Come to Nekoma

      Если бы Льва хотя бы предупредили… но нет, его макнули в совершенно кошмарную, дикую новость без подготовки. Ударили обухом по голове, столкнули в пропасть без страховки, подложили кнопку на стул, вогнали два пальца в…       — Лев, — Яку непривычно мягкий и чудовищно покрасневший, не скалящий зубы на Куроо и странно подобревший к Дайшо.       — Мы мутим типа, — Куроо как обычно выражается беспардонно и кратко.       — Ага, втроём. Живи с этим, — а Дайшо… а Дайшо — это просто Дайшо. Только вот он разминает обнаженные плечи и шею Яку, и тому пиздец как нравится. Все, за исключением Мориске, одеты полностью, полный боевой комплект, но факт ситуации не сглаживает.       У Хайбы из рук в этот наипрекраснейший момент бутылка с водой летит. Летит в пол обескрышенная, полулитровая, полупустая от того, что по пути содержимое растеряла. Лев наблюдает за артхаусом в «слоу мо», видит росчерк водяной; и мелкие царапающие брызги в лицо ощущает. А трое улыбаются неловко, как будто маман спалила обжимания с подружкой за деревом.       Когда Льва попросили не дожидаться Яку и оставить их втроём на важные переговоры, он наивно решил, что произойдут важные переговоры. Вполне разумно, по поводу песенки с очень интересным переводом — шутка весьма смешная, но тупая; или насчёт вечной злобоебли в сторону двух капитанов — агрессию не видел разве что слепой, но ощущал её на когнитивном уровне; а быть может, они планировали договориться насчёт тренировочного матча перед осенним национальным турниром — после Карасуно главными любителями посоревноваться с ними были только Нохеби.       Собственно, Лев и ушёл.       На следующий день увидел он — идёт Мориске радостный, пердолит до столба, он очень сильно странненький, какая-то хуйня. Какая-то хуйня — случилося вчера, ну очень очевидно, семпай сошёл с ума…       Хайба даже на эту тему стишок сочинил, ржал с него, в Кенму тыкал мячом казённым и зачитывал, пока остальные вышли на перекур. Козуме жевал нижнюю губу, прикрываясь волосами аки занавеской, пнуть был готов, но отвлекаться от игры себе дороже.       Лёва ему решил пучок соорудить прямо надо лбом, антенку приделать — скомуниздил с ватмана первогодок-болельщиц канцелярскую резинку. В процессе творения причёски заметил, что Кенме слишком несвойственно для него похуй — он фыркнул даже недостаточно недовольно, — и оправдывать это занятостью в игре не получалось.       — Алло, Кен, приём, вы вышли из строя! — Хайба проскользнул между его коленями и зажатой нинтендо в тонких пальцах, возлежал башкой на его согнутых в позе лотоса ногах, сдвинул консоль в сторону и заглянул в опущенное к нему лицо. Бледный Кенма с тёмными кругами под глазами производил впечатление реинкарнации самой смерти.       — Что тебе надо? — выдохнул. Вау, оно умеет говорить.       — Ты сегодня особенно глючишь, — Лев улыбался, а Кенма закатил глаза, стряхнул Хайбу с колен и тихо шмыгнул носом, платочек с Эппл Джек из кармана достал, звучно сморкнулся и чуть не подавился. Козуме не стеснялся всего того, что естественно. Лев это поддерживал полностью, а ещё он отметил, что у него платок такой же, но с Пинки Пай. А Кенма, как обычно, простудился походу.       Хайба любил, когда душа нараспашку; эмоции в открытую играют на лице; когда что думается — то говорится; когда муха в открытую жрёт говно, потому что варенье с малиной не вставляет.       И он свою тягу к искренности решил проявить в отрезке их с Яку совместного единения, в эти дурацкие двадцать минут туда-обратно, из-за которых он проёбывал лишний час сна с утра и жертвовал сном ночью. Решился до убийственного твёрдо и отступать был не намерен.       И всё бы ничего.       Но бывает такая хуйня в жизни: ты постоянно чего-то ждёшь — авось само, авось прокатит. Ты молчишь, потому что последствий боишься. И боишься пережить скверные эмоции, избегаешь их. Опасаешься насмешек, разрушенных взаимоотношений, неловкости в общении. А жить тогда как? Молча?       А потом выясняется, что поезд ушёл, не свистнув напоследок, о его пропаже ты узнаешь на перроне, вдаль всматриваешься и в упор не понимаешь. Да как, блять? Я здесь стоял почти всю жизнь, а всё равно просрал.       Лев стоит не на перроне, а на пороге мужской раздевалки, перед ним истинное рококо: полуголый ангел присоединился к бесовским пляскам с дьяволами. В целом картина выглядит прилично, но, зная отношение Яку к этим двоим, Хайба понимает: пизда.       Бутылка плашмя грохается о паркет, вода-водица опустошается ещё на четверть стакана, растекаясь кляксой по полу, и замирает. И Лев замирает.       Мутят. Втроём.       Здорово.       Он улыбается: о, как же я рад за вас, как же я счастлив, о, как прекрасно на душе, и ничего у меня не перевернулось внутри, не засосало под ложечкой, я спокоен. Я спокоен, блять.