Неизведанные чувства

      Ей не в новинку гнетущее ощущение собственного бессилия, поэтому, когда невысокая женщина с мягким голосом, посмотрела на Ваню своими сочувственными голубыми глазами и произнесла: "К этому нельзя привыкнуть и с каждым разом всё будет лишь хуже, если ничего не предпринять", последняя из Харгривз ничего нового не почувствовала. Она продолжила сидеть на мягком кресле, казалось бы, удобном и не вызывающим ничего, помимо спокойствия, мять в руках пустой белый лист и мысленно напевать незатейливую мелодию, взявшую не пойми откуда в её голове. Женщина не вздохнула тяжело и ничем не выдала своей усталости, нося всю ту же маску деловой леди, с которой впервые встретила Ваню несколько недель назад. Ей бы хотелось быть хоть немного похожей на неё — уверенную и собранную, но она оставалась собой — маленькой замкнутой девочкой, которую никто и никогда не любил. И пусть при этих мыслях в голове прозвучал знакомый голос, тянущий всегда одну и ту же пластинку с "Не особенная и что с того? Презираемая кем-то и ладно. Меня мало?", она не раздумывала ни секунды перед тем, как проигнорировать это.       — Мисс Ваня, вам стоит быть более откровенной, — в который раз за эти недели произнесла женщина, разглаживая длинную юбку, без видимых глазу складок.       — Мне нечего сказать, — проговорила Ваня тоже самое, что и неделю за неделей, и не потому, что это было правдой, а потому, что она к этому привыкла.       Ей не нужно повторять всё то, о чём так переживала женщина — на словах, конечно, ведь ей надо показать, что Ваня не одна в этом жестоком и несправедливом мире, и необходимо кому-то верить. Ей нужно сказать, что наигранные переживания ничем не помогут, а цена веры давно на самом дне и с этим просто нужно смириться, как сделала она сама когда-то. Вот только она упорно молчала, не желая ни вспоминать о прошлом, ни говорить о нём мало знакомому человеку. "То, что вы испытываете перешагнуло черту грусти, значит, раньше вам приходилось переживать её в одиночестве. Вы не обязаны делиться со мной секретами, но что если станет легче?" Ваня знала лучше остальных, что помощь обернётся катастрофой и в финале она вновь останется в одиночестве с разбитыми надеждами.       Если грусть — неглубокие и кратковременные переживания, то она закончилась в самом начале её пути как ребёнка знаменитой академии Амбреллы. При первом пренебрежительном взгляде, при первом недобром слове, разбивающим маленькое и хрупкое сердце русской девочки на куски, которые не собрать. Она ушла вместе с мечтами стать родной и любимой, нужной хоть кому-то в большом и неприветливом доме. После появилось некое промежуточное чувство, о котором не писали в учебниках и о котором эта женщина ничего не знала. Ваня не разочаровалась в жизни, не возжелала всё изменить и не ударилась в тоску, где навязчивые суицидальные мысли посещали её каждую лишнюю минуту. Она не перестала верить, несмотря на плохое к себе отношение, и это стало ещё одной ошибкой в нерадостной жизни девочки.       Она хотела стать ближе семье, не взирая на их нежелание видеть её даже за завтраком. Она хотела получить нечто большее, чем холодный взгляд на её искреннее приветствие. Она хотела быть понятой и нужной, но они все оставались занятыми и недоступными, словно волны бушующего океана, сметающие всё на своём пути. И вот тогда пришла тоска. Ваня стала просыпаться с плохим настроение по утрам, на протяжении дня её не покидало тревожное чувство, возникшее из-ничего, а по ночам, ворочаясь в постели с закрытыми глазами, она видела, как прощается с жизнью разными способами. Ванин мозг изобретателен и ни разу не повторял способа уйти из недружелюбного мира, но даже ему не хватало воображения, чтобы поверить в скорбь семьи.       — Мисс Ваня, мы можем поговорить о ваших братьях и сестре? Отце? — Последнее женщина всегда произносила медленно и резко отличающимся тоном, как-будто уже давно всё знала и без признаний.       — Мы не близки, — отвечала Ваня, не замечая, как пальцы обеих рук впиваются в тонкую кожу бёдер.       Никогда не были и никогда не будут, не потому, что Ваня не желала этого или у неё не хватало мотивации и сил, а потому что им это не нужно: ни в детстве, ни сейчас, когда они все выросли и простились с отцом. В тот недолгий период грусти, о котором так настойчиво говорила женщина, Ваня верила, что проблема как раз в отце — строгом и грубом, желающим от своих детей полного подчинения. Она наблюдала за братьями и сестрой, и думала, что проблема не в их нежелании общаться с ней, а в этом замкнутом высоком мужчине, взявшим их на попечение. Эти глупые предположения не продержались и года, такими ненормальными они оказались. Отец, может и был не самым лучшим человеком, но не приказывал никому не ставить Ваню ни во что, унижая на глазах у всех, кто находился в доме. Они делали это по собственному желанию и не жалели, потому что им было абсолютно наплевать на страдания сестры, которая ни в чём не выделялась.       Такова правда — неприглядная и сражающая наповал, и Ваня с ней смирилась, устав добиваться чужого расположения. Она, конечно, могла возненавидеть отца, братьев и сестру, могла, но не стала, достигнув новой ступени до того, как её ярость вырвалась на свободу и уничтожила мир. Имей Ваня чувство юмора, возможно она нашла бы в этом нечто забавное и хорошенько посмеялась над сложившейся ситуацией и своей семьёй, но вместо этого она сидела на мягком кресле и слушала женщину, не знающую о ней ровным счётом ничего дельного.       Уныние — подавленность, гнетущая тоска, упадок сил и полное игнорирование происходящего вокруг. Пока один её брат вернувшись из долгого путешествия, гонялся за мифическими уликами в попытке остановить конец света, она смотрела в стену собственной спальни и лишь изредка отрывалась от этого занятия. Им всем стоило её поблагодарить, впрочем, как и ей их, ведь это была настоящая командная работа для такого важного задания, как сохранение Земли в целости и сохранности, но никто из них не стал. Она не была заинтересована, они либо слишком поражены, либо оставаясь при мнении, что не зря столько лет игнорировали Ванино существование.       — Мисс Ваня, — начала женщина, но не договорила, глядя на поднимающуюся с кресла девушку.       — Нам с вами известно, что ни на один из ваших вопросов я не отвечу и сама ничего не расскажу, так что на этом стоит закончить. Спасибо за попытку, очень любезно с вашей стороны.       В голове пустота и ни одного воспоминания, и от этого ни тяжело, ни легко. Ваня замирает на пороге своей квартиры и перед глазами ничего нового не появляется. Всё та же темнота, одиночество и гнетущее ощущение, от которого она больше не пытается избавиться. Но в один миг всё меняется. Свет загорается, а в комнате не пахнет пылью, ведь окна открыты, а все немытые чашки от чая стоят в шкафу, там, где им и положено быть. На пороге кухни Пятый и выражение его лица, как всегда отстранённое. Всё те же детские шортики, всё та же расслабленная поза, словно они оба провалились в прошлое и никогда не разлучались. Но это лишь видимость, тщательно спланированная братом в угоду былым чувствам, разделённым ими когда-то в прошлом, прошлом, о котором она перестала думать ещё до его возвращения.       — Я сам поставлю решётки на окна. — Это больше не предложение, которое Ваня просто могла игнорировать до конца жизни, и Пятый серьёзнее, чем прежде. — И мы сходим к врачу, и выкинем твои таблетки в унитаз, и поговорим с этими идиотами, и...       — Поздно. — Ваня вдыхала ночной воздух и на брата не смотрела, сосредоточенная на свете фонаря за окном. — Безнадёжная печаль и гнетущая скука, — процитировала она, услышанное от женщины в идеально выглаженных юбках чёрного цвета, — худший выбор для проявления печали. Ты знал это, Пятый?       "Мне нужна помощь, срочно". Когда-то ей хотелось прокричать об этом, но рядом был лишь строгий отец, не обращающий на неё внимания, три брата, увлечённые собственными проблемами и сестра, находящаяся слишком далеко, чтобы до неё можно было дотянуться. Ваня ощущала себя одной в целом мире и никто этого не замечал, потому что им было плевать. Они жили дальше, взрослели всё ещё вместе, пусть и ругаясь постоянно, а она могла только наблюдать и не приближаться слишком близко, чтобы не мешать этим детям, сияющим светом, причиняющим боль не только её глазам, но и сердцу. Тогда-то Ваня и потерялась, но возможность вытащить девочку наружу оставалась и ей не воспользовались. Не кому. Ни Бена с его тёплым взглядом, ни Пятого с непоколебимой уверенностью, рядом не было. И если Бен оставался невиновным, Пятого она могла осудить за несдержанные обещания. Те самые, в которые Ваня когда-то верила, о которых вспоминала в самые тёмные моменты своей жизни.       Пятый не был её спасителем и на рыцаря не смахивал. Главное заключалось в том, что он не делал — не игнорировал Ваню и не втаптывал в грязь просто для того, чтобы поднять себе настроение. Он не принимал участия в шутках остальных над ней, не считал её пустым местом и иногда приоткрывал свою броню, пропуская туда. Она читала ему глупые книжки, играла на скрипке грустные мелодии, готовила бутерброды и врала отцу. Она доверяла ему даже после его ослушания и пропажи. Ждала, что Пятый появится на пороге её комнаты и заберёт с собой туда, где он всё это время пропадал. Он пришёл, когда Ваня переехала, изложила свои последние чувства на бумаге и разругалась с семьёй окончательно. Пришёл не для того, чтобы забрать, а чтобы рассказать о конце света. Сидел на её кресле, смотрел прямо на Ваню, но как будто мимо и говорил не о них, оставленных в детстве, а о том, что она не могла понять сразу же. А потом вновь ушёл и она наконец-то окончательно всё поняла. Так было и будет всегда.       — Можешь сказать им, что я не разозлюсь и не разрушу этот мир, пускай не переживают. — Ваня посмотрела на него и попыталась изобразить улыбку, но губы не слушались. — Я не ненавижу вас и больше нет того, кто попытался бы мне это внушить. Спите спокойно.       — Это неважно.       — Неважно сейчас, когда больше нет угрозы с моей стороны? Пятый, иди домой и начни заново, забывая обо всём, что тебя тревожило эти годы. Однажды ты проснёшься и поймёшь, что ничего из этого не имело значения.       Ване казалось, что она всегда выбирала тех, кто не поступает с ней так, как поступала её семья. Именно поэтому она скучала по Бену, хоть он и смеялся над ней изредка вместе с Клаусом. Именно поэтому она переживала уход Пятого, ведь он просто-напросто иногда обращал на неё внимание. Именно поэтому она поддалась бы мягким речам Леонарда, уничтожая Землю. Вот только встретившись, Ваня находилась не в том настроении, чтобы заинтересоваться им. До неё не доходили ни его слова, ни брошенные взгляды и ничего не добившись, ему пришлось уйти. Не далеко, так как Пятый всё же не зря бегал по городу. Так уныние, возникшее на почве ухода одного брата, смерти другого и игнорирования остальной семьи, превратилось в нечто хорошее для мира, которому суждено было погибнуть из-за Вани.       — Не лучший ли это финал, Пятый?       — Для тебя, для меня или для мира? — Пятый закатил глаза, пересёк гостиную и упал в кресло. — Если закончила говорить глупости, то ужин на плите. Тебе лучше выспаться этой ночью, завтра много дел.       — Ты хоть слушал, что я тебе говорила?       — Я услышал, что уже поздно, Ваня. — Он оглянулся на темноту за окном, едва-едва освещённую фонарём. — И полностью с тобой согласен. Об остальном поговорим позже, когда ты выспишься и перестанешь вести себя, как восьмидесятилетняя старуха, уставшая от жизни. У меня достаточно времени, чтобы дождаться этого.

***

      — И в чём, собственно, проблема быть не особенной? — спросил Пятый, уткнувшись в очередную сложную для Вани книгу.       — Я словно чужая и никому ненужная, — ответила Ваня, стараясь не думать о том, что брату, как и остальным, вовсе неважно, что она по-настоящему чувствует.       — Если ты снова о том, что тебя все ненавидят и презирают, то наплевать. Любовь никого из них, счастья тебе бы не принесла.       — Легко так говорить, когда ты другой, — не сдержавшись, возмутилась Ваня. Пятый поднял на неё взгляд, ожидая продолжения. — Ты ведь...       — Какой, Седьмая? Любимый семьёй? Важный кому-то?       Она опустила голову, спрятав глаза за чёлкой. В груди стучало неспокойное сердце, а ладони вспотели, но слова застряли в горле и попытка их произнести, причиняла боль. До мига, пока пальцы Пятого не коснулись её волос. Он вздохнул тяжело, медленно схватился за прядку и потянул, заставляя Ваню посмотреть на него. На его губах она заметила нечто напоминающее улыбку, но вскоре исчез и намёк на неё. Пятый обхватил ладонь Вани и крепко сжал.       — Не особенная и что с того? Презираемая кем-то и ладно. Меня мало? — Ваня могла поклясться, что он смутился.       — Ты важен, ты любим и ты особенный. — Она краснела с каждым новым словом, но больше не молчала.       На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая тяжёлым дыханием обоих. Пятый посмотрел на книгу, о которой на миг забыл, на часы и на закрытую дверь и произнёс:       — Уже поздно, Ваня. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, Пятый.