом и желанием дать Химико подзатыльник. — То-омур-а-а! — она вырывается из кучи, протягивая руку и счастливо улыбаясь. У неё, в общем-то, красивая улыбка. Иногда переходящая в безумный оскал азарта. — Пойдём танцевать, Томура! — Прости, не хочу, — он нехотя перекрывает музыку, наклоняясь прямо к уху Химико. — Жа-аль, — тянет она, в следующую секунду хитро блеснув глазами. — Скучный зануда. — Есть такое, — Томура кивает, пожимает на прощание тогину руку и начинает пробираться к выходу, опасаясь резких движений со стороны людей. Столкнувшись с ним, Шигараки по инерции чуть-чуть отступает назад, чувствуя, как по подбородку, шее и груди расползается что-то мокрое и пахнущее дешёвой алкашкой. Он смотрит, безразлично улыбаясь и что-то усердно выговаривая на языке пьяни. Томура раздражённо поджимает губы, кидает на него яростный взгляд и теперь пробирается к туалетам, чтобы смыть с себя эту мерзость. Он поспешно пробирается за Шигараки, десять раз запнувшись об собственную ногу и лишь у двери в санузел устало выдыхая, заходя следом. — Чё припёрся? — Томура брызгает водой себе в лицо, не без омерзения глядя в зеркало. Болезненно-бледное лицо с красными от недосыпа и алкоголя глазами расплывалось в мутном сознании. — Помочь, — он зачем-то кивает. Шигараки отмечает, что Даби шизик. — Ты себе сначала помоги, — огрызается, смотря на него с помощью зеркала. — Чувак, прости, — лениво говорит, глядя на него своими неясными глазами в ответ. Спокойную водную гладь бороздит крейсер «алкоголь». — Да забей, — Шигараки отмахивается от его извинений, как от мухи, поворачиваясь и выдавливая из себя типа дружелюбную улыбку. Курогири говорил, что с одногруппниками дружить нужно. — На самом деле мне даже не жаль. — вдруг подаёт голос Даби, разрушая относительную тишину. Музыка из зала просто бешеная. — И не должно, наверно. Ты ведь типа пантовый, тебе можно, — Шигараки пожимает плечами, отводя взгляд на мигающую лампочку. — Разве? — Даби прислоняется спиной к стене, выглядя почти что трезвым. — Я думал, людям по типу тебя на всё должно быть срать. Шигараки усмехается, понимая, что его держат за типичного хикку, что общается с двумя людьми и огрызается на остальных, записывает слова преподавателя на парах ровным почерком и ночи напролет сидит в каких-нибудь задротских играх. Внутри всё несколько раз переворачивается, и не сразу понятно: алкоголь это или банальное отвращение к Даби. — Как видишь, нет. Я более эмпатичен, чем кажусь. — это звучит, как оправдание, но Томуре глубоко похуй. Даби удивленно приподнимает брови: — Как здорово, — это звучит максимально безразлично, но Шигараки всё ещё глубоко похуй. — Завидую тебе, ты можешь испытывать сострадание к этим мерзким людишкам. Томура давится воздухом, заходясь хриплым смехом. Ему хочется вмазать Даби, запачкать его кровью плитку цвета морской волны, чтобы такие же по цвету глаза потускнели, а искры в них превратились в пепел. Шигараки обязательно развеет его по воздуху, если такое действительно случится. Он опирается бёдрами на раковину, выбирая из своего арсенала самый насмешливый взгляд. — Чем же тебе так не угодили «людишки»? — Шигараки тоже вскидывает брови, с напущенным интересом глядя на Даби. Тот скалится в подобии улыбки. — Нет, постой, дай угадаю. Детство тяжёлое, да? — Угада-ал, — он растягивает гласные, прям как Тога, и Томуру от этого передёргивает. — Отец — тиран, мать — шизик и ещё трое младших в придачу. Чудная семейка, правда-а? Его язык заплетается, но предложения связные и отчасти ясные. Даби выглядит расслабленным, но в помутневших глазах что-то мелькает, схожее с грустью и сдерживаемым гневом. Шигараки кажется, что Даби бегает от прошлого, прячась за маской безразличности и затыкая себе алкоголем, не давая эмоциям и воспоминаниям напоминать о себе. Томура снова улыбается, на этот раз почти искренне, и тихо выдаёт: — Мой отец тоже вроде конч, а мать умерла, когда мне было пять лет. — Даби смотрит на него отчужденно, резко свернувшись пополам и схватившись за живот, съезжая по стене. Шигараки удивлённо поднимает брови,, думая, что если Даби сейчас откинется, то будет не совсем весело. Он садится на корточки, мысленно проводя параллель с недавним субботником, и трясет его за плечо. Даби хмурится, сжимает живот руками сильнее и лишь качает головой, мол, уйди отсюда, Шигараки. Томура жмёт плечами, поднимается и уходит, осторожно закрыв за собой дверь и еле-еле добираясь до выхода, несколько раз наступив кому-то на ногу. Ночная прохлада улицы пляшет на коже мурашками, восточный ветер треплет растрепавшиеся светлые волосы. Вдали гудят машины, мигают светофоры и переливаются из оранжевого в бледно-желтый фонари, сливаясь в одну жирную полоску света. Шигараки смотрит на тёмное небо, сравнивая его с глазами Даби и понимая, что чернота в них более тёмная, чем осенние ночи. Он не знает, насколько правильно поступил, оставив по-видимому больного человека на плитке цвета морской волны, но желания возвращаться обратно в душный и людный клуб не появлялось. Томура разминает руки, прячет их от подступающего зимнего холода и идёт в сторону парка, в глубине которого приютились мраком здания колледжа и общежитие. *** Кинув потрёпанный портфель на стол, Шигараки садится на самое последнее место у окна, глядя на размытые облака и тянущиеся к верху дома, чьи последние этажи мелькали сквозь деревья парка. Солнце непривычно слепило, теплом разливаясь по бледным щекам и блестя в волосах. В аудитории постепенно становилось невыносимо шумно, люди переходили с места на место, сторонясь самого последнего у окна. Голова в край пизданулась, то заходясь оглушающей болью, то мерзко покалывая в районе лба. Шигараки матерится себе под нос, пряча нос в сгибе руки, а глаза — в волосах. Стул рядом скрипит по линолеуму, после начинает скрипеть сам под чужим весом и Томура оборачивается. С ним никогда никто не садится: Тога шепчется со своей недалёкой подружкой, Курогири занимает самые первые места, остальные же просто не горят желанием сидеть с молчаливым одногруппником, который при любой попытке коммуникации отвечает одинаково: — Ты чё тут делаешь, иди на хуй, — Шигараки смотрит пускай и устало, но его взгляд способен просверлить в человеке дыру. Даби непробиваемый, ему всё равно. — Не бесись, я сам не горю желанием, — его стеклянные глаза из льда. Томура уверен: из очень тонкого льда. — Не хочу сидеть с теми додиками. Он неоднозначно кивает головой в сторону небольшой кучки людей, которые шумно разговаривают и время от времени смеются. Шигараки всё ещё глубоко похуй, на этот раз уже на желания людей. Томура шумно выдыхает, показывая всё своё раздражение, садится ровно, смотрит прямо в тёмно-голубые глаза напротив и громко говорит: — Так ты хочешь сесть на хуй? Удачи! Тога оборачивается и хихикает, тыча в свою подругу пальцем. Курогири показушно кашляет, прося Шигараки заткнуться или удавиться. Все остальные в аудитории пожимают плечами и крутят пальцем у виска, возвращаясь к своим разговорам и полностью игнорируя выпад одногруппника. Шигараки поджимает губы, которые трещат шрамами. Даби безразлично смотрит на него, качаясь на стуле и проводя рукой по тёмным волосам. — Совсем объебался, — заключает, с грохотом возвращая стул на место и переводя взгляд на зашедшего лектора. Шигараки снова прячет лицо в сгибе руки, пытаясь скрыть покрасневшие щёки. *** — Прошла неделя, а этот долбаёб всё не сваливает. — Шигараки лежал на кровати, держа руками и ногами подушку. — Типа ему что, так сложно просто пересесть? Зачем сидеть со мной? — Мне кажется, ты придаёшь этому слишком огромное значение, — Курогири поправил съехавшие с переносицы очки и максимально заёбанно посмотрел на Томуру. — Просто не обращай на...него внимание. — Он влюбился, — констанирует Тога, потягивая из трубочки яблочный сок. — Нет, я серьёзно, не смотрите так. Перевернувшись на живот, Шигараки устало выдыхает, думая о том, как лучше будет повеситься на простынях. Их маленькая комната с Курогири тёмная, с одним столом и лампой, с двумя скрипучими кроватями и небольшим деревянным шкафом. Окна почти всегда занавешены плотными серыми занавесками, что Тога любезно подарила Томуре на позапрошлый день рождения. Хочется не думать о одногруппнике, хочется не возвращаться к его глазам и не думать о прямом пирсингованном носе, хочется закрывать глаза и видеть пустоту, иногда рябящую разноцветными точками и кругами, а не сутулый силуэт. — Мне нужно будет уехать на выходных, — выдыхает Курогири, садясь на стуле вполоборота к Шигараки. Тот нехотя поднимает голову, встречаясь с ореховыми глазами взглядом. — Я давно не был у родных. — Понимаю, — мрачно отвечает Томура и снова кладёт голову на подушку, закрывая глаза и считая до десяти. В дверь настойчиво стучат три раза, последний обрывая и бесцеремонно нажимая на ручку. Курогири поворачивается к двери, а Тога вскакивает, готовясь ругаться на вошедшего. Шигараки всё ещё похуй. Он не утруждает себя в повороте головы, мысленно поливая человека грязью, разбивая его голову об стену и проходясь по его спине вперёд и назад. Нависшая тишина комнаты разрезается знакомыми нотами прокуренного голоса, который обращается именно к Томуре, грубо окликнув его, прогибая матрас кровати своим телом. — Помочь тебе с конспектами? — Шигараки трёт глаза одной рукой, второй упираясь в кровать позади. Даби смотрит на него стабильно безразлично, лишь на самом дне мутных голубых глаз выражая просьбу. — Меня выпрут, если не сдам сессию в этом семестре, — Тога выбегает из комнаты, а Курогири начинает собирать вещи, вежливо игнорируя чужой разговор. — Ты, вроде как, всё время че-то херачишь на парах? — Рисую голых женщин за деньги, — Шигараки выглядит абсолютно серьёзно, но Даби лишь дёргает уголком губ. — Шигараки, я серьёзно. Просто дай мне переписать кое-какие конспекты и всё, не строй из себя хуй пойми кого, ты не строитель. — он сжимает чужую простынь в пальцах. — А вдруг у меня их не осталось? Почему не попросишь у него, — он кивает в сторону Курогири, ядовито улыбаясь. Курогири поворачивается, сворачивая в руках тёмно-фиолетовый свитер, смотря на Шигараки так, будто он — долбаёб номер один. Вслух он такого, конечно же, не скажет. — Мы уже говорили с... — он поджимает бледные тонкие губы, скосив глаза на Даби. — В общем, я потерял те конспекты, которые ему нужны. К тому же, Шигараки Томура, ты знаешь, что у меня отвратительный почерк. — А ещё ты, Шигараки Томура, — Даби кривится на последних словах, — хранишь все записи. Начиная с первого курса. Шигараки Томура действительно хранит все записи, тетради, конспекты, какие-то листочки и распечатанные презентации у себя, не выкидывая их и не палясь во время сбора макулатуры. Средних размеров коробка ютится под его кроватью уже более года, бережно охраняемая и почитаемая Курогири и иногда Тогой. Шигараки Томура просто хочет быть готовым ко всему, всегда имея твёрдую стену из возможности найти материал и информацию, которая может стать решающей. Он вытягивает себя даже с самого дна, не забывая захватить с собой листочек с какими-нибудь скачущими строчками. — Ладно, хорошо, окей, — он поднимает руки в примирительном жесте. — С тебя что-нибудь крепкое и к выходным: оставишь эти свои нужные темы, я их поищу и отдам в субботу. Даби впервые улыбается. Улыбается не наигранно, не насмешливо, не пытаясь поддеть или заворожить. Он улыбается искренне, и улыбка у него самая что ни на есть странная: то ли пугающая, как будто тянущаяся до самых ушей, то ли красивая, с искаженными тонкой верхней губой и пухлой нижней. Шигараки мотает головой, мол, гей-радар, не сейчас. Дверь с тихим скрипом закрывается за Даби и Томура гневно смотрит на Курогири, который улыбается уголком губ и бегает глазами по комнате, бормоча что-то о том, что нужно позвать обратно Тогу. Шигараки устало падает на подушку, пряча по-больному розовые щёки в холодной наволочке. *** На улице кружится вьюнами первый снег, оседая на землю и иногда почти сразу растворяясь, моча почерневшие опавшие листья. Холодный пронизывающий ветер завывает в щели, стучится в окна и пытается ворваться в помещение сквозь открытые двери. Ещё более холодные батареи бесполезными трубами висят на стенах, как-то нервируя своим бездействием. Шигараки кутается в большой чёрный шерстяной свитер, пряча ладони в длинных рукавах, а нос в торчащей из под него такой же черной водолазке. Место у окна перестало привлекать и радовать, но гордость и любовь к наблюдению за редко сменяющимися пейзажами гвоздями пиколачивали к стулу с зацепками. В аудитории было мало народу, лишь маячивший где-то вначале Курогири в дутой куртке и небольшая кучка задротов справа, раздражающая своим мерзким хихиканьем. Шигараки почти лежит на столе, дыханием согревая предплечья и потирая ноги друг о друга. Тащиться за плащом было максимально лень, к тому же перспектива не уснуть лишний раз из-за холода была привлекательной. Томура параллельно сбивчивым мыслям по типу: «Пиздец, обосраться, ебануться ложки гнутся, можно я выкинусь с окна, холод охуевший!» — вспоминает, куда дел последний нужный тому долбаебу конспект. Не то чтобы он сильно переживал за его успеваемость, нет, просто Даби обещал подогнать чего-нибудь крепкого и не по дешёвке, чего отмершие год назад почки Томуры хотели больше жизни. На плечи ложиться что-то тёплое, неожиданное и сразу же спавшее из-за резкого движения плеч. Шигараки быстро садится на стул, краем глаза замечая чужое чёрное пальто с огромными пуговицами и всеми глазами видя перед собой Даби, что в свитере с начёсом и оленями безразлично смотрит на него. Ржать хотелось больше, чем спросить, какого, собственно, хуя. — Это чё? — Томура кивает на смявшееся у него за спиной пальто. — Это чтобы холодно не было. Если ты умрёшь и не отдашь мне конспекты — будет грустно, — он отодвигает стул и садится, подпирая подбородок рукой, видимо ожидая реакции, как неуравновешенный пубертанец. Шигараки всё ещё агрессивно насрать. — Ну, спасибо, что ли, — Томура неловко натягивает на плечи пальто, складывая на груди руки и головой ложась на парту. Даби, не заметивший в чужих действиях яда и злости, удивлённо поднял брови, вытаскивая из кармана брюк телефон и не отрываясь от него до начала занятия. Шигараки не смотрит на него последующую пару, старательно избегая взглядов и любых возможных телесных касаний, задерживая дыхание при каждом дабином движении. Сердце непривычно вскрикивало резаной свиньёй всё время, заставляя отворачиваться к окну и жмуриться от серых, давящих на сознание туч. Желание обратиться к Курогири за помощью и к Тоге за советом было единственным разумным решением, которое смог сгенерировать мозг Томуры. Пальто согревало лучше любого свитера или горячих батарей. *** Курогири никогда не хлопал дверью, а в этот раз хлопнул, будучи увлечённым телефонным разговором со своей родней, ради которой кинул метающегося Шигараки на целых два дня. Два дня в четырёх тёмных стенах общаги, с заваренным дошираком и банкой энергетика в руке. Грустная осень за окном печально ссыпала с себя последние листья, оголяясь под завывающий зимний ветер. Шигараки чувствовал себя деревом, с которого постепенно срывали листву, оставляя абсолютно обнаженным, заставляя дрожать при каждом колебании воздуха справа, если считаться с местами в аудитории. Даби обещал забежать за конспектами ближе к вечеру, без хозяйского соглашения решив переписать некоторую часть в комнате Томуры. Прельщала только перспектива в виде коллекционного вина выдержки более трёх лет, которое Даби забрал у своего отца-тирана или кто он там. Или не только она. Шигараки настороженно прислушивался к своим ощущениям при каждой мысли о долбаёбе, не совсем понимая, что они могли бы значить. У Курогири было немного страшно спрашивать — он был слишком серьёзным и резким, к тому же, Томура долго откладывал планируемый разговор. Дооткладывался до того, что Курогири просто уехал, пожелав хороших выходных. Только выходные выходили какими-то тягостными и скучными, наполненными долгими размышлениями и старанием познать истину и, если можно, себя. Шигараки думал над тем, чтобы поговорить с Тогой, но его немного пугал факт её возможного умозаключения, поэтому он одёргивает руку от телефона. Лучше одному разобраться во всем, что колышет его, должно быть, с той студенческой вечеринки. — Алло, Тога? — устало спрашивает он, потирая переносицу. — Да-а, Томура-кун? — на свой манер тянет она, шикая на девичий смех на фоне. — Не мешаю? — Нет, ты же знаешь, что можешь позвонить в любое время! — Тога сейчас явно скалится во все тридцать два зуба, подпирая подбородок рукой. — Что-то случилось? — Не могла бы ты прийти? Такое, вроде, не принято обсуждать по телефону, — Шигараки смотрит в потрескавшийся потолок и думает, что его надо побелить. — Через двадцать минут жди! — радостно кричит она и отключается, ультразвуком оставаясь в больной голове. Двадцать минут это так долго, кажется, что они дольше двух тягостных дней. Шигараки терзает себя, несколько раз прикладывается лбом об стену, мерит шагами комнату четыре на четыре и даже начинает молиться, на середине вспоминая, что атеист. Шигараки не знает, стоит ли рассказывать всё, тщательно фильтрует информацию и продумывает различные варианты развития диалога. На тогины подколы тактично промолчит, на тогины рассуждения о возможной социофобии ответит, что ненавидит общаться с вот такими индивидуумами. — Привет, — выдыхает, садясь на свою кровать и следя за яркой и весёлой Химико. — Да-да, говори, что случилось, и я пойду, меня ждут, — она садится на кровать Курогири, складывая ноги по-турецки и улыбаясь. — Если кратко, то я просто не знаю, что со мной происходит. То есть, знаю, слышал, но принимать не хочу. Обещай не смеяться, пожалуйста, я знаю, что ты хочешь засмеяться, у тебя глаза блестят в такие моменты. — Шигараки перевел дыхание. — Помнишь нашего одногруппника? Ну, конечно помнишь, ты с ним постоянно торчишь, причем во всех смыслах. — Неправда! — она вскакивает, вскидывая руки. — Ладно, опустим, — Тога села обратно, снова внимательно слушая. — Я с ним столкнулся на той обрыгаловке-вечеринке, он облил меня какой-то хуетой, мы с ним говорили в туалете, потом он вылетел из мира. Из-за какого-то дерьма он стал сидеть со мной на парах, потом вот припёрся... — Его друзья кинули, — вставила Тога спокойным, до ужаса непривычным, голосом. — Он отказался помогать им с каким-то дерьмо-делом. То ли первокурсников шпынять, то ли траву у себя в комнате прятать. Тога редко когда становилась серьёзной, в подобные моменты разрезая воздух сталью в голосе и ореховых глазах. Шигараки уважал её всей душой, осознавая, что Тога Химико действительно самый понимающий человек на планете, принимающий тебя со всем дерьмом и загонами, разгружающий твои проблемы, не беря за это платы. Она открыта и не боится себя, она — это она, лучшая и неповторимая, со своим прошлым и со своей болью. — Они кинули его, а друзей у Даби больше нет, кроме меня и Ацухиро, но тот в другой группе, знаешь же. — Разве он не из тех додиков, которые за вещества мать продадут? — Даби не такой, — Тога качает головой, — Даби классный. Со своими тараканами в голове, но классный. У Томуры аж задёргался глаз. — Ладно, не суть, продолжай! — она взяла подушку Курогири, обняла её и прислонилась к стенке. — Бля, вспомнить бы, на чём остановился вообще... А, да, точно, потом он припёрся к нам в комнату и попросил у меня конспекты. Знаешь, Тога, хотя я уверен, что знаешь, такое чувство, будто лицо горит? Ну типа тебя когда-нибудь окунали головой в кипяток? Нет? Короче лицо горит, явно красное, а в груди неприятно очень щемит. А потом он положил на меня свой плащ, тогда я перестал дышать, потому что это выходило с какими-то вздохами и рвано. Тога, но не в этом дело! — он замахал руками, когда Химико уже приготовилась к своему монологу. — Он придет сегодня, а я в душе не ебу, что мне делать. Типа меня раздражает то, что я что-то чувствую и я знаю, что именно. Но мне не нравится, потому что почему? Тога как-то странно выпрямилась, вернула оскал и рассмеялась, закидывая голову назад. — А-а, Томура-кун такой смешной! — задыхаясь заключила она. — Нет, правда, ты дурак. Ну, тебе, наверное, понравилась его внешность, потому что он реально прикольно выглядит. Это влюбленность, Шигараки, ничего с ней делать не надо, сама пройдет. Прекрати уже превращать свои чувства в катастрофу, это часть тебя, а ты, дурной, так переживаешь. Да-а, тебе необычно, потому что все мы впервые и неудачно, но какая разница? У тебя одна жизнь, забей на беспокойство, оно ничего не изменит. Придет и придет, поговорите и поговорите, подышите одним воздухом и подышите, поебетесь и поебетесь, ну. Шигараки задумчиво кивнул. — Просто будь собой, Шигараки Томура, — она делает умное лицо, прям как у Курогири. — Притворство и всякая такая дрянь никогда не приводят к чему-то хорошему. Тога вскакивает с кровати, коротко прощается, говорит, что всегда ответит на звонок из разряда «помощь друга» и выбегает из комнаты, в коридоре по-видимому сталкиваясь с каким-то знакомым. — Так, а че там про поебетесь было? *** Шигараки не отрывает взгляда от прямого носа и тонких губ, от тёмных волос и поблескивающего на свету настольной лампы пирсинга. Про себя думает, что более чмошного чмошника на всём районе не сыщешь. У Даби косой, но круглый почерк, кожа на кистях натягивается каждый раз, когда он сжимает в руках синюю шариковую ручку, а голубые глаза беспорядочно бегают между строк. Налив вино в обычный гранёный стакан, Томура делает большой глоток, продолжая рассматривать чужие черты лица, иногда пряча взгляд на потолке. Атмосфера в комнате очень приятная, расслабленная, не наполненная давящим молчанием. Даби работает, Шигараки отдыхает. Алая жидкость красиво блестит на свету, переливаясь в блестящем стекле, завораживая своей простой глупостью. Шигараки даже прыскает, расплываясь в инфантильной улыбке, краем глаза смотря на Даби. — Чего ржёшь? — небрежно кидает он, садясь вполоборота и подпирая подбородок ладонью. — Анекдот вспомнил, — пожимает плечами, не отводя взгляда от горящих голубых глаз. — Поделишься? — Работай, трудяга, а не языком чеши. Даби скептично поднял брови, поджал губы и отвернулся к конспектам, один раз стукнув ручкой об стол и принимаясь за переписывание. Он сокращал и без того краткие записи, выбирая, на его взгляд, самое важное и то, что действительно пригодится. Шигараки не хотел говорить, что пригодится должно всё, продолжая смотреть на точёный профиль, мысленно находясь где-то на периферии между полным атасом и приятным волнением. Не волноваться не получилось, Даби казался каким-то неосязаемым идеалом, перед которым ни в коем случае нельзя облажаться. Выпив ещё два стакана, Шигараки опустил ноги на пол, кинул пустой взгляд на бутылку и ленивым, протяжным голосом поинтересовался: — А ты выпить не хо-очешь? — извечная хрипота придавала чего-то странного ему, спокойного и убаюкивающего. — Я работаю, трудяга, а не языком чешу. — Так ты же лакать будешь, — Томура сощурил глаза. Даби сдался, откладывая ручку и закрывая тетрадь, полностью поворачиваясь к Шигараки и выжидающе смотря на него. Томура неловко дёрнулся в сторону ещё одного стакана, сел обратно, потом опять встал и, взяв его, вернулся к бутылке. Вино с булканьем налилось в такой же гранёный стакан, хлюпнуло, звеня стеклом, и разлилось внутри приятными ощущениями. Даби как-то криво улыбнулся, посмотрел в окно и вернулся к Шигараки. Они выпили всю бутылку, перебравшись на кровать, смотря в белый потолок и заведя разговор о настолько незначительной чепухе, что Томура несколько раз порывался на смех, но сдерживал себя, случайно касаясь чужого плеча. Даби очень кстати нащупал руку Шигараки, положил под неё свою и переплел пальцы, ощущая себя в десять раз окрыленнее, чем когда-либо. Томура ойкнул, уже вытаскивая телефон из спортивок, чтобы выбрать функцию «звонок другу», но через несколько секунд передумал. Всё таки, в влюбленности действительно нет ничего страшного. Правда, она развивается как-то странно, неожиданно, с вином и конспектами, с лицом Даби прямо перед носом и сухими губами. Шигараки задохнулся, отпрянул назад, ударяясь затылком о стену, зажмуриваясь и сжимая в своей ладони другую. Даби целуется просто, немного развязно и как будто даже беспристрастно, из-под полуприкрытых глаз наблюдая за реакцией. Сердце Томуры совершило тройное сальто с приземлением на третий палец ноги, вырываясь из грудной клетки, ударяясь о рёбра и гулким эхом растворяясь в голове. Шигараки уверен, Даби слышит стук его сердца, Даби специально издевается над ним. Специально по-мерзкому ведёт языком по губам, специально зарывается свободной рукой в выкрашенные светлые волосы, перебирая их. Томура хочет вдохнуть, но каждый раз лишь сильнее задыхается, хватаясь за чужое плечо и от безысходности прижимаясь к чужому телу. — Это чё щас такое было? — Шигараки запускает ладонь в волосы, оттягивая их назад и суетливым взглядом очерчивая предметы в комнате. — Ну, вот такое вот было, — Даби тяжело дышит, выдавливая из себя беспечность. — В моих планах было первым полезть целоваться, — честно признаётся Томура, откидываясь на стену. — Ебать, — красноречиво заключает, расплывшись в усталой улыбке. Шигараки дышит через раз, подтянув к себе колени и спрятав в них лицо, чувствуя облепляющий лицо жар. Всё внутри обрывается, возвращается на место, снова обрывается и остаётся на дне, режущими осколками вырисовывая в сознании поцелуй. Шигараки думает, что у Даби очень вкусные губы, если так можно сказать. Шигараки думает, что внутри у него расползаются залпы красно-голубого салюта на фоне тёмного неба. У Шигараки засасывает от переполняющих эмоций под ложечкой. — Чё насчёт ещё раз? — он не поднимает голову, прекрасно ощущая на себе давление холодных айсбергов. Они бороздят бескрайний океан сознания, постепенно тая. — Без проблем, — Даби тянется к нему, губами прикладываясь к колену Шигараки. Тот дёргается, снова ударяется затылком о стену, смотря на сложившего губы бантиком Даби, что исподлобья наблюдал за его пунцовыми щеками и кажущимися красными бегающими глазами. — У человека губы находятся на лице, держу в курсе, — нервозно информирует Томура. — Ладно, — спокойно отвечает Даби. Они топят друг друга в кричащих омутах, в мокрых поцелуях и редких неловких касаниях, мысленно ощущая себя на четырнадцать. В коридоре шумят люди, кажется пробегает Тога, на улице в парке шумят высокие деревья и кто-то заливисто смеётся, заглушаемый ветром и шелестом опавших листьев. Дождь медленно накрапывает, неритмично врезаясь в окно, сползая каплями вниз. Даби зажимает Томуру к стене, смотрит на его болезненно-бледное лицо с румянцем из-под полуприкрытых глаз. Шигараки отчего-то четырьмя пальцами скользит по его руке вверх, останавливаясь на плече и сжимая его до маленьких синяков. *** Снегопады сыпались с неба, собираясь в небольшие сугробы и прилипая к окну. Парковая аллея помрачнела ещё пуще, теперь по вечерам и ночью блестя на свету фонаря от снега. Холодные дни тянулись долго, почти мучительно, разогреваемые чужой шершавой ладонью и невесомыми поцелуями куда-то в область лба. Ветер пронзительно выл, гоня жирные облака с севера на юг, играя с озябшими тонкими ветками деревьев. Шигараки надевает две толстовки, и огромный вязаный шарф, на ноги натягивая тёплые носки, подаренные Курогири. Даби накидывает осеннее пальто, в кроссовках и с голыми лодыжками выходя на улицу. Дым от сигарет сразу же растворяется на фоне серого неба, путаемый с естественным паром из рта. Даби затягивается, выдыхает, смотрит в сторону высоких чёрнеющих деревьев и снова затягивается. Он выходит намного раньше, чтобы погонять в голове навязчивые мысли и просто понаблюдать за постепенно тлеющим миром. От него воротит, становится неимоверно грустно, страшно, хочется спрятаться и не видеть человеческого разрушения, которое, кажется, является выдуманным. Даби улыбается уголком губ, когда слышит открывшуюся дверь общежития и тихую ругань под нос. Шигараки хватает его за руку, поправляет ворот плаща и несколько раз пытается сморгнуть снежинки с ресниц. У Томуры очень необычные черты лица, относительно мягкие и в меру резкие. Он очень похож на раннюю зиму, такую же невозмутимую, неожиданную, с выкрашенными в белый волосами и бледной кожей, с раздражёнными красными глазами и чёрными ветвями-трещинками на губах. Хочется улыбаться, слушать жалобы на шумного Курогири, на ещё более шумную Тогу, на в миллион раз шумный мир и некрепко приобнимать рукой, потирая предплечье Шигараки, после слов о единственном спокойствие в его жизни. — Хотя знаешь, я иногда думаю, нахера я вообще решил с тобой встречаться, — Томура трёт тыльной стороной ладони заслезившиеся от ветра глаза. — А вот сейчас не понял, — Даби практически беспристрастно смотрит на него, внутри удушаясь волнением. — А я переживаю часто, — сдавленно произносит Шигараки, прокашливаясь. — В плане я боюсь, что ты однажды уйдешь куда-нибудь. В плане навсегда. Даби слишком шумно выдыхает, ловя на себе давящий взгляд из-под прикрытых глаз. У него, дурак, научился. — Ты себя не спеши заделывать чем-то крутым, я-то оправлюсь от нашего расставания, но боли всё равно чувствовать не хочется. — Тебе не придётся. — Даби пожимает плечами, суя свою и руку Томуры себе в карман, перебирая пальцы. — Я не знаю, как повернется наша жизнь, но я полагаю, бессмысленно переживать сейчас. Как бы ты не пытался подготовить себя к какой-то боли, она всё равно накроет тебя с головой. Только волна будет ожидаема, а оттого более сокрушительна. Шигараки поджимает губы, опуская голову и сжимая чужую руку в своей, плечом прижимаясь к Даби. — Охуеть я речи толкаю, да? Прям почти аллегории вывожу, — он тяжело вздохнул. — Но тебе не придется. Уверен, ты первый кинешь меня, и я буду пиздострадать и мочить рубашку Сако слезами. — Ты долбоёб, — Шигараки поднимает глаза, улыбаясь уголком губ. Даби криво улыбается в ответ, чувствуя прохладный зимний ветер всем своим нутром. — Я долбаёб, — соглашается, слабо кивнув головой. Дорожка вьётся ручьём вниз с небольшого холма, обрамляемая деревьями-великанами и потрепанными скамейками. Серое небо продолжает тянуться пятном акварели, накрапывая хлопьями снега. Колледж и общежитие скрываются из виду, грустными зданиями мостясь друг за другом. Ели становятся выше и дотрагиваются своими пушистыми верхушками грузных туч. Шигараки задерживает дыхание, почему-то вспоминая субботник, банку пива и прожжённую траву у забора. Даби сжимает и разжимает его ладонь, пройдясь пальцем по костяшкам и тяня лыбу неизвестно чему. Точно шизик. Томура выдыхает, закидывая голову и чувствуя себя отчего-то свободным. — Ну пиздец, ты посмотри, как горожане тут намусорили. — Даби вырывает его из мыслей. — А нашим потом убирать, вот же похуй, да? Шигараки улыбается, абсолютно согласно кивает и прижимается ещё ближе. — Холодает, Даби, ты бы одел чего потеплее.