Неизведанные чувства

      — Разве это не прекрасная возможность? — спросил Пятый, разглядывая Ваню уж слишком внимательно и пристально.       — Прекрасная, — согласилась она, не двигаясь и стараясь не опускать взгляд, как бы сильно не было смущение. — Но достаточно ли безопасная? Что, если ты ошибаешься?       — Я редко ошибаюсь. — Пятый фыркнул и не отвернулся, хоть и ощутил лёгкую боль от недоверия. — Да и что должно такого случиться, чтобы я не сумел исправить сделанное?       — Прости, — шепнула Ваня, придвигаясь ближе и слабо улыбаясь, — я верю в тебя и тебе, просто беспокоюсь.       — Всё будет хорошо, — уверил Пятый, протягивая руку и касаясь растрёпанных тёмных волос девочки. — Ты не успеешь и моргнуть, а я уже буду рядом.       Она моргала и моргала, но Пятый не появлялся не потому, что не хотел, а потому что не мог. Он говорил правду о своих редких ошибках, но совершенно позабыл, что мир странное место, а судьба больно уж сильно любит играть и реагировать на брошенные слова жестоким нападением. Ваня буквально слышала её шёпот: «Ты ошибался. Ты поплатился» и каждый раз этот незнакомый голос забирался внутрь девочки и причинял боль. «Разве в этом повинен он, а не ты? Кто содействовал ему, кто клялся, что он способен на большее? Кому он верил больше — тебе или отцу?» И сколько бы Ваня не кричала, что она просто напросто хотела поддержать его во всех начинаниях, чужой смех не прекращался. Она винила себя за несдержанные слова, за желание не обидеть, за любовь, которая оказалась слепой и безрассудной и упустила голос рассудка. Винила как обычно, ведь больше не было на кого скинуть ответственность.       Поначалу Ваня видела его только в своих снах-кошмарах, где мелькали их общие воспоминания о прошлом, которое теперь казалось далёким и ненастоящим. Пятый сердито бросал книги на пол и тяжело дышал, успокаиваясь лишь в миг, когда Ваня клала руку на его напряжённое плечо. Пятый спорил с отцом и не смотрел ни на кого другого, а его глаза пылали ненавистью и непокорностью. Пятый уплетал за обе щеки сладости, выпивал по несколько кружек кофе за день и засыпал за столом, слишком утомлённый, чтобы доползти до кровати. Пятый, Пятый, Пятый… Она слышала его голос и редкий смех, видела его улыбку и умные глаза, ощущала его голову на своих коленях. Раз за разом, Ваня просыпалась от крика и вся в слезах, в мире, где его больше не существовало.       — Седьмая, да? — спросил Пятый, когда она нарушила его одиночество, выбрав библиотеку местом, где можно спрятаться от нелестных слов братьев и сестры, а также упрёков отца.       — Я… — растерялась Ваня, отступая назад на дрожащих ногах. — Прости, я…       — Прекрати скулить, — приказал Пятый, угрожающе надвигаясь на неё. — Оставайся, но не мешай мне думать.       — Спасибо, я… я…       — Глубоко вдохни, — его голос всё ещё был холоден, но мальчик остановился и не выглядел таким опасным, — а теперь выдохни. Я не причиню тебе вреда. Сядь в кресло и почитай.       — Спасибо, — выдохнула Ваня и улыбнулась.       У Пятого был пробирающий до дрожи взгляд и холодные ладони. Он жестоко шутил над своей семьёй и не боялся отца. Забирался в кресло с ногами и в обуви, фыркал, если ему кто-то на это указывал и приказывал убираться вон и больше никогда не глядеть в его сторону, чтобы не появлялось желания произнести очередную глупость. Ваня сидела рядом с ним, листала книгу и боялась поднять голову, ведь тогда воображаемое осуждение остальной семьи покажет себя во всей красе и никакой Пятый ничего не сможет с этим сделать. Она действительно ощущала его, а также непонимание, почему именно ей разрешено находиться вблизи и, почему Пятый никогда не выглядел обременённым этим. Ваня не знала ответа на эти невысказанные вопросы, поэтому и пряталась по тёмным углам, когда оставалась совсем одна.       — Пятый, — позвала Ваня нерешительно, отводя взгляд.       — Что опять? — поинтересовался он, но при этом ни тон, ни вид не намекал на недовольство.       — В чём причина? — продолжила она, не глядя на него.       — Причина? — Пятый всё понимал, но словно желал, чтобы она сама произнесла каждое слово. — О чём ты говоришь, Ваня?       — Причина, по которой я сижу тут. Ты не любишь компанию и к семье никаких хороших чувств не питаешь, но против меня не возражаешь. Почему? Я не особенная и никому не нужна, даже себе самой, так что же происходит?       — Для не особенной ты много думаешь и беспокоишься о пустяках, которым не нужны ответы, — хмыкнул Пятый. — Уж не знаю, что ты там услышала или о чём всё это время думала, но я уже говорил о причине. Ты мне не мешаешь, Ваня.       — Но остальные ведь, — начала она, не закончив.       — Лютера невозможно слушать до того он уныл, — загибая пальцы по очереди, заговорил Пятый. — От Диего болит голова. Эллисон много нудит. Клаус постоянно ноет. Бен со своими нравоучительными речами раздражает. Ты же не отрываешься от книги и мало о чём говоришь. Таких причин достаточно? А теперь, будь добра, замолчи.       От Пятого пахло кофе, печеньем и книгами, и кровью в те дни, когда он не успевал вовремя среагировать на преступника или оказывался слишком сонным и усталым во время тренировок. Ваня бинтовала его раны, не задавая вопросов и если он был в нужном настроении, рассказывал всё самостоятельно. Называл других некомпетентными, а себя слишком сообразительным, чтобы расплачиваться за чужие промахи, и Ваня кивала каждый раз, словно она верила его мелким придиркам и выдумкам. Пятый коротко хлопал в ладони, когда ему особенно нравилась пьеса, сыгранная ею, тянул медленное спасибо на необходимое замечание по поводу его сил, и прижимался всем телом к её, когда они засыпали рядом, слишком утомлённые, чтобы расходиться по своим комнатам. Он толкал её в спину мягче, чем, возможно, следовало и отправлял в кровать, чтобы Грейс не увидела их вместе. Изредка, когда сон Вани был крепок и сладок, возвращал на законное место собственными силами. Жаловался, что ему давно пора перемещать её из места в место, как самого себя, потому что она слишком тяжёлая, но каждый раз просыпаясь в своей кровати, хоть и заснула не в ней, Ваня весь день ловила его на мимолётных улыбках.       — Пожалуйста, — попросил Пятый и все, кто стал свидетелем сего нелепого разговора, замерли с открытыми ртами, — не могла бы ты не смотреть на меня так, словно я последнее, что ты видишь в жизни.       — Пожалуйста, — вторила Ваня, растягивая губы в широкой улыбке, которую до этого позволяла увидеть только ему одному, — не говори мне, что желаешь перемещаться со мной из комнаты в комнату, если после улыбаешься, как ненормальный.       — Я ничего подобного не делал, — возразил Пятый, как будто Ваня задевала нечто важное внутри него и оскорбляла самыми ужасными словами, которые не позволял себе даже их отец.       — Конечно, — согласилась она и оглянулась на тех, кому не повезло это увидеть. Их лица говорили красноречивее слов.       У Пятого была красивая улыбка, в большей степени потому, что улыбался он редко. Впервые Ваня удостоилась её, когда несла стопку книг и споткнулась, испугавшись до дрожи в коленках и была схвачена, появившимся в яркой вспышке, братом. Она так изумилась, что удержалась на ногах самостоятельно, но Пятый всё равно крепко держал её за плечи и не спешил отпускать. Хмурое лицо, которое Эллисон часто называла бесчеловечным, больше смахивающим на статую или пугающую куклу, выглядело иначе. Оно было незнакомо ни Ване, ни самому Пятому. Улыбка преображала в лучшую сторону, не правда ли? Пятый стал прямым доказательством. Он приподнял бровь, крепче сжал ладони на Ваниных плечах и спросил:       — Ты увидела нечто удивительное?       — То, что никогда не ожидала увидеть, — доверительно сообщила она, копируя улыбку брата.       — Запомни, ведь это больше не повторится, — то ли обещал, то ли угрожал Пятый, но для неё эти слова ничего не значили. Она знала, что это далеко не последняя его улыбка.       Пятый мало говорил и постоянно менял своё поведение в отношении Вани. Она слышала его ответ Бену, что Седьмая лишь одна из семьи и значит для него не больше, чем Первый, но когда Ваня отступилась на лестнице и приготовилась умереть страшным способом, он бросил свои дела и не дал ей переломать себе все кости. Лютер, свалившийся со второго этажа спустя неделю, не заставил Пятого даже моргнуть от потрясения. Она не видела этого, но Эллисон говорила громко и сердилась на брата по-настоящему, поэтому её красочные описания события слышал весь дом, как и визг, последующий за тихим ответом Пятого.       Пятый впервые обнял её на их восьмой день рождения и поцеловал в щёку, а после несколько недель игнорировал, чтобы по итогу сдаться и начистоту поговорить. Ваня тогда много смеялась, а брат шикал на неё, словно она испугается и наконец-то прекратит, но контролировать себя не получалось. Она была такой счастливой и ощущала себя нужной и любимой, необходимой, пусть и грубому мальчику, спорящему с отцом по поводу и без. Мальчику, который не говорил, что любит её или, хотя бы, что она нравится ему, но доказывал это действиями. Пятый кидал ей сладости, когда она грустила, напевал незатейливый мотивчик, когда она плакала, ругался на семью, когда она подолгу молчала, после очередных грубых слов, о которых не желала вспоминать. Он находился рядом каждый раз, когда был ей нужен и она не могла не благодарить его за это.       — Ты не обязан, но спасибо, — шептала Ваня, стирая слёзы со щёк.       — О, заткнись, — также тихо говорил Пятый, гладя её по волосам.       — Я не забуду этого.       Она хотела бы забыть, после его исчезновения, но не получалось. Закрывая глаза, Ваня понимала, что вскоре воспоминания захватят её целиком и полностью, не давая нормально вздохнуть. Она останется один на один с ними и больше не найдётся никого, кто в силах ей помочь. Никаких слов поддержки — пускай, малочисленных и произнесённых усталым голосом, но всё же, никаких прикосновений — пускай, секундных и холодных, но всё же, никакого Пятого, ушедшего в будущее и не вернувшегося, несмотря на все обещания.       — Вот, что ожидает тех, кто перечит мне, — сказал отец, когда спустя несколько дней, Пятый так и не появился. — Вы глупые дети, считающие, что сильнее вас нет никого. Запомните, чем закончилась жизнь номера Пять и не совершайте его ошибок.       — Но, папа, — возразила Ваня, возможно громче, чем следовало, удивляя всех собравшихся в комнате, за исключением их отца, — то, что Пятый ещё не вернулся не обязательно указывает на его ошибку.       — Ага, Пять просто так понравилось в будущем, что он решил к нам не возвращаться, — хмыкнул Диего, разглядывая Ваню насмешливым взглядом. — Очнись, Седьмая, он мёртв.       — Разорвало на куски, — продолжил Лютер и хотя он не улыбался, выглядел довольным. Больше не было брата, который отбирал внимание отца.       — Закройте рты. — Эллисон кашлянула и неловко приобняла Ваню за плечи. — Чтобы с ним не произошло, это не даёт вам права насмехаться. Никто ведь не ответит на колкость и не сломает парочку чужих костей.       — Говоришь так, словно переживаешь. — Диего расхохотался. — А ведь в этой комнате лишь два человека, которые могли бы сказать, что знали его, и тем он не открывался по-настоящему.       Когда Пятый спал, он не походил на маленькое злобное существо, как называл его Второй. Он был так похож на обычного мальчика, в чьей постели Ваня оказалась по чистой случайности, но она никогда не забывала, какой он настоящий. Да, Пятый не открытая книга и искренностью не отличался, только Ваня всё равно считала, что видела его целиком. Она наблюдала за его взрослением, за тем, как он менялся, как иначе смотрел на мир, как из маленького и ничего непонимающего мальчика превращался в сообразительного подростка, и у неё язык не повернулся бы согласиться с высказыванием Диего. Ваня знала его так же хорошо, как он её и если больше ни у кого из семьи не хватило духа, чтобы с ним подружиться, не найдётся правильных слов, меняющих их мнение.       Пятый постоянно загибал страницы у книг, писал уравнения на любой поверхности, находящейся рядом и подолгу уходил в себя, ни на что не реагируя. Он был особенно злобным, когда ему мешали и слабо себя контролировал в такие моменты, поэтому Ваня предпочитала без лишних слов ставить перед ним тарелочку с бутербродами и чай, который он всё равно никогда не выпивал. Это стало их своеобразной игрой — стойкость, с которой она заваривала травяной напиток, упёртость, с которой он демонстративно его игнорировал, бурча что-то про раздражающих девочек с хвостом и горячий кофе. Пятый старался скрывать ухмылку, но Ваня видела, как подрагивали его губы, как сжимались пальцы на ручке, как понемногу менялось выражение лица. Ему нравилось и парочка несдержанных фраз не рушили их хорошие отношения.       — А ты точно уверен? — спросила Ваня и покраснела лишь сильнее, когда холодная ладонь Пятого прижалась к её щеке.       — Более чем, — ответил Пятый, делая ещё один шаг вперёд. — Может, это ты сомневаешься?       — Нисколько, — возмутилась она.       — Вот и прекрасно, не о чём больше разговаривать, — сказал Пятый, но ничего не сделал.       — Пятый, если подождём ещё немного, моё лицо сгорит, — доверительно прошептала Ваня.       — Хочу это увидеть. — Ухмыльнулся и поцеловал, обнимая руками за талию. Ваня лишь слегка подпрыгнула, хоть этого и ожидала.       Пятый целовался неумело, но с напором, как и во всём, за что брался. Обнимал крепко и прижимал к своей груди, лишая Ваню воздуха, чтобы спустя мгновение отступить. Гладил по голове, даже не замечая этого и водил пальцами по её лицу, когда размышлял о чём-то, что она не понимала. Иногда Ваня просыпалась от взгляда и подолгу лежала с закрытыми глазами, пока Пятый не начинал щекотать её. Если бы хоть раз в такие моменты их кто-нибудь увидел, не поверил бы своим глазам, так как этот Пятый и тот, который хладнокровно желал остальным смерти, друг на друга не походили. Ваня временами и сама не понимала, как в мальчике со сверхспособностями уживаются настолько разные личности. Какой из двух реальный?       — Оба, — заверил Пятый. — Всё дело в том, с кем приходится иметь дело.       — Со мной или со всеми остальными, хочешь сказать? — засмеялась Ваня. — Ты буквально рычишь на каждого, кто к тебе приблизится.       — Проблема не во мне.       — Проблема в них, знаю. — Она стёрла выступившие слёзы и сжала ладонь Пятого, заглядывая в его глаза. — Среди них есть люди намного лучше меня, но ты не даёшь им это показать.       — Меня всё устраивает. Тебя нет?       — Устраивает ли меня мальчик с невероятными способностями и гениальным умом? Конечно же нет, — пошутила Ваня.       — Сочувствую, другого не будет.       — Звучит, как угроза.       — А это она и есть, — со всей серьёзностью заявил Пятый. — Ты добрая и не станешь подвергать опасности невинных мальчиков, Ваня.       — Мне приятно, что ты считаешь меня такой притягательной, раз мальчиков будет несколько.       — Мёртвых мальчиков, — напомнил Пятый и улыбнулся. Выглядело слегка пугающе, или не слегка.       Пятый не ревновал, хоть так могло и показаться со стороны. Пятый прекрасно знал, что сколько бы Ваня не шутила над своей обычностью и над его неправильным выбором, она не ушла бы от него к какому-нибудь непонятному мальчику. Не потому, что такой не появился бы на её жизненном пути, а потому что Ваню всё устраивало. Её не смогло напугать ни желание брата развить свои способности, ни чужая кровь на его школьном пиджаке, ни раны, оставленные плохими людьми, ни странная наклонность к жестокости, которую он не скрывал. Она принимала его любым и возможно поэтому он обратил на неё внимание. Заметил, когда остальные откинули за ненадобностью, словно игрушку, доставшуюся им с самого начала сломанной.       Ваня знала, что с ней что-то не так. Знала, но ничего с этим не делала, а лишь наблюдала за происходящим, словно со стороны. Она вела себя как всегда, но не из-за того, что не переживала за Пятого, а потому что всё ещё видела его рядом. Он сидел на том же самом месте за столом, вмешивался в перепалки братьев, перебивал отца, склонялся над тетрадкой, но в настоящем его не существовало. Ваня понимала, но пустота внутри приводила к тому, что она подолгу оставалась в воспоминаниях, не воспринимая действительность.       «Если мы притворимся, что ничего не случилось, разве станет не легче?» Голос Пятого соблазнял и развеивал оцепенение, заставлял верить в лучшее существование. «Останься в мире, где я есть, где моя улыбка дарит надежду, где я помогу и утешу, где никогда тебя не брошу». Ваня смотрела на руки, которые он протягивал к ней, и больше всего на свете ей хотелось шагнуть вперёд, чтобы наконец-то стало легче дышать и сердце успокоилось, но стоило пошевелиться и Пятый исчезал, словно мираж.       Ваня винила себя, Пятого, отца и остальную семью, которые не помешали ему встать из-за стола и пропасть во времени. Ваня боялась за себя, за Пятого, за то будущее, о котором они мечтали и которого в один миг не стало. Ваня злилась на себя, на Пятого, на чужие способности и вселенную, забравшую у неё самое важное и дорогое. Она ненавидела собственное бессилие и страх, возникающий временами из-ниоткуда. Она не желала вспоминать прошлое, но это было ей не подвластно.       — Отец не позволит тебе уйти, — возразила Ваня. — Не думаю, что у меня с этим возникнут какие-то проблемы, но на то я и обычная.       — Поэтому я и стану сильнее него, — проговорил Пятый спокойным тоном. — И однажды нас ничто не остановит, чтобы собрать вещи и выйти из этого дома, чтобы больше сюда никогда не возвращаться.       — И для этого тебе нужно освоить путешествия во времени?       — Это полезная способность и с ней мы всегда сможем оказать, где угодно, если что-то пойдёт не по плану.       — А если не по плану пойдёт именно она? Что тогда, Пятый?       — Тогда я составлю новый план. Буду пытаться раз за разом и справлюсь, не сомневайся даже. Я способный.       — И слишком самонадеянный. — Ваня тяжело вздохнула. — Я не хочу говорить, как отец, но не кажется ли тебе, что ты слишком спешишь? Шанс показать ему свою силу никуда не сбежит, а вот ошибка при путешествии во времени может повлиять на многое.       — Ваня, — позвал Пятый, — я могу ошибиться, но случись это и ничего не остановит меня, чтобы вернуться назад, к тебе.       Что-то всё же остановило. «Смерть». Пятый может и был гениальным мальчиком, но смерть ставила крест даже на самых сообразительных. Ваня могла хоть до конца жизни рисовать красочные картинки, в которых брат был жив и здоров, но от правды не убежать. Её опасения сбылись, а Пятый лишился возможности исправить ошибку, может быть, ещё до того, как осознал происходящее. Было ли ему больно? Звал ли он её в последний раз? Жалел ли о сделанном? Она могла лишь догадываться.       — Но с чего всё-таки это началось? — поинтересовалась Ваня, вздыхая запах сладких тостов, которыми отчего-то пропахли волосы брата.       — Для тебя это так важно? — Его губы оставили на ладони сестры лёгкий поцелуй.       — Немного, — призналась она. — Когда-то давно я мечтала о вашем доверии, позже о любви, но ни разу за то время я по-настоящему не верила, что кто-то обратит на это внимание. Особенно ты.       — Особенно я? — Пятый ущипнул её за бедро, чтобы спустя мгновение дотронуться до него холодными пальцами. — Ты обижаешь меня, Ваня. Я, быть может, самый лучший и единственный из этой семейки, кто обладает здравым смыслом.       — В скромности ты действительно первый. — Ваня улыбнулась. — Только вспомни, как ты общался со мной раньше. Очень грубо с твой стороны, Пятый, так что если и обижаться, то мне.       — В своё оправдание напомню тебе, что игнорировал я всех подряд, а не тебя одну.       — Я слышу лишь «ты не особенная даже в этом, Ваня». — Она шлёпнула его по руке, как раз вовремя, чтобы не расхохотаться от щекотки. — Не уходи от ответа. Когда, а главное почему ты изменил обо мне мнение?       — Когда ты приготовила мне какао. — Усмехнулся Пятый. — Когда обожгла руку в попытке остановить Лютера от драки со мной. Когда накрыла пледом, а после сделала вид, что просто мимо проходила. Когда помогла зашить рану, несмотря на кровь. Когда возразила отцу, хотя то, что я тогда нёс, действительно полнейшая чушь. Этого достаточно для тебя, Ваня?       — А можно как-то запечатлеть этот момент, а то боюсь, что больше от тебя такого не услышу?       — Нет, твоя доля вспоминать об этом моменте и слышать ото всех, что я на такое не способен.       — Они бы не поверили, даже предоставь я убедительные доказательства, что уж говорить, когда их нет. Скажи это ещё раз, Пять, пожалуйста.       — Когда улыбнулась мне, а не Бену. Когда позволила обнять себя, пусть я и выглядел, как полный псих. Когда согласилась встречаться со мной, хоть и понимала, что лучше держать от меня подальше.       — Когда наорал на Диего, — встряла в монолог Ваня. — Больше тебе и делать ничего не надо было. Я сразу поняла, что пропала и уже представила, как буду плакаться в подушку и страдать до конца жизни, встречаясь с тобой на семейных собраниях. Ты умеешь удивлять, Пятый.       Вскоре образ брата размылся, а его голос совсем затих. Она больше не видела его за обеденным столом, поднимающимся по лестнице и сидящим в библиотеке, но зато видела на портрете, который отец повесил, как напоминание, что делать ни в коем случае не нужно. Не спорить, не считать себя выше взрослых, не рисковать жизнью понапрасну, ведь она одна, а вы далеко не бессмертны. Ваня прислушалась к каждому слову и закрылась в себе, не ощущая ни радости, ни разочарования. Её не трогали придирки отца, не задевали жестокие фразы братьев, не волновали взгляды Эллисон, притворяющуюся, что ей нет до сестры никакого дела. Ей хотелось бы, чтобы Пятый забрал с собой и всё остальное, касающее лишь его одного, но он уже доказал, что веры в него нет, поэтому сны оставались кошмарами. В них Ваня хватала брата за руку до того, как он успевал сбежать. В них Ваня уговаривала его не рисковать. В них Ваня счастливо проживала жизнь не в одиночестве. В них Пятый был жив.       Он никогда в них не умирал и от этого Ваня тоже злилась. Просыпаясь, она ощущала боль в сердце и дышала не полной грудью, но в остальном она была в полном порядке. Никаких срывов и истерик, никаких слёз — их она выплакала в первый год и больше просто не осталось. Ваня переживала утрату молча, ломаясь по кусочкам внутри и никому этого не показывая. Так учил её отец, так вёл себя Пятый раньше, так привыкли они все — не проявляй слабости, не выставляй себя на посмешище, не жалуйся. И она терпела физическую боль раз за разом, шла медленно, но при этом не выглядела проигравшей. На самом же деле, ещё до ухода из дома, Ваня сломалась.       — Что бы ты сказала своей семье, если у тебя появилась подобная возможность? — спросил Пятый.       — Одни сплошные гадости, наверное, — ответила она. — Но не о Бене и не о тебе. К вам двоим нет никаких претензий.       — А если бы были ко мне? Поделись, я выслушаю.       — Спустись с небес на землю, маленький зазнавшийся мальчишка, — повторила Ваня слова отца, широко улыбаясь. — Только не говори, что тебе не понравилось, когда он это сказал.       — Мне бы больше понравилось, промолчи он. Значит, по-твоему, я маленький зазнавшийся мальчишка и меня стоит наказать?       — Избавь меня от своих фантазий, Пятый. — Прижимая ладони ко рту, Ваня захохотала. — Что насчёт тебя?       — Ты особенная.       — Пятый, прошу тебя, прекрати.       — Ты особенная, Ваня, потому что нет незначительных людей. Они все важны.       Она сняла квартиру в не самом лучшем районе, нашла не самую прибыльную работу, написала книгу для того, чтобы выговориться и досадить семье, чтобы оставить всё в прошлом, но и это не помогло. Как бы сильно Ваня не желала жить, у неё ничего не выходило. И пусть ей не мерещился Пятый, пусть она забыла, как звучал его голос, лучше не становилось. «Я так хочу дышать без боли, просыпаться без сожалений и жить без вины. Такова расплата за веру в него? И так до самого конца?» Она не помнила ни как улыбаться, ни как играть на скрипке, чтобы дух захватывало. Её жизнь превратилась в существование.       — Если однажды ты пожалеешь, то обязательно скажи, — попросила она, протягивая брату миску с конфетами.       — Я похож на человека, который промолчит? — забирая её, полюбопытствовал он.       — Ты вообще мало на себя настоящего похож, но ничего, живёшь как-то.       — Уверен, что это ты пожалеешь. Проснёшься однажды, а вся постель в кишках и крови, так как я жутко устал и свалился на неё, не раздеваясь, и выкинешь меня в окно.       — Если бы меня волновали кровь и кишки, тебя бы уже не было в живых.       — Если бы меня не было в живых, ты бы потеряла себя и ужасно сильно по мне скучала.       — Я сильнее, чем ты думаешь, — возразила Ваня, выхватывая из тарелки парочку шоколадных конфет.       — Я люблю тебя, Ваня, сильная ты или слабая.       — Тебе двенадцать и ты помимо меня и Эллисон с девочками не общался.       — Вот только не говори, что ты забыла о мёртвых мальчиках и собираешься променять меня на одного из них?       — Пятый, если взрослый ты не станешь убийцей, я очень сильно удивлюсь. — Ваня посмотрела на него. — Я тоже люблю тебя.       Их далеко не маленькая семья простилась с ещё одним человеком — отцом, и войдя в знакомый дом, она вновь столкнулась взглядом с Пятым. Никто и не подумал снять картину, а она напомнила ей о прошлом. О долгих разговорах, о поцелуях украдкой, о её руке в его — всё это было до, о горящем свете в комнате, о сладких бутербродах — всё это было после. Существовало ли после-после в жизнях других, Ваня не знала, но их семья умела отличиться. Пятый в своей неизменной школьной форме, с растрёпанными волосами и чужими глазами. Пятый, смотрящий на неё иначе. Пятый, такой же юный, как и в тот день, когда её жизнь превратилась в руины. О, как же она ненавидела его в тот миг.       — Добро пожаловать? — спросила Ваня, когда они оказались одни в кухне.       — Ненавидишь меня? — нож замер в его руках.       — Ты как всегда проницателен. — Она не стала притворяться. — Шестнадцать лет, Пятый, шестнадцать лет я винила себя за то, что не остановила тебя от безрассудной затеи. Ненавидела за то, что оказалась слишком слабой, неспособной повернуть время вспять и всё изменить.       — Если тебя это успокоит, я ненавидел себя большее количество времени.       — Меня это взбесит, Пятый, а не успокоит. Что произошло?       — Отец оказался прав. — Лезвие ножа с громким стуком ударилось о доску. — Мне было рано путешествовать во времени.       — А с телом что произошло?       — Ошибка в уравнении, — отмахнулся Пятый. — Тебе бы больше понравился мужчина в возрасте или моя юная версия?       — Смотря, как этот мужчина выглядел. — Ваня против воли улыбнулась. — Сколько лет ты провёл там?       — Сорок пять. Знаешь, если этого мужчину помыть и причесать, вполне неплох окажется, но, — Пятый указал на себя и развёл руками, — прости, что имеем.       — Сейчас самое время для шуток, правда.       — Ваня, мне ведь не придётся убивать никаких мальчиков?       — Мальчик тут лишь один и сейчас я на него смотрю. — Ваня еле удержалась от крика. — Не знаю, что хочу сильнее: отлупить тебя или поцеловать?       Ваня закрыла дверь в комнату и упала на кровать, слыша как в другой ходит Пятый. Она не предлагала ему спать вместе, хоть и беспокоилась, что он во второй раз просто исчезнет из её жизни. Впрочем, имела ли она над ним власть, чтобы остановить? Ваня сомневалась. Пятый и до своего «путешествия» в будущее отличался непростым характером, а после сорока пяти лет одиночества наверняка стал лишь хуже. О, боже, он вернулся к ней и умудрялся шутить, где самое время захлёбываться слезами и обниматься посреди осколков посуды, которую она с превеликим бы удовольствием разбила о его голову. Что дальше, помимо спасения собственных жизней и всех в этом мире? Как им вести себя друг с другом?       — Ваня. — Стук в дверь. — Если я проигнорирую твой неудобной диван в гостиной и лягу рядом, ты разозлишься?       — Иисусе, Пятый, как ты себе это представляешь?       — Я принёс подушку, а одеяло мы поделим, — ответил Пятый, переступая порог.       — Если ляжешь в гостиной, появится отличный шанс для побега, — напомнила Ваня.       — Набегался уже.       Пятый выключил свет и забрался в постель. Они молчали и оба смотрели в потолок, не шевелясь. Ваня повернулась на бок и разглядывала мальчика, словно видела того впервые. И, правда, всё та же внешность, а в темноте не видно уставших глаз. Она слишком давно не ощущала его дыхания — знакомо и сладкого, не касалась тёмных волос — непослушных и приятных на ощупь, не говорила с ним — начистоту и ничего не скрывая. Слишком давно не видела Пятого, чтобы сбросить с себя оцепенение.       Она могла бы сейчас закрыть глаза и представить, что всё как в детстве, где она маленькая и наивная, краснеющая от каждого взгляда и лёгких прикосновений, а он мечтающий о большем, злой снаружи и мягкий внутри, когда её руки прижимали его к груди, но помимо молодого тела Пятого о прошлом ничего не напоминало. Они оба выросли и превратились в незнакомцев: печальных и одиноких, разочарованных в жизни. У них ведь не было общего будущего: ни в детском возрасте, ни сейчас, но тогда они предпочитали притворяться, что это далеко не так. «Я вырасту и мы спустимся по этим ступеням, взявшись за руки. Сядем в машину и не оглянемся». У них ничего не вышло и теперь Ваня не могла выдавить из себя ни слова, как бы ей сильно не хотелось вновь поговорить.       — Когда мы разберёмся с причинами апокалипсиса и с ним самим, я найду способ вернуть себе нормальное тело, — нарушил тишину Пятый, натягивая одеяло на себя.       — Мужчину в возрасте с немытыми волосами и бородой? — рассмеялась Ваня.       — Имеешь что-то против? — возмутился он. — Мы, конечно, можем жить вот с этим, но я не старею и однажды это начнёт тебя беспокоить.       — Это ты сейчас так намекнул, что вскоре я стану старой?       — Я прямым текстом сказал, что не старею. Для общества мы и так нарушаем закон, но если тебя это не заботит. — Ухмылка скользнула по губам мальчика и Ваня скривилась.       — Пятый, я не стану нарушать с тобой никаких законов, потому что ты будешь невинной жертвой, а я старой развратительницей.       — Я скучал, Ваня.       — Не делай так больше, — прошептала она. — Во второй раз у меня не останется ни времени, ни сил тебя дожидаться.       Она мечтала, что однажды Пятый вернётся домой и увидит горящий свет, ожидающий его вместе с тарелкой сладких бутербродов. Она мечтала проснуться от скрипа открывающей двери и его тихих слов, зовущих её за собой. Она мечтала ощутить крепкие объятья и услышать, что он, конечно совершил ошибку, но всё исправил и теперь Ваня могла перестать беспокоиться. Но открывая глаза по утрам и шагая на дрожащих ногах к его комнате, знала, что там ничего не поменялось, а бутерброды съел Пого, чтобы не расстраивать её ещё сильнее. Она смотрела на заправленную кровать, на брошенную на пол книжку, которую никто так и не убрал и глотала холодные слёзы.       — Ты задолжал мне, — Ваня старалась, чтобы её голос не дрожал, но не получалось.       — И я всё обязательно исправлю, — пообещал Пятый, совсем как раньше.       Он нашёл её ладонь и с силой сжал. Ваня вздрогнула от неожиданности и непривычки, но не стала раздумывать перед тем, как перекатиться на его часть кровати, прижимаясь к нему всем телом. Ей этого не хватало все шестнадцать лет и теперь, чувствуя Пятого рядом, она вздохнула полной грудью. Сердце всё ещё неровно билось, но на это было нужно время и когда-нибудь оно вернётся к привычному ритму. Не всё сразу, как сказал бы Пятый, сознайся она во всех своих мыслях. Ваня улыбнулась куда-то ему в плечо, отчаянно желая засмеяться. Пятый сделал это за неё, словно прочитал мысли. Его губы коснулись её волос, вызывая позабытые мурашки и лёгкое смущение, вспыхнувшие на щеках.       — Ты всё-таки стал убийцей? — поинтересовалась Ваня, переплетая их пальцы.       — Не хотел, чтобы ты умерла от разрыва сердца из-за удивления.       — Я люблю тебя, Пятый, и если ты ещё раз бросишь меня и застрянешь во времени, обещаю, что прокляну.       — Никаких больше безрассудных поступков в одиночку, — он изобразил перед ней страх, но в его голосе слышалось веселье, которое не удалось полностью скрыть.       — Правильно, если рисковать, то сразу всей семьёй, чтобы доставать друг друга, где бы мы ни оказались.       — Я люблю тебя, Ваня.       Если в дальнейшем, когда они всё же выяснили причину апокалипсиса, Пятый пошутил на тему запоздалого проклятия, Ваня его с чистой совестью проигнорировала.