Servo silentium

Всю ночь Чуя ворочался и не мог уснуть, задремав лишь к четырём утра. Подушка пропиталась потом, поэтому пришлось её перевернуть. Взлохмаченные пряди прилипали ко лбу, заставляя обладателя постоянно заправлять их движением руки назад. Накахара никак не мог выкинуть из головы Дазая. Поэтому где-то в час ночи, копаясь в телефоне и от скуки листая ленту социальных сетей, в голову Чуи пришла неожиданная мысль. «А на сколько он похож на Хикэри-сан?» Этот вопрос парень задавал себе ещё в начале встречи. Но тогда, встретив впервые Осаму, он обо всем позабыл, с присущим подросткам интересом рассматривал нового, необычного во всех смыслах жителя этого дома. В тот момент внимание Чуи привлекали лишь выглядывающие из-под рукавов и воротника рубашки бинты, обмотанная повязками часть головы, по-видимому с целью скрыть левый глаз, и трость, крепко сжимаемая в правой руке. Ну просто набор всеразличных травм — ходячая мумия. Правда, это не было так забавно на самом деле. И сейчас, примеряясь со своими чувствами после знакомства с Дазаем, Накахара с уверенностью мог сказать — Осаму гордый и в какой-то степени самоуверенный, причем явно при манерах. «Но если сравнивать его с Хикэри-сан, то характером он совершенно не в нее, пусть и внешность оправдывает ангельский вид: такие же густые вьющиеся каштановые волосы, большие карие глаза, хотя у него на тон темнее…» — размышлял Чуя, сев на кровати и глядя куда-то в темноту, рассматривая во мраке очертания компьютерного стола. В какой-то момент парень понял, что чем дольше думает, тем больше его начинает бесить тема об Осаму. Казалось, эти думы приносили больше головной боли, чем ответов: сначала Дазай показался загнанным и пугливым, а позже в корне поменялся, показав зубки, которыми он мог больно зацепиться. Ещё его гордость, граничащая с напыщенностью. Думает, что может всё сам, хотя в действительности и футболку надеть не силен, тут же хватаясь за бинты. Наверное, вот что конкретно бесит Накахару, заставляя почувствовать некую неприязнь, подавляющее чувство жалости и хорошего отношения. И в голове всё усугубляла лишь одна мысль: «Он ни капли не похож на тётушку.» — от этого было даже какое-то разочарование. Словно надежды не оправдались и Осаму оказался подлянкой. Подивившись таким выводам, Чуя, снова упав головой на подушку, ощущая прохладу от поверхности шелковистой ткани. Он повернулся на правый бок, замечая в окне оранжевую полоску восходящего солнца. В посветлевшей комнате Накахара обратил внимание на часы, подмечая четвертый час. Благо завтра выходные, можно и поспать подольше. Закрыв глаза, Чуя поплотнее укутался в одеяло, чувствуя как усталость берет верх над организмом и разум потихоньку расплывается. В этот раз Накахара спал плохо. Хуже обычного, постоянно ворочался, то скидывал одеяло, то снова заворачивался в него с головой. Он всё никак не мог определиться с температурой: вроде жарко, а скинешь одеяло — холодно.Везде одни противоречия, ей богу. В итоге, видя однообразные, смешивающиеся воедино, сны, Чуя успокоился, даже не обращал внимание на оживленное копошение на первом этаже. Скорее всего, мама уже встала, а значит время подошло к десяти. «Не день — а Ад.» — вспоминая идиотскую спешку подготовки комнаты для Осаму, Чуя со всей накопленной за вчерашний день и прошедшую кошмарную ночь злостью стиснул в руках край покрывала, отчего оно незамедлительно треснуло по швам, издавая характерный звук. Да, ни для кого не секрет, что Накахара вспыльчивый, потому что весь в отца. Именно поэтому Кое так печется о Дазае в первые дни, ведь Чуя — фитиль, который вспыхивает даже от капли подброшенного в него масла, а потом медленно возвращается в исходную, угрожающе потрескивая. А Осаму может стать этой самой каплей масла — кто знает какой характер скрывается за скромной беспечностью, также, как и не знаешь какие вещества входят в масло. Все слишком сложно, это всё слишком запущенная химия — одно неверное движение и пожара не избежать. — Ох, Хикэри, если бы только ты была сейчас рядом… Если бы. — помешивая в кастрюльке суп из водорослей, задумчиво шептала женщина, рассматривая свое отражение в начищенном до блеска наборе ножей.

***

Спал Осаму на удивление замечательно. Впервые ему удалось так хорошо выспаться вне дома. Возможно, так подействовала на него усталость после прошедшего бурного дня, отчего даже новая обстановка не казалась такой подавляющей, а леденящие душу и кровь сны не тревожили. По крайней мере не сегодня. Встав с кровати, Осаму посмотрел на часы поставленные на край рабочего стола. И хоть расстояние между столом и кроватью было приличное, парень смог разглядеть время. Единственное, чем его не обделила природа, так это острый слух и зрение. Стрелка уже почти стояла вровень с восемью, и по комнате разносился тихий тик-так. Насторожившись такому раннему подъему, хотя Дазай никогда не считал себя совой, скорее уж жаворонком, он откинулся на спинку кровати, затылком прилегая на жесткое дерево. Потолок встретил взгляд парня однотонным безразличием, где не было ни пятнышка, отчего казалось, что он снова оказался на больничной койке. Там были точно такие же потолки — белые и холодные. Но в сравнении с палатой, в доме, даже в чужом, было намного уютнее. Про свою же квартиру Осаму и думать себе запретил. Её все равно больше нет, а значит ему там делать нечего, собственно, как и вспоминать. «Новая жизнь — новые распорядки. Пора перестать жить прошлым, оно тянет меня ко дну,»— лёжа думал Осаму, чувствуя как начинают побаливать плечи от неудобной позы, а в затылке покалывало. Неловко потянувшись всеми конечностями вперед, Дазай смог встать, тут же опуская ноги на ворсистый ковер и ступнями чувствуя его мягкость. Бинты за ночь растрепались и где-то отошли. Схватив свисающий кончик, парень потянул за него и повязки под слабым напором стали медленно развязываться. Узел завязанный прошлой ночью Чуей оказался слабым, поэтому достаточно было лишь дёрнуть посильнее, чтобы все повязки окончательно превратились в бесформенную кучу под ногами. Шрамы на руках очень сильно чесались и ныли, но каждое прикосновение к ним отзывалось ещё большей болью. Вскоре они и вовсе должны были сойти, как говорил доктор, но на их месте обязательно появятся белые шрамы и рубцы. По этому поводу Осаму не сильно беспокоился - он уже смирился. Всё равно одежда скроет все изъяны, как, например, сегодня. Наносить бинты самому у Дазая не получалось, поэтому он решил одеться во все закрытое, чтобы никого не смущать. Потянувшись, размяв плечи и хрустнув позвонками, Осаму, взял оставленную возле кровати трость и подошёл к шкафу, который возвышался белым ледником в стенах синего моря. Парень отодвинул дверцу и рассматривал содержимое. На полках аккуратно были сложены парочка футболок, джинс, а на вешалках развешаны кофты и худи с длинным рукавом. Цветастые вещи, которые бросались своей яркостью в глаза, Осаму не любил, отчего фасоны у него были либо серые, либо вовсе черные и невзрачные. Одно только худи тошнотворно розового цвета висело в самом конце, скрытое под массой серости. Мама однажды заставила купить его, чтобы хоть как-то разбавить гардероб сына чем-то позитивным. Но надевал его Дазай лишь раз от силы, так как не хотел, чтобы над ним смеялись и принимали за девочку. А в тот момент в нем всего-то нужно было добежать до магазина и обратно, чтобы удовлетворить маму ношением новой покупки. Выбросить же вещь духу не хватало ни тогда, ни сейчас. Если бы он избавился от неё два года назад после покупки, то, вероятно, обидел Хикэри, а сейчас оно входило в светлую память о ней, вместе с остальными пожитками. Вздохнув, Дазай ловко дотянулся до плечиков, подцепив тростью и снимая их. В руках оказалось то самое розовое худи. По дому же можно в нем ходить… Пусть его засмеёт Чуя, это уже не важно. Пусть и другие засмеивают, но отныне вещь с желтой надписью my life на груди будет постоянным атрибутом повседневности парня. Мама же была бы счастлива, если Осаму станет носить её подарки, даже сейчас, когда ей вряд ли есть какое-то дело. Прижав худи к себе, Дазай вдохнул запах порошка и лаванды, ощущая мягкость ткани под пальцами. Плечики с глухим стуком упали на пол. Перешагнув через них, снова опираясь на трость, Осаму нашел любимые черные брюки, желая выглядеть сегодня улично, чтобы, если что, после обеда выйти во двор, погулять по незнакомым улицам, дабы познакомиться с ними и знать на всякий случай дорогу. Тем более, ему скоро в школу придется идти. Быстрее освоится — быстрее станет уходить и приходить сам. Немудрено ведь, если он первое время будет под строгим надзором, а в школу ходить придется с Чуей. Сев на край кровати, парень стал натягивать на худые ноги джинсы, застегивая ширинку и округлую медную пуговицу. Он подметил, что они стали ему чуть велики. Хотя, куда уж больше, это и так зауженные джинсы, но, по-видимому, есть куда. Скинув футболку, в которой спал, Дазай натянул худи, мелко вздрагивая, когда остывшая от человеческого тепла одежда коснулась разгоряченного тела. Подойдя к зеркальной стороне дверцы шкафа, Осаму посмотрел на отражение. Заспанный вид даже делал его более похожим на человека, чем вчерашняя опустошенность, а вот волосы стоило привести в порядок, после чего можно и в ванную сходить. Расческа находилась в верхнем отсеке тумбочки. Спотыкаясь об свои же ноги или трость, с которой еще не научился обращаться, Дазай мечтал пойти без неё, делая ровные и прямые шаги, но, к сожалению, сам он пройдет не больше двух-трех на своих двух, а там при падении чего доброго нос сломает и лоб расшибет. Жесткая щетина расчески неприятно цеплялась за пряди, вырывая чуть ли не целые клочки. Осаму шипел, матерился под нос и продолжал приводить волосы в божеский вид. Постепенно кудри становились мягче и податливей, спадая по бокам. Кинув расчёску на кровать, Дазай решил размотать повязку на глазу, подмечая, что время на часах достигло половины девятого. Время есть, в доме так тихо, что свое дыхание кажется непозволительно громким, а значит никто ещё не проснулся. Левая часть лица стала заметно красной при полном обнажении, на ней отпечатались следы марли и сам деформированный глаз открывать было сложно. Ресницы слиплись и, хотя хрусталик больше не реагировал на фантомные лучи, все равно казалось, будто при каждом попадании на свет он сейчас треснет от перенапряжения. Рассматривая свой новый глаз в зеркале, Осаму лишь горько вздыхал, потирая раскрасневшуюся щеку и морщась, когда не получалось опустить веко. Карий, почти что идентичный правому, только на тон темнее, он был пустой стекляшкой, которую можно отличить от настоящего глаза даже за километр. И, естественно, как жалкая пародия, он не мог видеть. Осторожно коснувшись кончиком пальца ледяной оболочки, Осаму почувствовал лишь легкое подергивание ресниц, больше не способных реагировать на раздражитель и трепыхающихся в бессилье, как поломанные крылья бабочки махаона. Если скрыть этот глаз челкой, то его будет почти не видно. Надо же дать отдохнуть левой стороне, а то так и атрофируются лицевые мышцы под тугой утяжкой бинта. Никто же не будет против, правда?.. Немного помешкавшись с выбором одевать или оставить, Дазай все же решил прийти к первому варианту, стушевавшись у двери и, потоптавшись, открыв её, выходя в коридор и слушая мертвую тишину. Дом пугал своей неизвестностью и величием, со стороны находилась комната Чуи, и Осаму посматривал в её сторону, боясь, что вот-вот дверь откроется и оттуда выйдет рыжий. Двигаясь хромающей походкой к ванной, он прекрасно запомнил дорогу, подходя к проему лестницы и заглянув вниз, не заметив там никого. Облегченно выдохнув, достигнув цели и заперевшись в ней на щеколду, шатен отложил трость, присаживаясь на бортик ванны, открывая кран с холодной водой. Самое то, чтобы проснуться и взбодриться. Дотянувшись до бежащей вниз струи и зачерпнув в ладонь леденящей воды, Осаму быстро зажмурил глаза, умывая лицо и стирая остатки усталости. Повернув кран, парень встал с насиженного места, опираясь руками о раковину и смотря как падают капли с потемневших прядок. Вытерев лицо рукавом кофты, Дазай, вняв секундную боль в лодыжке, ожидая, когда эту железку отпустит, резко схватил трость, стискивая зубы и буквально вылетая к лестнице, удивляясь своей резвости и силясь не осесть на пол, чтобы схватиться за ногу и взвыть от боли. Он должен быть сильным, больше не плакать и иметь непоколебимый стержень в душе. Он же обещал больше не плакать, так почему слезы так и просятся наружу снова, оправдываясь рефлексом, а не мотивируя жалостью к самому себе. Потерев двумя пальцами переносицу, Дазаю удалось совладать с собой, тряхнув головой и спускаясь вниз, аккуратно переступая со ступеньки на следующую, чтобы не подскользнуться и не сделаться инвалидом окончательно. Придя на кухню, он застал за плитой только Кое. Смущенно потупив взгляд в пол и встав прямо на проходе, не зная как обратить на себя внимание. Он вроде и не голоден, а зачем вышел из комнаты, вообще не знает. Кашлянуть что-ли, для приличия, хотя, заметив бурчание Озаки под нос, что-то увлеченно помешивающей половником в кастрюльке, он принял это на свой счет. Мало ли, его обсуждают, про него говорят как про обузу в доме или сокрушаются насчет принятия в семью. От этих мыслей захотелось скрыться, набросить на плечи пальто и вернуться обратно к себе домой, больше не желая беспокоить семью Озаки. Все таки он чувствовал, нет, ощущал всем своим существом, что он не в своей тарелке. Слишком уж неудобно принимать чужую помощь за даром, пусть и Кое сказала, что отныне они семья… — Дазай-кун? — удивленный голос раздался для Осаму, как гром среди ясного неба. Если бы он мог, то подскочил бы от страха на месте, но вопрос заставил его лишь обернуться, встречаясь взглядом с Кое. — Доброе утро. — тихо прошелестел шатен, заливаясь краской и неловко вцепляясь ногтями в рукоятку, царапая её. — Ох, доброе, не думала, что так рано встанешь. — сначала озадаченно, а потом просияв улыбкой, Озаки заметила смущение мальчика, бросая половник и, подходя ближе, хватая его под локоть, быстро усаживая за стол, приобнимая. Она знала, что Дазай не может свыкнуться и на это потребуется время, чтобы он сказал про них — «семья», а начинать первые шаги нужно сейчас по отношению к мальчику. — Хочешь кушать? Суп с водорослями и мой фирменный тофу скоро будут готовы, потерпи немного. — также ловко возвращаясь за плиту, дабы доготовить, Кое решила показать Осаму свою открытость путем разговоров и болтовни, вдруг и он также откроется для нее. — Как спалось? Чуя, негодник, еще не встал, а ведь уже девятый час пошел… — Нормально спалось, я впервые выспался за несколько месяцев. — неловкость капельку отпустила Дазая, волнения отошли, видя как опекунша улыбается и, вроде бы, совершенно искренне. — Я рада, дома конечно же лучше, чем в палате. Там неуютно, не по наслышке знаю. А бинты? Ты смог их сам завязать? О, ты их не надевал сегодня… Ну, это даже хорошо, кожа должна дышать, и в школу тоже, если хочешь, не надевай. А дома и вовсе не стесняйся, все свои. — Озаки тараторила все подряд, стараясь как-то вырулить ситуацию, пока Осаму хмурил брови и поджимал губы, собираясь что-то сказать. — Не беспокойтесь, Озаки-сан. Бинты рекомендуют надевать в общественные места, так как раны не зажили и пыль, грязь там, могут попасть. — Дазай не рассматривал даже мысль о том, чтобы не повязывать бинты в школу. Это уже было дело принципа. Но, незаметно для себя, он начал говорить увереннее и громче, не на уровне мышки в камышах, а довольно по человечески. — Хорошо-хорошо, Осаму-кун, как скажешь. Я все понимаю. Неожиданно перед носом парня появилась тарелка супа с водорослями и тофу, а рядом стукнули деревянные палочки. Подняв глаза на Кое, Осаму хлопнул пару раз ресницами, всматриваясь в приятные женские черты и добрую, почти материнскую, полуулыбку, которой его нередко одаривала родная мать. Челка откинулась назад и Озаки смогла увидеть искусственный глаз, полуприкрытый веком, но не закрывающийся до конца. А еще покраснение вокруг и отек, будто Дазай всю ночь плакал, но только левым глазом. Оценив обширность работы, Кое выдала: — Потом обратись ко мне, пожалуйста, я обработую тебе глаз, иначе он опухнет и ты не сможешь закрыть его даже наполовину. Не волнуйся, я сделаю так, что больно не будет. — дрожащей рукой коснувшись волос Осаму и проведя по ним в успокаивающем жесте, Озаки присела рядом, собираясь завтракать вместе. Шатен кивнул, прекрасно понимая, что скоро он и вправду не сможет даже коснуться левого, если не примет помощь. Да и отказываться было бесполезно, так он сделает не только хуже себе, но и заставит Кое распинаться перед ним, чтобы уговорить, как маленького ребенка. А он ведь не ребенок, пятнадцать лет, стыдно уже будет пререкаться и пугаться такому взрослому человеку. Да, он взрослый и самостоятельный, по крайней мере должен стать таковым. Пусть Озаки показывает полную предрасположенность к нему и готовность помочь, в чем Чуя радикально отличается, он не может так бездумно пользоваться этим. Лучше уж наоборот: помогать по мере возможностей опекунше, научиться справляться с перевязкой самому, не создавать проблем… За один день это всё невозможно, но пока что, только пока, у Осаму целая жизнь на совершенствование. Пододвинувшись вплотную к столу, Дазай взял в руки палочки и приступил к еде. Организм не проснулся до конца, водоросли отказывались перевариваться, но расстраивать Кое полной тарелкой хотелось меньше всего. Поэтому шатен упорно глотал их, даже не жуя, после подцепляя квадратный кусочек тофу и отправляя его в рот. Неповторимый вкус соевых бобов и пряностей, с примесью остроты, позволяли Осаму вспомнить вчерашний разговор за ужином и убедиться, что тофу у Озаки самое лучшее, которое он когда-либо ел. Видя как наслаждается мальчик, женщина прятала довольную улыбку за чашечкой чая, изредка поглядывая на выход в надежде увидеть там Чую. Почему-то мысль о таком же осиротевшем, оказавшемся на месте Дазая, Накахаре, заставляли Кое тревожиться, а сердце болезненно сжиматься. Конечно, она прекрасно понимала, что такого никогда не случится, хотя бы потому, что в данный момент ей над быть сильной за двоих, заменяя Осаму Хикэри и продолжая оставаться заботливой матерью для своего чада. Быть сильной и заботливой — этого достаточно для одинокой женщины в самом расцвете сил, чтобы не наступить на те же грабли. Когда Дазай доел, Чуи все ещё не было, хотя время перевалило за десять. Кое заметила как Осаму вроде бы оживился, стал сговорчивей, немного даже улыбался, заправляя концы отросшей челки за ухо, чтобы не лезли в глаза. Ситуация, в которой находился Дазай, её атмосфера, казалась парню уютной и теплой, больше не смущало собственное положение, не привлекали взгляд трость сбоку и искусанные кровоточащие пальцы, которые он пытался спрятать в рукавах худи или сжать в кулак. Жаль, что ненадолго. Ведь мнимая пелена секундного счастья спала так же быстро, как и появилась. А отрезвили эту пелену холодные, источающие презрение и негодование, голубые глаза. И Осаму не знал радоваться ли ему или плакать от возвращения обратно в свою суровую реальность. Впрочем, долго задерживать взгляд на шатене Чуя не стал, тихо фыркнув, увидев его розовое худи с сопливой надписью. Так и хотелось бросить что-то на подобие: «Ты девчонка что-ль такое носить?». Но скажи он такое при Озаки мигом бы вылетел из кухни под смачный подзатыльник. Выпрямив спину и расправив плечи, Дазай в ответ посмотрел на Накахару, бросая тихое: «Доброе утро<i>. Скованность движений подкралась тихо и незаметно, словно въедаясь в кости и отравляя их токсином поражающим мышцы, заставляя застыть каменным изваянием в одной позе. Колени инстинктивно свелись вместе, а челка упала снова, так удачно закрывая левый глаз в данный момент. Чуя пробурчал что-то в ответ, но Осаму его не слушал, переводя взгляд на окно и высматривая там улицу. Кое опять начала хлопотать на кухне, только в этот раз ставя тарелку с завтраком перед Накахарой. Чуя сонно потер лицо ладонями. Следы от недосыпа ярко выделялись на общем фоне: бледность, темный круги под стеклянными глазами, растрепанные волосы, которые он не успел даже причесать, из-за чего, заметив это, Озаки дала ему легкий подзатыльник, но после примирительно приобнимая сына, желая приятного аппетита. У Осаму от такой домашней картины невольно выступила улыбка, а горечь засела где-то в печенке. Он ведь не вписывается в идиллию семейного бытия, даже если на секунду покажется, что это так, а Кое милой улыбочкой попробует отвлечь его от тяготеющих детский разум мыслей. Гадкий утенок в семье гусыни, которая добродушно взяла под свое крыло потерявшегося малыша. Скулы внезапно покраснели и на фарфоровой коже это смотрелось как никогда заметно. Благо каштановые пряди прикрывали щеки. Накахара ел не спеша, но явно наслаждаясь пищей, в отличие от того же Дазая, поэтому и выглядел не таким хилым, и жилистым. «Видимо, еще и спортом увлекается.» — задумался Осаму, припоминая чем же занимался он. Спортом он в принципе не интересовался, ему больше нравились интеллектуальные игры — шахматы, например. Одно время он ходил в клуб шахматистов, как-то бывал и в музыкальной школе, обозревая скрипку, но не сложилось, а до аварии посещал рисование. Да и… Какой спорт? Он инвалид, так что даже играть в пинг-понг будет нереально. Поэтому сейчас Осаму решил, что будет продолжать ходить на кружок по рисованию, когда его определят в новую школу. В старую идти бессмысленно, слишком далеко отсюда. «Интересно, а в какую секцию ходит Чуя?» — осмотрев сидящего напротив него парня, Дазай смекнул, что скорее всего правильным ответом будет футбол или что-то в этом роде. Не выглядел Накахара таким уж побитым, с фингалом под глазом и стальными мышцами, чтобы подумать, что он ходит на бокс или легкую атлетику. — Дазай-кун, пошли, я тебе обработаю глаз. — вырвав шатена из тяжелых дум, Озаки положила ладонь на плечо и сжала ткань розовой кофты, будто проверяя на мягкость. Тепло от руки было горячим, даже обжигающим, поэтому Осаму невольно дернулся в сторону, но опомнился и посмотрел на женщину в ответ, кротко кивая. Встав под проницательный взгляд четырех пар глаз, Дазай похромал из кухни, выходя в гостиную — солнечную сторону дома -, жмурясь при попадании белого света через широкое окно. Кое подвела его к дивану, обитому черной коже, и усадила, попросив подождать её пять минут, чтобы сбегать за аптечкой. На кухне стучала посуду, слышался недовольный голос Накахары, видимо день не задался у него с самого пробуждения. Осаму старался сидеть тише воды и ниже травы, чтобы не привлекать особого внимания к себе. Присутствие Чуи почему-то вызывало у него противоречивые чувства: было неловко, хотелось побыстрее остаться одному или просто выйти самому. Шрамы на руках чесались, как и на ногах, хотелось намотать на себя бинты, чтобы их пережало, затянуло, и не было так больно. Не отрываясь смотря на картину с изображением некого графского двора, где были прорисованы пышные сады, кончик старинного поместья и деревянный мост над бежащим внизу ручейком, Дазай краем глаза уловил мелькнувший к лестнице силуэт, с облегчением вздохнув, оказываясь в полнейшей тишине. Позолоченная рамка с росписями делала из картины достояние девятнадцатого века, которое, по мнению Осаму, должно было находится на выставке. Хотя, скорее всего, была куплена на аукционе. А он в картинах как никак разбирался, определив, что, хоть она и написана искусно, но краски использовались дешёвые, немного размазанные по бокам, явно не реставрация, определённо. — Ох, Осаму, прости, что так долго. Подойдя к диванчику и присев на край рядом с Дазаем, Кое поставила на кофейный столик перед собой бинты, неизвестную остро пахучую жидкость в пластмассовой бутылке, вату, неровно общипанную, выглядывающую из зеленой упаковки и глазные капли. Осаму тут же вспомнил о личной аптечке, но пока решил умолчать, всё равно сейчас поздно что либо говорить, да и раскрывать ее существование на полке не хотелось. Мало ли. — Знаешь, Дазай-кун, я тут подала заявление в новую школу для тебя… — женщина замялась, продолжая мягко проводить смоченной ваткой, которая отдавала прохладой и приятно успокаивала раздраженную кожу вокруг глазницы. — И я ни в коем случае не настаиваю, чтобы ты пошел туда сразу же. Я понимаю, тебе попривыкнуть к новой обстановке, отдохнуть, залечить раны. Поэтому я это говорю как факт. Ты ведь… Не против нового места учебы? — аккуратные движения гармонировали с аккуратностью правильно построенных предложений. Осаму не мог видеть ее лица, так как сидел с запрокинутой головой, а Озаки склонилась над столиком, чтобы отщипнуть еще немного ваты, но продолжал слушать Коё, мысленно закатывая глаза и не понимая такого щепетильного отношения к себе, будто он хрустальная куколка на нитях, а не человек — мужчина. Совсем, похоже, в инвалиды записали. — Нет, я не против. — отрезал Дазай, облизывая пересохшие губы таким же высохшим и шершавым кончиком языка. — Озаки-сан, я готов пойти в школу в любое время. Я готов. Мне хватило отдыха в больнице несколько месяцев, поэтому не беспокойтесь за меня. Я правда в порядке. — речь шатена была быстрая, голос подрагивал, путался в словах, но было видно, что говорит парень со стальной уверенностью. — Я буду учиться с Чуей? — Дазай не хотел этого спрашивать, оно вырвалось само и тогда голос затих совсем, словно его обладатель боялся заинтересовать выше упомянутого. — Да, он станет тебе помогать, вы подружитесь, вот увидишь. Может, местами Чуя и бывает излишне груб, и неопрятен, но на самом деле он добрая душа. — откинув спавшую на глаза челку, Кое улыбнулась, поворачиваясь лицом к Дазаю и, придерживая за подбородок, тихо попросив не закрывать правый глаз, закапывая ему глазные капли, стараясь не смотреть в стеклянный протез напротив, пока работая с живым. Бояться ей было нечего, но видеть свое отражение по истине жутко даже для врача со стажем. Осаму сомневался в словах Озаки. Конечно, он не считал Накахару плохим человеком, но неприязнь между ними проскользнула, как искра. Дазая обидело такое нелепое сравнение, а Чуя… Чуя похоже изначально не мог смириться с названным «братом». Но будет неплохо, если рыжик еще раз поможет Осаму с перевязкой, ведь Кое не хотелось тревожить из-за ее и без того огромного вклада в само существование шатена, она и так слишком много всего делает для него. Достаточно того, что просто готовит завтраки, обеды и ужины, содержит, невольно заставляя чувствовать безмерную благодарность и обязанность. Когда нибудь Дазай обязательно сможет ей отплатить той же добротой… — Я очень надеюсь, Озаки-сан, очень. — прикрывая заслезившийся левый, Осаму солнечно улыбнулся, смотря из-под полуопущенных ресниц и придерживая правую руку у глаза. — Спасибо за то, что помогли. — Обращайся в любое время, Дазай-кун, никогда не стесняйся. Если что-то болит, тоже не молчи — последствия могут быть необратимы. — сложив остатки ваты в шуршащую обертку, женщина последний раз потрепала парня по вьющейся макушке и, встав с дивана, отошла в соседнюю комнату. И, когда Дазай уже хотел встать и уйти, возможно, в свою комнату, его окликнули. — Ах, и да, Осаму, я отъеду на несколько часов, по работе нужно. Дом в твоем распоряжении, если что-то нужно или захочешь есть, хотя думаю к обеду я успею, попроси Чую. Он сегодня дома… Будет… Я надеюсь. — последние слова были произнесены с плохо скрываемой нервозностью и шепотом. Кое точно не знала насколько «чиста» у Накахары совесть, чтобы оставить Осаму одного, чтобы уйти гулять. Но, понадеявшись на его благоразумие, Озаки задумчиво решительно кивнула парню, выйдя обратно в гостиную. На вопрос о помощи подняться вверх по лестнице, Дазай отказал как можно решительней. Спуск его пугал не так, как подъем, но все же пришлось, держась за перила одной рукой, а второй опираясь на тросточку, и не отрываясь смотря под ноги, как можно увереннее переставляя их. Всего одиннадцать ступенек превратились в один из кругов Ада, подобие испытания смерти и случая. И, справившись с этой задачей, Осаму гордо остановился у двери в комнату, считая это как достижение в его маленькой борьбе за выживание. Дверь протяжно скрипнула, помещение встретило таким же ослепляющим серым светом, как и внизу. Стерев капельку влаги вытекшую из здорового глаза, Дазай прошел к столу, падая на стул и скрещивая ноги. За столом царил порядок и покой, часики скраю мерно тикали, вещи расфасованы по своим местам, но в данный момент шатену нужен был только его скетчбук, который он достал из ящичка и положил перед собой. Пестрая обложка, покрытая мелкими царапинами, чернильными пятнами и заточками, выглядело нелепо из-за изображенной на ней панды. Фон, по крайней мере, не гармонировал с животным вообще, которое сидело и жевало веточку бамбука, довольно жмурясь. Только его одноклассница могла подарить такой блокнот, помешанная на зоологии и всячески привлекавшая внимание Осаму. Огами была влюблена в Дазая, который не понимал, что такое любовь и скорее хотел дружить, поэтому и принял скетчбук, даже не смотря за его внешнюю неказистость. Внутри него же были плотные белые листы, хорошие, на них отлично выделялся карандаш. Были. Половину Осаму изрисовал образами из сновидений, случайными предметами, которые попадались ему в повседневной жизни, маленькие уютные пейзажи и тому подобное. Ничего криминального, но ярких цветов Дазай никогда не использовал. Ему было легче взять первый попавшийся просто карандаш и сделать первые штрихи, а дальше окончательно прорисовать. Ни о каком разукрашивании и речи не шло, хотя в пенале у парня всегда имелся набор из десяти цветов: белый, красный, классический чёрный, синий, зелёный, жёлтый, фиолетовый, коричневый, салатовый и оранжевый. Только использовались они на урокам по рисованию, когда была необходимость. Яркие краски не для меня, считал Дазай, закрашивая остатки серостью и представляя, будто это вытекают проблемы, заполняя образы на листке до краёв и благополучно забываясь под перевернутой страницей. Пролистывая свои работы, Осаму автоматически взял карандаш в руки, ощупывая твёрдый стержень и бессмысленно тыча концом себе в щеку. Вот подобие центрального парка Йокогамы, с волнистыми кустами, крючковатыми деревьями и скамейками с изогнутыми ножками. Дата стоит пятое число прошедшего три месяца назад июля. Да, Дазай помнил как сбежал с последнего урока, чтобы сделать запоздалое домашнее по рисованию — <i>изобразить любимое место. Шатен не задумываясь пошёл в парк и спешно нарисовал то, что видел перед собой. В скетчбуке был только набросок, который Осаму потом перенёс на лист А3 и получил законную пятёрку. Правда, от мамы влетело по первое число после того как она получила сообщение от учителя, что Дазая не было на последнем уроке. Дойдя до последней работы, Осаму нахмурился. Это была квадратная палата, в которой лежал парень, с черными стенами и единственным прорисованным атрибутом — изголовьем кровати. Лёжа в отчаянье, он не понимал, что рисует. Ему просто надо было, чтобы успокоиться. Он даже дату не поставил. Впрочем, это и не нужно. Воспоминания приносит плохие, но вырывать лист жалко. Дазай мог вдохновиться чем угодно, даже людьми, и их рисовать у него получалось неплохо. Благо воображение было что надо, поэтому особых проблем не возникало, если шатен хотел вдруг нарисовать красивую одноклассницу с первой парты или случайного прохожего напоминающего в длинном чёрном пальто графа из прошлого столетия. Пропорции также давались легко, так как глаз стрелял метко и точно. Вздыхая над белоснежным, режущим глаза листом бумаги, Дазай нервно покусывал карандаш, незаметно для себя оставляя следы от зубов на дереве. В голову ничего не приходило. Изредка мелькали образы людей, которых он видел в последний раз, но они не зацепляли. И всего на секунду вспыхнул образ Чуи, такого уверенного в себе, с колючим взглядом и ухмылкой на губах. Рука задрожала, силясь сделать слабо видимые очертания губ, но Дазай дернулся, со злостью перечеркивая белизну бумаги карандашом. Рисовать Накахару, да даже делать наброски, почему-то смущало, словно рыжий сам стоял позади Осаму и внимательно следил за ним, прожигая синей бездной. Это было глупо. Рисовать Чую глупо и нелепо, тем более, что по мнению Дазая он не очень-то и впечатляющий человек. Со одной стороны и вовсе грубый. Закрыв блокнот и кинув его обратно в ящик, Дазай закинул ноги на стол, а сам развалился в кресле, всё ещё не выпуская из рук карандаш. Вместе с образом Чуи ему показалось, что эта наглая усмешка была направлена на него, как и взгляд, и уверенность. Накахара был точной противоположностью Осаму, не считая внешности — тут и так всё ясно. Это не то, чтобы беспокоило парня, даже не напрягало, но могло стать помехой в их, хотя бы, приятельских отношениях. Всё же Дазай больше склонялся к варианту подружиться через силу, чем враждовать и посылать на три буквы. Откинув в конец надоевший карандаш, парень хотел было подняться, но его остановил тихий стук в дверь. Осаму только успел снять ноги со стола и сесть прямо, сказав первое что пришло в голову — открыто. Ручка задергалась и под напором поддалась, являя взору Накахару, который на что-то шипел и держал в руке… Пакет? Дазай удивился. Он сидел и смотрел на Чую, который, отодрав зацепившийся край футболки от дверного косяка, вошёл в комнату с большим чёрным пакетом. Он посмотрел на Осаму, искавшего взглядом потерянную трость и смягчился в лице. Сейчас Дазай выглядел как никогда растерянно-потерянно, шаря руками и глазами по полу, пытаясь встать, что-ли… По другому это никак нельзя было назвать. — Ты же в курсе, что идёшь в ту же школу, что и я? — бросив пакет на кровать, Накахара со вздохом опустился на корточки и достал упавшую за стол трость, подавая её шатену. — Спасибо… Да, я знаю. — на грани слышимости произнёс Дазай, вставая наконец с кресла. Ему было неудобно, что Накахаре приходится поднимать для него вещи, чуть ли не ставя на ноги. В голове мелькнула мысль, что было бы хуже, если б тому пришлось вовсе поднимать Осаму с пола, решив он пойти без трости. — Что там? — указав на пакет, спросил парень — Твоя школьная форма. — оглядев с ног до головы Дазая, Чуя невольно наткнулся на стеклянный протез, выглядывающий из-под чёлки, почти идентичный здоровому, но… Более жуткий и некрасивый. С первого раза было понятно, что это не глаз, поэтому так смущало и пугало одновременно. — Могу одолжить канцелярию, если у тебя, ну, нету. — разведя руками, Накахара сумел оторвать до неприличия изучающий взгляд от лица собеседника. — Есть. Так что не надо. — успокоившись, Дазай почувствовал как стыд отступает и становится легче. Всё же Чуя такой же подросток как и он, просто пока незнакомый. — Ладно тогда. Если что, в понедельник первый день. Мама спрашивала готов ли ты… Ну, вдруг тебе сложно… — Нет, со мной всё в порядке! Я пойду в понедельник. — оборвав резко рыжего, Дазай заметил, что в лексиконе того слишком много ненужной воды и она утомляет. На его «ну» хотелось ответить — «баранки гну». Да и тысячный вопрос про его готовность выбешивал против воли, заставляя пальцы на ногах поджаться. — В восемь будь готов, ждать не стану. А пока примерь. — обидевшись такой резкости со стороны, Накахара фыркнул в ответ, вытрясывая из пакета аккуратно сложенную одежду. Желание любезничать отпало. Взяв в руки первую попавшуюся вещь, Осаму развернул её, встряхивая и узнавая в ней темно-синие брюки в клеточку. Ещё там была белая рубашка, синий жилет и галстук. Попросив Чую отвернуться, Дазай услышал смешок, что-то про неженку, но выполнения просьбы дождался, став переодеваться. Подтягивая штанину на больную ногу, Осаму матернулся про себя, чувствуя, что придётся использовать ремень, так они немного сползали. Застегнув ширинку и пуговицу, Дазай скинул с себя розовое худи, на голое тело надевая рубашку и удивляясь мягкости её ткани. Почти как кофты. Мелкие пуговки плохо поддавались длинным пальцам, но всё же поддались, когда Накахара в нетерпение уже начал постукивать носком ноги о пол, негодуя в душе. Разрешив повернуться, Осаму затянул темный галстук и через голову просунул жилет, поправляя одной рукой складки на нем. Всё сидело как влитое, кроме брюк. Для них пришлось открывать шкаф и доставать ремень. Подпоясывая их, Дазай с ужасом понимал насколько он исхудал. Ремень застегивался чуть не на последнюю заклёпку, но благо хоть брюки больше не болтались и теперь смотрелись более менее приемлемо. Чуя, стоящий сзади, с не меньшим шоком очерчивал фигуру, думая, насколько же тощими могут быть люди и что для Дазая, ты поправился, будет большим комплиментом, чем обратное утверждение. — Спасибо за форму. Я сам повешу её. — стягивая жилет и выворачивая его, чтобы положить на спинку стула, Осаму присел на кровать, начиная расстегивать пуговицы, что вышло легче. Он уже было потянулся к валяющемуся на подушке худи, как слова Накахары его остановили. — У тебя есть что нибудь другое?Не девчачье.  Изогнув в немом вопросе бровь, Осаму пристально посмотрел на парня перед собой, мотнув после минутной заминки головой. — Какая тебе разница? — Ненавижу розовый, так и тянет блевать. Ты бы ещё выбрал с надписью «The Princess». — небрежно сунув руки в карманы домашних штанов, Чуя с отвращением высунул язык. — Как будто ты это носишь. — начиная медленно закипать, Дазай понял, что рыжий совсем ещё ребёнок или просто тупой. Одно из двух или всё вместе. — Но вижу то я, причём вкупе с тобой. — Накахара закипел вместе с Дазаем. Схватив худи за рукав, Чуя хотел потянуть его на себя, но проворная рука Дазая вцепилась во второй рукав, уже потянув в свою сторону. — Пусти. — прошипел сквозь зубы Осаму, чувствуя как дёргаются желваки и кровь стучит в висках. — Какое тебе дело до меня и моего выбора одежды?! — А вот и не отпущу! Меня бесит эта вещь и всё. Дай, я сам найду тебе что нибудь нормальное. — начиная тянуть сильнее, Накахара вперился злющим взглядом в не менее злой Дазая. — Да пошёл ты к черту. Я сам решу, что мне носить. Ты мне не мамочка и никто мне здесь не указ! — расстроенные нервы били по воспаленному сознанию, словно расстроенные струны пианино. Здравомыслящая часть шатена искренне не понимала с чего начался скандал, но закончиться он должен однозначно плохо. Вдруг, услышав треск ткани за которую он тянул, Дазай сорвался и с ещё большим остервенением попытался вырвать худи из чужих рук. — Порвёшь, и я тебе руку сломаю, коротышка. — переходя на личное, Осаму понимал, что теперь подружиться будет задачей той ещё сложности.  — Ты-то? Ха! Да своими тростинками ты только веточку сломать и сможешь. — Видит бог, Чуя не хотел этого говорить, но рот сам не затыкался, а короткая вспышка перерастала в неконтролируемый гнев. Да, Накахара ненавидел розовый по своим заключениям, в особенности из-за старой детской травмы, когда этот цвет был его самым любимым. Но жестокие дети в школе растоптали всю надежду и любовь, окрестив бабой в розовом комбинезоне. Кто-то, Чуя не помнит кто из одноклассников, облил его розовой краской, которая запачкала волосы, и Озаки пришлось весь вечер отмывать сыну лицо, и рыжие пряди, пока самого мальчика била дрожь и слезы. С тех пор, не важно, одевал ли Накахара сам или видел на ком-то, но он на дух не переносил розовый, готовый избить. — Отпусти… — в следующую секунду кофта с протяжным треском порвалась, оставляя один обрывок в руках Осаму, а второй Чуи. Из-за такого напряжение, Дазай по инерции отлетел в стену, ударившись головой. Потирая затылок, он, сквозь влагу на глазах, смотрел на оставшийся кусочек от худи. Обида поедала изнутри. Нос резко заложило и захлюпало. С протяжным воем Дазай всхлипнул, прижимая к груди оторванный рукав. Слезы текли по щекам, падая на рубашку и оставляя на ней мокрые пятна. Чуя стоял в двух шагах от него и боялся пошевелиться. Гнев отпустил и Накахара принялся проклинать его, и свою несдержанность. Сейчас он даже не знал как загладить вину и успокоить рыдающего шатена, который даже глаз на него не поднимал. А лучше бы поднял и обсыпал всеми оскорблениями, что знает. Было бы гораздо легче. Но тот упрямо прятал лицо за волосами, так жалостливо прижимая кусочек ткани. — Это был последний подарок от мамы… — вытирая покрасневшее лицо, Осаму ощутил дискомфорт в левом протезе. Плакать ему было нежелательно, доводить себя до истерик тем более. Это плохо влияло на неокрепшие нервные окончания искусственного глаза и часто вызывало боли. Одно дело плакать одному, под одеялом, что Дазай вчера делал, а другое находится на грани нервного срыва перед человеком. — П-Прости, я не знал… Правда… Я всё исправлю. Я зашью, только не плачь… Дазай. — залившись краской до кончиков ушей, Чуя осторожно положил худи рядом с шатеном, дотрагиваясь до трясущейся макушки и проводя по волосам рукой, как-бы успокаивая. Копия Озаки в щепетильные моменты. Ему было жаль и стыдно. Но обращаться или ждать Кое — было страшно. Она его точно убьёт, если узнает, что он довёл Дазая до истерики и сподвиг на конфликт. Поэтому, быстро сбегав в комнату матери за швейным набором и также скоро прибежав обратно, Накахара присел к парню. Тот, похоже даже не заметил мимолетного отсутствия Чуи, пытаясь успокоиться. Шить Накахара умел — заслуга матери. Хоть это тоже считалось за занятие для слабого пола, но нередко выручало, если вдруг нужно было по быстрому присобачить вырванную в драке пуговицу или зашить дырку на носках. Вдев нитку в ушко и аккуратно, насколько это возможно, выхватив из ослабевшей хватки рукав, Накахара приставил его к худи, сверяясь с параметрами, и начиная пришивать. Иголка резво втыкалась и вытыкалась, оставляя за собой идеально ровный шов. Чуя специально выгреб розовые нитки из завала своих собратьев, чтобы они гармонировали с нежным цветом. Осаму удивленно вскинул брови, смотря на Накахару, который умело орудовал с его худи. Вытерев дорожки слез и пару раз икнув, заглушая рыданья, он тихо ожидал, когда Чуя закончит шить. Наблюдая за беглыми бледными пальцами, не такими длинными как у него, с царапинами и мозолями, но тоже тонкими, Дазай слабо улыбнулся. Немного ещё было обидно, но уже не так. А такое трепетное обращение и мимолетный страх в глазах даже позабавили. — Всё, готово. — зубами отрывая нитку, Накахара протянул готовую работу Осаму, убирая иголку обратно в коробку. Дазай кивнул, убедившись, что рукав пришит так, будто никогда и не отрывался. Сняв с себя рубашку, парень надел худи, кутаясь в него под облегченный взгляд рыжего. Возможно, у них ещё есть шанс подружиться. Если, конечно, один из них уступит и изменит своим принципам, что вряд-ли случится, думал Осаму.