Неизведанные чувства

      — Пятый, ты идёшь? — спросил Четвёртый и мальчик вздрогнул, словно его застигли за чем-то неправильным.       Девочка, стоящая всего в нескольких шагах от него, медленно оглянулась, качнувшись на каблуках. Её губы дрогнули, а большие глаза, казалось бы, стали ещё больше. Она растерянно смотрела на него и Четвёртого за его спиной, чтобы спустя секунду опустить взгляд в пол. На короткое мгновение ему даже показалось, что она улыбнётся, как прежде, когда они были младше, но пелена спала с глаз ещё до того, как Четвёртый толкнул его в плечо.       — Что ты делал здесь? — спросил Клаус, пока они шли в сторону кабинета отца. — Зачем рассматривал Седьмую? Ты же слышал, что она наказана.       — Если не забыл, то она наказана из-за вас с Диего, но что-то я не вижу, чтобы вы очень об этом беспокоились.       — Её никто не просил защищать нас, — не согласился Клаус, шагая быстрее.       Пятый скривился, глядя в спину Клауса, но думал вовсе не о наказании или непутёвых братьях, не знающих, когда нужно остановиться в своих ненормальных начинаниях, а о Ване. Ей действительно не было необходимости спасать этих дураков, особенно после повторяющихся раз за разом оскорблений с их стороны, но в этом была вся она. Оставаясь в стороне от всей деятельности академии, Ваня «нагоняла» необходимое за её пределами. Спасала братьев и сестру от гнева отца, прикрывала их спины и ни разу ничего не попросила взамен. Пятый часто становился свидетелем того, как его сестра в наглую лжёт отцу, выглядя при этом как всегда — кроткой и собранной, со своими идеально расчёсанными длинными волосами и выражением пугливости на юном лице.       В этот раз ей просто не повезло и ярость отца, направленная на Второго и Четвёртого, целиком и полностью легла на неё, но она приняла всё с такой лёгкостью, как будто давно смирилась с несправедливыми обвинениями. Смирилась ли она и с отношением, где она ни для кого ничего не значила? Смирилась ли со словами, что она обычная и никому не нужная? Отец любил использовать эти фразы в те моменты, когда замечал, как Ваня загоралась надеждой на улучшение её жизни в доме. Пятый был уверен, что он наслаждался беспомощным выражением лица Седьмой, с которого пропадала робкая улыбка, направленная на братьев и сестру. Её глаза словно тухли, и она отступала в темноту, упираясь взглядом в пол. После подобных происшествий, Пятый подолгу не мог достучаться до сестры и вскоре привык просто сидеть рядом с ней молча. Но это было тогда, не сейчас. Всё изменилось внезапно.       Ещё три года назад они лишь глядели друг на друга с разных концов комнат. Ещё полтора года назад Пятый мог поговорить с ней обо всём на свете. Что-то поменялось и Пятый упустил причину, по которой Ваня перестала приходить к нему в комнату, дожидаться его на лестнице, пока остальные спали в своих постелях; говорить с ним дольше, чем минуту и не на пустые темы, способные заинтересовать, разве что, Лютера. Ваня стала другой и в первые месяцы Пятый был уверен, что не только с ним сестра странно себя вела, но сегодняшнее спасение двух идиотов доказало, что всё намного серьёзнее, чем ему представлялось. Он мог насильно выбить признание из сестры, но причинять ей боль не хотел. Значит, нужно выяснить причину, не вмешивая Ваню. Но как?       В прежние времена Ваня с удовольствием выслушивала все математические задачи Пятого, хоть ничего в них и не понимала. Она сидела на его кровати у стены, улыбалась и одного ощущения поддержки от неё хватало, чтобы Пятый с удвоенным усилием старался. Теперь же на единственное высказанное предложение прийти к нему после отбоя, она слабо качнула головой и развернувшись, покинула столовую. Во второй раз Пятый не просил, хоть и очень хотелось, потому что гордость не позволяла показать ей, что она не просто невольный зритель его побед, вынужденный изображать заинтересованность в том, что было для неё недоступно. Его никто не учил быть откровенным не только с чужими, но и близкими людьми, и когда это потребовалось, он не сумел вымолвить ни слова. Сидел рядом за столом и не смотрел в её сторону, поднимался следом по ступенькам и копировал поведение Вани полностью, сталкивался в комнатах и просто проходил мимо, как раньше делал с остальными, но не с Седьмой.       Если бы хоть кто-нибудь из семьи обращал внимание на изменившееся поведение Вани, у Пятого появилась бы возможность послушать предположения, до которых его мозг не додумывался из-за их абсурдности, но ни один из них не проявлял интереса. Разве что Бен, бросающий на Ваню быстрые взгляды за завтраком, обедом и ужином, но на большее он не решался, находясь в поле зрения взвинченного Клауса и не прекращающегося раздражаться Диего. Конечно, Пятый мог спросить Эллисон, которая иногда проводила время с Ваней за чтением книг в библиотеке. Точнее, читала Ваня, а Эллисон делала вид, причём настолько профессионально, что даже у отца не находилось причин ей не верить.       Спустя пару дней после собрания в кабинете отца и заранее позаботившись о Лютере, с которым Эллисон встречалась в библиотеке, стоило Ване уйти, Пятый вошёл внутрь комнаты и закрыл за собой тяжёлые двери. Много от предстоящего разговора он не ждал и не знал, заметила ли она вообще изменения в Седьмой, но спрашивая, Пятый не колебался.       Она выглядела удивлённой, но не настолько, чтобы до конца ей верить, и с самого начала будучи на стороже, он разглядел настоящие чувства Эллисон. О нет, она знала, что Ванино отношение к Пятому поменялось и что он уязвлён и немного обеспокоен. На слове «немного», она улыбалась особо широко и запрокинув голову, рассмеялась. Скрывая отношения с Первым, Эллисон научилась следить за каждым шагом тех, с кем жила в одном доме и вскоре её взгляд наткнулся на Ваню, пробирающуюся в комнату Пятого по ночам, а после увидела его самого, слушающего игру сестры, когда остальные наслаждались редкими минутами свободы. Окончательное озарение пришло в миг, когда Пятый краешком губ улыбнулся Ване и она ответила ему тем же.       — Далеко пойдёшь, — пробормотал Пятый, стараясь не выдать своего волнения.       — Не дальше тебя. — Эллисон нахмурилась. — В семье, подобной нашей, нужно видеть истинные чувства окружающих, а то, мало ли, что им в голову придёт.       — Ты знаешь причину, по которой Ваня так себя ведёт? — в лоб спросил Пятый, прислонившись к двери.       — Если бы и знала, совсем не факт, что рассказала о ней тебе, — фыркнула Эллисон, поднимаясь с кресла. — Она вовсе не обязана угождать твоим желаниям, номер Пять.       — Вот только не притворяйся, что не понимаешь меня сейчас.       — Понимаю ли я, что ты беспокоишься? — Третья рассмеялась. — Хорошо, я не представляю, почему Ваня вдруг перестала проявлять к тебе внимание. Не знаю, почему так холодна с тобой и больше не приходит послушать твои заумные высказывания. Никто, кроме неё этого не может знать, Пятый.       Эллисон была права и ему стоило переместиться в комнату Вани и всё же выбить из неё признание, но он не стал. Не потому, что не хотел показаться навязчивым или слишком заинтересованным, или, не дай бог, обеспокоенным, а потому что… Пятый не знал точного ответа, но это было нечто среднее между испугом и тревогой, и контролировать собственные чувства не получалось. Вместо этого Пятый вернулся в комнату и засел за уравнения, желая хоть на мгновение отвлечься от того, что не должно было его волновать, но всё равно волновало.       Когда это всё началось? Когда одна девочка из ненастоящей семьи стала заботить Пятого больше, чем он сам от себя ожидал? При первой её улыбке? При первом касании — мимолётном и нежном. При объятии, которое он позволил ей, на секунду отвлёкшись? Больше подобного Ваня не делала, и он немного, но скучал по тёплому телу, прижатому к его собственному, по её спокойному дыханию в области шеи, по знакомому запаху, ускоряющему сердце, которое всегда казалось замёрзшим. Он, правда, не отдавал себя отчёта, что, просыпаясь, первой осознанной мыслью в голове было беспокойство за неё. О том встала ли она и спустилась ли в кабинет отца? Снились ли ей кошмары после рассказов Клауса об очередном кровавом супергеройском спасении, на котором они чуть не лишились нескольких конечностей? С какими чувствами она сидела за завтраком, лениво ковыряясь вилкой в красивой, но безвкусной еде, пока отец холодным тоном приказывал ей выпрямить спину?       Впервые осознав, что Ваня заняла все те мысли, которые остались свободными от выяснения предела собственных способностей, он обвинил её саму. Это она звала его послушать свою игру на скрипке, она заставляла его сердце биться сильнее, она рушила все стены, которыми он гордился. Своим спокойствием, когда сам выходил из себя и что-нибудь ломал. Своей улыбкой, когда сам громко ругался и медленно сходил с ума. Своими тихими словами, сказанными в ответ на его — злые и саркастические. Ваня не разбивала стены, как пытался Бен, она стучала в них и стоически ждала, пока Пятый сломается первым. И он каждый раз, проклятье, каждый чёртов раз сдавался. А теперь она закрылась от него и сколько бы Пятый ни стучал и не ругался, оставалась глуха.       Обидел ли он её, не заметив? Ему это всегда удавалось. Вооружённый саркастическими замечаниями, произнесёнными с явным подтекстом того, что все вокруг одни сплошные тупицы, Пятый шагал по головам и не оглядывался. Раньше Ваня не обращала на это должного внимания, изменилось ли это? Ему ведь случалось затыкать ей рот необдуманными словами, доводить до едва заметно трясущихся рук злыми, преисполненными ядом, фразами, но даже тогда ощущая боль, она понимала, что Пятого не изменить и что большинство подобных слов имеют малый вес для неё. Она часто говорила: «Пятый, я понимаю и не сержусь», «Пятый, ты ведь так не думаешь, а если и думаешь, то всё равно не останешься в стороне». Последнее применялось во времена, когда его братья творили очередные глупости и приходилось их спасать. «Пятый, отец наказал Диего, вот часть его еды, отнеси, пожалуйста». И Ваня ни разу не среагировала на его нежелание что-то делать. Она улыбалась или хмурилась, если первое не помогало и он, как сущий дурак перемещался в закрытую комнату и кидал еду под ноги своей придурушной семейке, никак это не комментируя.       Если Ваня действительно не обращала внимания на него из-за очередной необдуманной фразы, он мог это исправить. Не извиниться, нет, он никогда такого не делал и не понимал, как правильно, но раньше это и не имело значения. Пятый мог принести ей в комнату еды или новую книгу, или красивую нотную тетрадь, всё то, что сможет понравиться и сделать её прежней. Но в этом ли причина? Саркастический комментарий и полтора года игнорирования — на Ваню непохоже. Она не Клаус, обижающий на неправильно брошенный в его сторону взгляд и не Эллисон, использующая холодную отстранённость, как главное оружие в очередной игре. Ваня отходчивая и невозможно, чтобы любая из фраз Пятого до такой степени ранила её.       Да и что за фраза такая, из-за которой ему придётся извиняться? Они не обсуждали ничего такого, что могло привести к подобному исходу. Её игру на скрипке — Пятый не хвалил, но внимательно слушал и понимал, что она знает до какой степени ему нравится. Миссии семьи — мимолётно, чтобы заинтересовать, но так, чтобы не напоминать Ване, что она остаётся за бортом. Книги Пятого — любопытные, но непонятные, по мнению Вани, но о которых она готова слушать, если он после рассказа уделит время сну. Путешествия во времени — вскользь и потому что они не сходились во мнениях. Пятый выходил из себя сильнее, чем позволял в компании сестры, а Ваня замолкала, в очередной раз не сумевшая донести свои опасения. Никаких жестоких слов со стороны Пятого, никаких обвинений со стороны Вани. Они не хлопали дверью и вовсе не потому, что их могли обнаружить, а потому, что не уходили и засыпали вместе. Но Ваня изменилась и для этого не было причины, в которой он, Пятый, принимал непосредственное участие. Она просто ни с того ни с сего превратилась в угрюмую девочку, делающую вид, что брата не существовало.       — Пятый, я тоже ничего не знаю, — сообщил Бен, ударившийся об стену спиной, когда брат втянул его в темноту. — Чтобы ни произошло с Ваней, она говорить об этом не намерена.       — И ты хочешь сказать, что не заметил причины? — прошипел Пятый, усиливая хватку.       — Я хочу сказать, что, как и ты, обеспокоен. Ну, правда, откуда мне знать, почему Ваня прячется в комнате и игнорируют окружающих? И вообще, если никто из нас не повинен, кто остаётся?       — Из него плохой отец, но даже он не способен изменить её.       — Ваню не нужно менять. Хватит простого запугивания, ведь если она защищает нас, обижающих её, что она сделает для тебя?       Если Эллисон видела их вместе, не видел ли отец? Он-то как раз имел достаточно власти, чтобы запретить ей приходить к Пятому. Ваня не стала бы рассказывать об этом никому, особенно ему, чтобы в очередной раз взять вину на себя. Тем вечером перед ужином, он всё же постучал к ней в комнату. Не для того, чтобы добиться признаний правоты Бена, а, чтобы показать, что это ничего и он остаётся рядом, как бы она не притворялась недоступной. Ваня была медлительной и тихой, но за порог пустила и выслушала всё то, о чём Пятый говорил ночью за ночью. О прошедших миссиях, о ссорах Клауса и Диего, о реакции отца — на этом она едва заметно вздрогнула, о новых прочитанных книгах, о достижениях в уравнениях для исполнения желания Пятого. Услышав голос матери, зовущей детей к ужину, они спустились по лестнице вместе и сели на обычные места, совсем, как раньше. Пятый взглянул на Ваню и пусть она не улыбнулась, ему показалось, что он увидел, как загорелись знакомым огоньком её глаза. Дышать стало легче.       Намного позже, когда Пятый совершил первую ошибку, мечтая добиться желаемого любой ценой, Ваня заговорила с ним, уговаривая хоть раз послушаться отца. Сказала: «Пожалуйста, Пятый, не игнорируй его слова, ведь он прав». А Пятый не сумел сдержать гнева и недоверия той, кому был предан и о ком беспокоился, и сказал: «Если твоя вера в отца сильнее, чем вера в меня, то не стоило следовать его угрозам. Я сам могу о себе позаботиться, Ваня, и твоя помощь мне никогда не была нужна» И сбегая на следующий день и каждый раз оказываясь в новом месте, пока не дошёл до «конечной точки», он видел её лицо: удивлённое, но не испуганное, непонимающее. Пятый понял — Бен ошибался, отец ничего не приказывал Ване. Причина заключалась в другом.

***

      Ваня не помнила, с чего именно началась её заинтересованность в Пятом. Он был груб с окружающими, несдержан и никогда не извинялся, хоть и прекрасно осознавал, чем и кого обидел. Только она всё равно следила за ним, помогая отцу с тренировками, подсматривала, прячась за перилами лестницы на втором этаже, смотрела на него каждый раз, когда они садились кушать. Пятый притягивал к себе внимание, и она не могла этому противостоять. Но удивили её не собственные реакции, а действия брата, последующие после того, как он поймал её за слежкой. Он не рассердился и не приказ прекратить, не скривился, словно съел что-то невкусное и кислое, а пришёл послушать, как она играет. Это выглядело странно, и Ваня едва-едва совладала с собственными пальцами, зажимая скрипичный смычок, быть может, сильнее, чем следовало. Она старалась не дрожать, но сомневалась, что у неё вышло выглядеть собранной и знающей своё дело. Впрочем, Пятый ничего не сказал и в следующий раз опять сидел в кресле, как зритель, купивший билеты на концерт в первый ряд. Для полноты картины не хватало лишь цветов в его руках.       Она думала, что на этом он и остановится. Будет приходить и слушать, как она играет и в конце ничего не говоря, возвращаться к своим делам, но Пятый был удивительным мальчиком и никогда не следовал тому, чего от него ожидали. Спускаясь со второго этажа, она столкнулась с братом, выглядевшим ещё более хмурым, чем обычно. Ваня вспоминала этот момент как столкновение, но оно было не совсем им. Пятый возник из-ниоткуда и загородил ей дорогу, не давая ступить ни шага, чтобы сказать:       — Я собираюсь сбежать за пончиками и кофе.       — Хорошо, — пробормотала Ваня, кивая.       — Ты должна пойти со мной.       И она пошла, потому что отказывать Пятому чревато. На самом деле Ваня просто растерялась и не посмела сказать, что им делать вместе нечего, поэтому выпалила слова согласия и была вознаграждена усталым взглядом. «Пятому что-то от меня нужно» — первая мысль, посетившая её за поеданием пончиков, но брат не спешил говорить и всем видом показывал, что пришёл он только с единственным желанием — наесться вдоволь. Ваня солгала бы, скажи, что ей не лез кусок в горло, да и это показалось бы глупостью, ведь она съела целых четыре пончика. Ваня сказала бы правду, признавшись, что в тот первый поход с Пятым ей впервые было спокойно и уютно. Она была счастлива и довольна.       Пятый редко заговаривал с ней, хоть и звал с собой. Они читали разные книги в тишине, думали о разном в одной комнате, были двумя разными людьми, которые отчего-то проводили время вместе и наслаждались этим. Ваня так точно наслаждалась. Ей нравилось, как Пятый фыркает над глупым поведением Диего, как закатывает глаза из-за высокопарных слов Лютера, как злится на не желающего молчать Клауса… Ване нравился весь Пятый: от его далеко не детских разговоров до временами жестокого поведения. Ваня любила его, как умела и мечтала, что однажды он ответит тем же, окончательно опустив свои стены.       Пробираясь по ночам в его комнату, Ваня ступала одними носками на половицы пола и молила, чтобы никто её не увидел. Пятый всегда распахивал дверь, стоило ей приблизиться. Только тогда он делился собственными мыслями и не строил из себя холодного и неприступного, иногда даже улыбался, пусть и краешком губ. Рассказывал о геройских поступках, которые Ваня не видела, шептал о своих желаниях и мечтах, спрашивал совета, словно она в этом что-то понимала и ему действительно было важно её мнение. В такие моменты она часто сдерживала слёзы, ощущая себя нужной, а Пятый смотрел внимательно и этого хватало, чтобы сердце начинало болеть, но приятной болью, от которой пальцы ног подгибались, а дыхание перехватывало. Эллисон говорила, что подобные чувства называются любовью и Ване рано читать книги о таком, просто потому что у неё никогда не хватало духа признаться, что всё это происходило с ней.       — Однажды я отправлюсь в будущее, — шептал Пятый, а скрип его ручки нарушал ночную тишину комнаты.       — И что же ты намерен там увидеть? — интересовалась Ваня, в душе надеясь, что у него всё получится, но боясь этого.       — Всё. Я смогу не просто перемещаться, Ваня, я стану тем, кто превзойдёт отца и докажет ему, что он постоянно ошибается.       — Ты собираешься остаться там, Пятый? — её голос дрожал, когда она это произносила.       — Никогда. — Это было обещанием и они оба об этом знали. — Когда это произойдёт, ты должна посмотреть на отца с превосходством.       — Не думаю, что у меня получится, — признавалась Ваня и тихо посмеивалась, прижимая к себе край чужого покрывала. — Вернувшись, ты сам так на него посмотришь.       Ваня верила в него возможно сильнее, чем он в себя и старалась показать это, чтобы Пятый и не думал сдаваться. Вот только она не могла не признавать, что в чём-то отец оставался прав — слишком рано для рискованных действий и за них можно жестоко расплатиться. Она молилась, чтобы всё было хорошо. А потом что-то поменялось. Не в поведении Пятого, он остался прежним: скрытным в дневное время и говорящим в ночное, но глядя на брата, Ваня ощущала пустоту внутри себя. Она боялась происходящего и того, что иногда в памяти не хватало кусков, о которых, как ни старайся, вспомнить не получалось. «Что я делала сегодня после четырёх?» «Где я была после ужина?» «Откуда на моей руке эти порезы?» Когда забытых кусков стало слишком много, она спросила у отца.       — Мне кажется, что со мной что-то не так.       — Что именно, номер Семь? Говори прямо, чтобы я тебя понял.       — С моей памятью проблемы. — Ваня дрожала, но смотрела в глаза отцу. — Думаю, в ней не хватает многих воспоминаний. Что происходит?       — Ты в порядке, номер Семь.       «Ты в порядке, номер Семь». Сколько раз он говорил об этом? Не сосчитать, но Ваня не ощущала себя в порядке. Она дрожала от испуга и боялась, что однажды откроет глаза и полностью забудет обо всём на свете. Ни имени, данного мамой, ни строгих взглядов отца, ни братьев, ни сестры, ни Пого, ни упрёков, ни Пятого. Он сотрётся из её памяти, словно никогда и не было мальчика, ставшего её первым слушателем и первой любовью. «Надо рассказать ему», — с этой мыслью Ваня легла спать, а проснувшись утром, она о ней не вспомнила, как и о том времени: с семи до девяти, когда, по словам отца, она помогала ему и Пого.       — Тебя что-то беспокоит, номер Семь? — спросил отец, когда она задвигала кресло.       — Ничего, — ответила Ваня, ловя взгляд Пятого, стоящего в двух шагах от неё. — Я в порядке.       — Ваня, — позвал Пятый, стоило им отойти от столовой, — ты не пришла вчера. Что-то случилось?       — Я в порядке, — повторила она слова, произнесённые минуту назад.       И она действительно была. Её сердце замедлило ритм и больше не болело при взгляде на брата. Ваня не позабыла о времени, проведённом вместе, но собственные эмоции, испытанные тогда, стёрлись, словно их никогда и не существовало. Она смотрела на Пятого также, как смотрела на Диего и Лютера, осознав, что ей не стать равной им и не быть принятой в их круг. Она заметила, что он хочет задать ей вопрос, но Пого позвал Пятого и мальчик отвернулся от неё. Лишь на миг: краткий и безумно странный, Ваня ощутила укол, как будто игла вошла в самую чувственную часть её тела, вызвав вспышку ослепительной боли. Кажется, Ваня слабо вскрикнула, но Пятого уже не было рядом.       Однажды Пятый позвал её к себе в комнату, и Ваня так сильно удивилась, что не сумела выдавить из себя ни слова, поэтому лишь отрицательно качнула головой. Зачем ей приходить к нему, да ещё и после отбоя? Какая невероятная глупость. Она никогда так не делала и не видела причин, чтобы начинать. Пятый выглядел уязвлённым и непохожим на себя, но больше о подобном он с ней не заговаривал. Или она просто не помнила, Ваня не до конца уверена. Но на этом странности не закончились. Бен не сводил с неё взгляда несколько недель подряд, сидя за столом. Буквально прожигал дыру и она не понимала, почему. Она вела себя не так или сказала что-то не то? Не так посмотрела или они оба от неё чего-то хотели, но не решались сказать? Ожидали, что Ваня спросит первая? Разве она так когда-то делала?       Ваня не помнила, что ей снилось, но просыпалась она, словно от толчка и вся вспотевшая. Вот только ей было невероятно холодно и неспокойно. Иногда она ловила себя на мысли, что делая что-то, на какое-то время просто замирала, как кукла. Несколько раз в чувство её приводил Пого, мягко касаясь ладони Вани и глаза у него были поистине печальными, если только такие бывают у шимпанзе.       — Я в полном порядке, — повторяла Ваня раз за разом, не зная, кому на самом деле пытается это доказать. — Я не забыла ничего важного. Мне совсем не страшно.       В один из таких разговоров с самой собой, её застал отец. Он спросил, не забыла ли она принять свои таблетки, а Ваня с ужасом уставилась на него, потому что не помнила ни единого раза, когда пила их. «Как же, — удивился он, — они в твоей комнате, в нижнем ящике стола». И когда Ваня очутилась в комнате, они были там. Незнакомая баночка, тем не менее ощущавшаяся в руке правильно. Пила ли она их всегда или отец дал ей их, когда память стала подводить Ваню? Почему от них нет пользы? «Надо сказать Пятому». Мимолётная мысль, которую она проигнорировала, не видя в ней никакого смысла.       — В последнее время ты ведёшь себя странно, — произнесла Эллисон, глядя на Ваню поверх открытой вверх тормашками книги.       — Что заключается в этой странности? — спросила Ваня, крутя в руках томик стихов.       — Ты больше не ходишь к Пятому.       — Но я никогда к нему не ходила, — возразила Ваня, разглядывая лицо сестры, на котором промелькнуло какое-то необычное и незнакомое выражение. — Если честно, то это вы ведёте себя странно.       — Правда? — Эллисон отвела взгляд. — Не замечала.       Если Эллисон, Пятый и Бен — с ним пока не точно, он продолжал молча её разглядывать, говорили о том, что она ведёт себя иначе, так ли это на самом деле? Могла ли Ваня забыть, как навещала брата по ночам? И если да, то зачем она это делала? Дополнительные тренировки? Нечто, о чём она не смогла вспомнить? Они ведь даже не близки. Подумать только, она и Пятый. Пятый, который закатывал глаза на любого члена академии. Пятый, который желал лишь освоить путешествия во времени. Пятый, который и смотрел-то на неё несколько раз за их жизнь рядом. Исключая последнее время, тут он действительно вёл себя иначе. Не шутка ли это с их стороны? Слишком жестоко так поступать, пусть Ваня и не одна из них. Она не верила в такое, но говорят, с годами дети становятся лишь более жестокими.       Когда Бен заболел, а остальные отправились по своим супергеройским делам, он пришёл к ней в комнату и долго смотрел, как Ваня гладит смычок. В тот день она ощущала себя особенно плохо. На неё постоянно накатывал холод и руки не прекращали дрожать, живот скручивало и хотелось забиться под кровать и никогда оттуда не вылезать, поэтому Ваня выпила таблетки, как и говорил ей отец, но эффекта пока не дождалась. Она оглянулась на Бена, замершего в дверях и склонив голову к плечу, спросила:       — Ты что-то хотел?       — С тобой всё хорошо? — повторил Бен то, что она уже слышала и не только от семьи, но и от себя самой.       — Я… — начала Ваня, но брат вскинул руку и заставил её замолчать, не дав договорить.       — Ты в порядке, я слышал, — закончил Бен за неё. — Ваня, ты раз за разом говоришь одно и тоже, но вовсе не выглядишь здоровой. Что произошло и почему ты не хочешь признаваться? Из-за отца? Из-за Пятого?       — Я не понимаю, — ничего не скрывая, сказала Ваня. — Извини, Бен, но нам лучше не продолжать.       — Хорошо, — согласился он. — Только не взваливай на себя слишком многое. Пятый не похож ни на кого из нас и у него хватит сил, чтобы самому постоять за себя.       Ваня ни слова не поняла. Она списала всё на то, что Бен был болен и, возможно, находился в горячке, когда с ней разговаривал. Хотя, выглядел он нормально. Наверняка лучше, чем сама Ваня, чьё горло словно сжала невидимая рука и не желала отпускать, пока воздух не закончится, и она не умрёт. Значит, Бен тоже считал, что она ведёт себя иначе и либо у Вани не всё в порядке с головой, либо они сговорились, либо происходило нечто необычное и её пропадающая память скрывала намного более серьёзные вещи, чем забытые завтраки и помощь отцу. Она надеялась, что таблетки помогут, поэтому принимала их, как советовал отец, но иногда, когда становилось до такой степени страшно — она наконец-то поняла, отчего ей так холодно, пила на одну-две больше. Становилось легче, но память не восстановилась. Она всё также не помнила ничего «до» и несколько моментов «после». Отец уверял, что Ваня в полном порядке.       Пятый пришёл к ней в комнату спустя недели их последнего разговора и она пустила его. Не потому, что мечтала узнать о причинах, ей было не до них, а из-за того, что в последнее время ощущала себя слабой и нематериальной. По заверению Пого, это реакция на таблетки, к которой нужно немного привыкнуть и Ване наконец-то станет легче, да и память начнёт восстанавливаться. Пятый смотрел прямо ей в глаза и улыбался краешком губ. Ване казалось, что она всё это уже когда-то давно видела, но забыла. Он говорил о том, как Диего метнул нож на миссии и чуть не снёс бедняге заложнику часть носа, как Клаус поскользнулся на банане и полетел вниз головой, но был спасён Беном, как Эллисон закашлялась, произнося нужные слова для того, чтобы преступник сдался сам. Монолог — а это был именно он, так как Ваня молчала, переключился на математические книги, которые прочитал Пятый и на уравнения, которые он рассчитывал для путешествия во времени. Его глаза сияли, когда он говорил о будущем и своих возможностях. Сердце Вани заболело, но Грейс закричала, позвав кушать и всё прошло.       Когда Пятый выскочил из дома, уязвлённый словами отца, Ваня оцепенела и не смогла пошевелить ни единой частью тела. Она слышала, как Клаус смеялся, как Диего приказывал ему заткнуться, как Бен просил всех успокоиться. Когда Пятый не вернулся, Ваня потеряла сознание.

***

      Раньше Пятый и не думал, что наступит время, когда он будет рад видеть свою семью. Каждого из них: и надоедающего до зубного скрежета Клауса, и ругающего направо и налево Диего. Загвоздка заключалась в том, что они не выглядели особо довольными возвращением пропавшего брата, а после того, как он сообщил им о приближающем конце света, всё стало только хуже. Смотрели на него, как на психа, шептались так, будто он оглох на оба уха сразу. Если бы не столько лет разлуки, Пятый сразу же вспомнил, что они всегда из себя представляли, или виноваты были всё-таки давние слова Вани о том, что нужно больше доверять своей семье. Чтобы ни послужило причиной поступка Пятого, он положился на них и после часто об этом сожалел, и совсем немного проклинал Ваню.       Ваню, чью тело он так и не нашёл. Ваню, чью книгу читал и в которой писал раз за разом, в отчаянных попытках исправить собственную ошибку. Ваню, чья фотография больше походила на человека, чем реальный человек. Его исчезновение никак не помогло прекратить те странности, которые с ней происходили и взрослея, она лишь становились более замкнутой и отстранённой. И как бы она не показывала, что беспокоилась о нём, что бы ни говорила, это всё ещё не была та девочка, которую он знал и которую оберегал. Эта оставалась та девочка, которую не разгадал Бен и тем самым запутал Пятого своими неправильными предположениями. А теперь он был мёртв и помимо Вани некому предъявлять претензии.       — Ты вернулся. — Эллисон налила воды в стакан и на миг Пятый увидел её прежнюю. — Не стану говорить, что папа был прав, но…       — Сейчас это так необходимо? — перебил её Пятый.       — Ах да, конец света, — хмыкнула она. — Ведь это так важно для всех нас. Вовсе не тот бардак, который ты оставил, Пятый, а грёбаный конец света, который ты принёс с собой.       — А ты не меняешься.       — Или ты остался прежним, пусть и старше. Надеюсь, что на этот раз истинную обеспокоенность ты не заменишь бегством от действительности.       — Наша действительность — апокалипсис и мы должны остановить его. Если не собираешься помогать, не мешай.       Пятый понимал Эллисон, но не считал, что конец света — побег, как когда-то мечта о путешествии в будущее. Всё дело в том, что ни она, ни остальные, не видели, чем закончатся их жизни. Они не стояли посреди разрухи, не хоронили близких, не оставались одни в пустом мире, как остался Пятый. И даже если бы он обо всём рассказал в мельчайших подробностях, ничего не изменилось бы. Такова его семья и вернувшись, менять созданное он не собирался. У него существовали дела поважнее — остановить апокалипсис, к примеру. Очень даже правильный способ, чтобы не отвлекаться на Ваню, склоняющуюся над ним, чтобы обработать рану. На Ваню и её затравленный взгляд, на Ваню и полное отсутствие улыбки на губах, на Ваню и ощущение, что она как никто другой нуждалась в помощи, на Ваню и её жизнь, стремительно катящуюся под откос. Жалел ли Пятый после? Столько же, как когда оказался один среди обломков и со знанием, что он всё неправильно понял и отец ничего ей не приказывал. Но всё это было позже, тогда же он спасал мир от приближающей катастрофы и считал, что поступает правильно.       Он не забывал о сестре и не игнорировал её, как она когда-то. Он пришёл к ней и поделился своим прошлым и переживаниями, и она согласилась помочь, но годы до апокалипсиса, когда Ваня сторонилась его, и годы в апокалипсисе, когда Пятый полагался лишь на себя, наложили свой отпечаток. Он всё ещё хотел узнать настоящую причину её изменившегося поведения, но конец всего перед глазами выглядел важнее, а проблемы Вани они могли оставить на потом. Она была рядом и никуда не собиралась уходить, и пусть выглядела не лучшим образом, угрозой являлся лишь конец света. «Ещё будет время». Наверное, прошлые ошибки Пятого ничему его не научили.       Эллисон разговаривала с Ваней, как и Бен, но они не знали её так же хорошо, как когда-то Пятый, и поэтому не догадались, что происходит нечто неправильное. Странное поведение тихой сестры, которая всегда в стороне от остальной семьи? Разве есть чему удивляться, да и ещё когда Пятый то ли пропал, то ли умер в будущем? Они сосредоточились на себе, пока отец игрался с силами Вани, а испугавшись, попытался заглушить их таблетками. Она нуждалась в помощи, но попросить её было не у кого. И с возвращением Пятого ничего не поменялось. Мечтая спасти всех, он потерял Ваню.       — Я никому не желала зла, — шептала Ваня, не глядя на Пятого и кровь на его руках. — Я всего лишь хотела быть кому-то нужной.       — Мне жаль, Ваня, — говорил Пятый и слова застревали у него в горле. — Жаль, что я не понял раньше. Жаль, что не уделил этому должного внимания. Жаль, что оставил тебя.       — Я не хотела причинять им боль. — Она подняла на него глаза. — Пятый, я не справилась. Не смогла остановиться, но я хотела, правда хотела, Пятый, поверь мне.       Игнорировал ли он знаки или действительно убегал, как сказала Эллисон? Почему после разговора с Беном, он принял всё за чистую монету и притворился, что смирился? Зачем оставил Ваню, когда она больше остальных нуждалась в поддержке? Ответить было некому и поэтому Пятый задавал вопросы себе раз за разом, и в памяти у него проносилось прошлое, которое за годы в апокалипсисе размылось. То, как Ваня улыбалась ему, как сжимались её пальцы на скрипичном смычке, как блестели девичьи глаза, как они потухли внезапно, и мечтающая о семье малышка, растеряла все свои чувства. «Я в порядке» — так она отвечала постоянно, и он ни разу даже не задумался, что скрывалось за этими словами. Ему ли не знать, не так ли? Сколько сам, сжимаясь в клубок, шептал, что он в порядке и со всем справится? Бесчисленное множество раз. Их различие в том, что Пятый пошёл на риск осознанно, возжелав всего и сразу, а Ваня день за днём проживала чужую жизнь, не зная, что творится внутри неё и к чему всё это приведёт.       — Мы всё исправим, — пообещал Пятый, сдвигаясь с места. — Перепишем прошлое.       — Как посмотрели на будущее? — глотая слёзы, выдавила Ваня. — Папа не зря меня боялся. Я ведь уничтожаю всё на своём пути.       — А я постоянно ошибаюсь и провожу лучшие годы своей жизни в разрушенном мире, — рассмеялся Пятый. — Это совершенно неважно, Ваня.       — Вы там не закончили драматизировать? — встряла в разговор Эллисон. — Позже обсудите все свои проблемы.       — И выбор спутников жизни, — расхохотался Клаус. — Даже и не знаю, что предпочтительнее — психопат или манекен.       — Заткнись, Клаус, — прошипел Диего. — У нас есть дела поважнее, чем ваше нытьё. Поднимайте свои задницы и решайте, что там дальше на повестке дня.       — Спрячем трупы и смоемся, пока нас здесь не обнаружили? — предложил Клаус.       — Но Ваня же… — пробормотал Лютер.       — Скажешь ещё слово и окажешься рядом с этими трупами, — предупредил Пятый, медленно направляясь к Ване. — Больше не нужно притворяться. Ты не в порядке и я помогу тебе.       Она колебалась, он видел, как и все остальные, но, когда Пятый склонился над ней, как совсем недавно она над ним, Ваня схватила его за руку.