Servo silentium

Каково это, иметь крышу над головой, жить в достатке, материнской любви, которой хватало всегда с лихвой, а потом в один момент потерять всё, будто этого никогда и не было? Дазай знает это не по наслышке. Правда, тогда он мог только представлять как окажется на улице, совсем один, словно выброшенный на обочину жизни плюгавый щенок с дефектами, которыми хозяева отказались мириться. И если раньше казалось несбыточным и глупым, то сейчас было вполне реально. Особенно расплывающееся перед глазами от набежавших слез надгробие и твёрдая земля мертвых под ногами. «А после, с сожалением расстаться, оставив здесь и грёзы, и мечты…» — со вздохом думает Дазай, с трудом вспоминая строчку из стиха. Он стоял около могилы и опирался на купленную когда-то давно трость, сохранившую своё изящество даже сквозь года, выкрашенную в матовый чёрный, с идентичной по цвету Т-образной рукояткой. Она была приобретена когда Дазай только пошёл в третий класс начальной школы, но он прекрасно помнит, как мать ходила с растяжением, опираясь на нее, при этом продолжая улыбаться как ни в чем не бывало. Неудачное скольжение по льду на коньках — пытаясь преподать сыну пример, она явно делала что-то не так. Тогда госпожа Дазай была полна сил и энергии, которая сочилась из неё через миндальные глаза и улыбку тонких розоватых губ. И Осаму совсем не хотел запоминать маму вот так: c плотно сомкнутыми веками, белым, словно полотно, лицом и посиневшими губами, больше не способными приветливо растянуться. Казалось, что она сама на себя не похожа, будто это кто-то другой - бледнолицый манекен, но никак не светлая Хикэри, ищущая добро во всем, даже в самом безнадежном, и безмерно любящая свою семью и дайфуку. Она всегда покупала его после работы, садилась за стол, звала сына и могла часами разговаривать с ним по душам, поглощая вагаси быстрее, чем сам Дазай. Осаму никогда против не был. Ему нравилось смотреть, как довольно жмурится женщина, слушая о проведённом дне в школе. Она любила сына, а тот в ответ любил её. Ведь только мать могла понимать его странности и меланхоличный образ жизни, который другим казался жалким и подавляющим. По началу Осаму хотел избавиться от трости, словно от напоминания о смерти родного человека и негнущейся обиды внутри. Но потом работники больницы насильно всучили ему оставшееся наследство, ворча на чём свет стоит, в то время когда мальчик успокаивался от сотрясающего рассудок приступа отчаянья. Он знал, что никому кроме него не понять приносящей боли такой, на вид, простой вещи, оставшейся последним, что не успели разобрать потенциальные наследники кроме него. Он ведь ребёнок, а значит всё имущество переходит в руки более старших. И это горькая правда, которую сказали Осаму прямо после пробуждения и известия о кончине матери, не задумываясь преподносить новость помягче. Какая им разница до осиротевшего — таких вон, сотни, и подбирать слова поласковее каждому надоедает. Но что по-настоящему поражает многих работников социальных служб, так это железная выдержка мальчика: губу откусит, но ни слезинки не проронит в присутствии чужих людей. Хотя, когда палата временного пребывания опустевала, Дазай буквально захлёбывался собственными рыданиями до полного забивания носа и севшего голоса. Правда он так же быстро отходил, как и начинал рыдать. А в мыслях крутилось: «Мама не заслужила ТАКОЙ смерти, лучше бы на её месте был я.» На надгробии выгравировано имя, а поодаль воткнуты сотобо. Благо родственники позаботились о такой мелочи, как похороны, кроме, конечно же, самого парня. Его то брать к себе на попечительство отказалась даже родная тётка, что уж там говорить двоюродных бабушки с дедом или остальных, с которыми Дазай знаком лично. И лично прощается в конце похорон, в душе презирая и смотря в глаза с безразличием, пока те наоборот, отводят взгляды, пряча их в чёрной одежде, явно не желая разговаривать с мальчиком. Теперь его судьба в руках органов опеки, в свежих документах, к которым прилагается справка об инвалидности с красными, по мнению мальчика, кричащими о его недееспособности, буквами. Дазай Осаму — пятнадцатилетний сирота, от которого отказались все ближайшие родственники. А на автоматический вопрос почему? слишком обыденный ответ:«Своих забот хватает, как и голодных ртов.» А с недавних пор у него железная пластина в лодыжке и стеклянный протез вместо левого глаза, который скрывается под плотными слоями бинтов в пол-лица. А ещё рука по локоть в гипсе на долгих, как сетовал врач, три месяца. «Это ещё хорошо, что сустав не выбило. Могло бы быть и хуже, а, Дазай-кун?» — смотря на недавно сделанный снимок правой руки и подавленно улыбаясь, пытался приободрить врач подростка, который молча поджимал губы и сверлил взглядом пол. Весёлый и добропорядочный медработник старался хоть немного помочь бедному мальчику. Но всё, что он мог сделать, так это поставить диагноз и назначить лечение. Большего Осаму не было нужно. Жалость в его случае была неуместна. От неё он выходил из себя, и это, скорее всего, было единственное, что по-настоящему его бесило. Остальное же его просто-напросто не волновало, будь то осуждение, презрение или гнев. Всё тело Дазая усыпано ранами, ссадинами и синяками после аварии. Зачинщик же слился, избежав тюрьмы с помощью крупной суммы денег. И ему вряд ли было дело до оставленного по его вине сироты, он поскорее спешил на свободу, словно птица в небеса. Но вместо благородного орла или другого пернатого, Дазай представлял слизняка, которому нужно побыстрее зарыться в своём логове, чтобы избежать последствий. «Богатенький ублюдок, из какой же канавы ты вылез?» — даже не желая знать ответа, мысленно фыркал Осаму в сторону обвиняемого, сидя на суде в качестве свидетеля и раздражённо слушая адвоката, к сожалению, противоположной стороны. Он уже был в проигрыше. Не оставалось даже сомнений, что всё обратимо против него. Мир отвернулся от Дазая, и он это прекрасно понял, со злостью впиваясь ногтями в бедро и царапая сквозь плотную ткань брюк. В итоге суд огласил решение — обвиняемый не виновен. Доводы остались не обоснованы, но всем и так всё было предельно понятно. Многие, выходя из зала судебного заседания, бросали жалостливые взгляды на безучастного мальчика, который, ловя те самые взгляды, недовольно искривлял губы, морща нос. И, казалось, заглядывал опустевшими глазами прямо в душу, пытаясь добраться до совести. Поэтому люди предпочитали уходить побыстрее, испытывая непреодолимое чувство вины, компенсирующее деньгами. — Деньги решают всё. Ну, ещё, наверное, хитрый ум и изворотливость. Я никогда не видел глупых людей с деньгами, если, конечно, им изначально не подсобили хитрые, — рассуждал сам с собой Осаму, сидя на скамейке рядом у кладбища и смотря усталыми глазами на заходящее солнце. Вскоре, как и было оговорено, за ним должны были приехать органы опеки, чтобы отвезти в приют. Незавидная судьба, но Дазаю больше нечего предъявить. Он уже решил, что спокойно дождётся людей в форме, а там будь что будет. Немного обернувшись назад, Осаму поймал взглядом мост. Примерно тридцати метров в длину, отделяющий кладбище от проезжей части. Под ним внизу блестела холодная, открытая всем ветрам, шумная река. Дазай не обратил на неё внимание, когда они только пришли на церемонию захоронения, но сейчас его будто что-то заставило подняться с лавочки и пойти по направлению к краю. Под ногами хрустели пожухлые листья, опавшие с деревьев, по бокам растущих друг за другом. Ноги казались ватными, коленки тряслись, и в желудке неприятно сворачивался ком, облепляя щупальцами стенки. Территория кладбища и недавнее событие сильно давили на Осаму, из-за чего ему казалось, что он сейчас упадёт в кучку пожелтевших, сгнивших листьев и снова расплачется. Но слез не осталось. И как бы сильно не хотелось плакать, парень больше не мог. Только лицо его горело и хлюпало в носу. Дойдя до моста, Дазай прошёл к самому центру и, опустив руки на чёрные, изрядно поржавевшие, перила, посмотрел вниз, где волновалась река. Тяжёлые свинцовые волны то и дело бились о выглядывающие из воды острые камни, закручиваясь в небольшие буруны и брызгами доставая устоев. На секунду руки Осаму затряслись, а в груди глухо застучало сердце. Дазай не отрываясь смотрел на речную пену, немного зелёную от водорослей, представляя как спрыгивает с моста и разбивается об остроконечные камни, а затем как вода смывает его труп и ошмётки крови. Спокойно и без улик, словно Осаму тут никогда и не было. Коротко подстриженные и кровоточащие по краям ногти в нерешительности прошлись по железным завиткам перил, сжимая выкованные холодные цветки в ладони. Голова безвольно опустилась, и лицо закрыло густыми прядями. У него имелось не так много времени, и Дазай это понимал. Поэтому ему надо было выбрать: либо сейчас, либо никогда. В голове всё ходило ходуном, мысли делились на два типа — множество вариантов, плюсов и минусов просчитывалось в мозгу, но ни одни не давали окончательного ответа. В итоге нога уже сама начала искать опору, чтобы привстать и перепрыгнуть через перила на парапет, а дальше просто упасть в бурлящую реку, чтобы она растворила его бренное тело в себе, поглотив боль и печаль. Но идее не суждено было сбыться. Не успел Дазай и рукой покрепче опереться, как услышал поспешный, и явно сбивающийся, стук каблуков и чей-то приятный женский голос, который кричал, по-видимому, ему: — Постой! Дазай! Постой… Автоматически убрав ногу с перил и встав ровно и нахмурившись, Осаму повернул голову в сторону криков. Тут же его глаза раскрылись в немом удивлении, а сам он успел подумать: «Не успела ли женщина разглядеть его попытки забраться на парапет?» Но по мере приближения и озадаченному, но вместе с тем искрящемуся радостью лицу, Осаму понял, что она вряд ли смогла что-то понять. К нему на всех порах и часто спотыкаясь, бежала Озаки Коё — давняя подруга его матери. И, насколько знал Дазай, именно Озаки была самой неоценимой поддержкой в трудные минуты для Хикэри. Всегда добрая, милая, пунктуальная, с хорошими манерами, Коё часто заходила на чашечку чая к ним домой, в особенности чтобы поболтать допоздна. Парень редко видел её, соответственно общался с ней он тоже не часто, но поддерживал хорошие отношения. А самое главное, что Дазая удивил не столько приход Озаки, сколько её опоздание. Ведь церемония уже закончилась, а Коё появилась сейчас. Да и вообще Осаму не очень обращал внимание на тех, кто пришёл, а кто ушёл с похорон. Поэтому такое резкое появление его почти шокировало. — Дазай-кун, прости, что не пришла раньше, — наконец достигнув парня, Озаки, пытаясь отдышаться, выдавила из себя измученную улыбку, с нотками вины, которые проскальзывали у неё в глазах, — Хикэри уже похоронили, да?.. — надрывным голосом спросила женщина, будто вот-вот заплачет. Она прекрасно знала ответ, но дожидалась кивка со стороны Осаму. — И вам… Не такой уж и добрый, но день, Озаки-сан, — всё также не отпуская крючковатых железных лепестков, тихо прошелестел Дазай, кашляя в кулак и прочищая горло. — О, Дазай-кун, я так сожалею, что не успела раньше, но мне нужно было забрать твои документы, — открывая карманное зеркальце и быстро оббегая взглядом отражение, примечая растрепавшуюся причёску, Коё с громким хлопком закрыла его, снова смотря на Осаму. Кажется, она хотела продолжить свою мысль, но её перебили. — Какие документы? — сразу перешёл к зацепившему слову Дазай, растерянно хлопая огромным карим глазом и нервно перемещая руки в карманы чёрного пальто. От такого потерянного вида ребёнка у Коё сердце неприятно сжалось. Она догадывалась о чём думает Осаму — приют, жизнь среди чужих. Также Озаки знала, что все родственники от него жестоко отказались, а в суде и вовсе обошлись несправедливо. Но женщина позволила усталой улыбке проявиться, а мысли привести в порядок. — Такие, Осаму-кун. Пошли я тебе всё объясню, — аккуратно попыталась ухватить Дазая за локоть, а после, пройдя подальше от моста. Она осторожно взяла за руку парня и накрыла тонкую ледяную ладонь двумя своими тёплыми. — А как же служба опеки… Приют? — не вырывая здоровой руки, Дазай шёл за Озаки, позволяя вести себя. В голове всё смешивалось, мысли ползли гадко медленно и сливались в одну кучу. Эмоциональное истощение чувствовалось как никогда резче, усталость накатывалась с каждой секундой сильнее. Коё понимала, что после всех событий мальчику моральное тяжело всё воспринимать. Она понимала это как врач, от чего и старалась довести до машины быстрее, чтобы там посадить Дазая на заднее сидение и всё объяснить по дороге. Но боялась она больше всего одного — что Осаму заплачет. Коё, хоть и имея стаж работы врачом с плаксивыми детьми и воспитывая своего ребёнка, сейчас не могла смотреть на слёзы сына своей лучшей подруги, которая умерла, а Озаки даже не успела прийти на прощание с ней. И только одна мысль утешала женщину и внушала, что это всё было не зря — потраченные в борьбе с правительством месяцы, бессонные ночи, истрепавшиеся нервы. Это всё было ради Хикэри, чтобы она, пребывая в мире ином, не беспокоилась за своего единственного отпрыска, и чтобы после у Дазая был дом, который, пусть не сразу, он примет. По крайней мере, Коё очень на это надеялась. Но, несмотря на все опасения, Осаму дошёл до машины без слёз и истерик под успокаивающий шёпот Озаки-сан. Последний раз взглянув на кладбище, которое осталось на другом конце моста, Дазай сел в салон авто, сжимая в руках рукоять трости и прижимая прохладный наконечник ко лбу. Дышать становилось тяжелее, а мысли текли ещё беспорядочнее. Стук закрывающейся двери и шум включающегося обогревателя, казалось, отрезвили, а ничего не значащие вздохи и невнятный бубнёж — явная привычка одинокого человека — заставили окончательно прийти в себя и понять, что сейчас они куда-то поедут. А куда — Дазай не знает. Поэтому робко кашлянув в кулак и опустив взгляд на открытый бардачок, Осаму заговорил: — Простите, Озаки-сан, а куда мы едем и, что, собственно, это всё значит? Коё всегда поражало железное самообладание Дазая. Он мог легко казаться спокойным и даже безучастным, выравнивая свой голос, правильно формулируя и излагая мысли. Невольно сравнив со своим чадом, Коё тихонько усмехнулась. Вот от кого точно не дождёшься спокойствия и рассудительности, так это от Чуи. Совершенно разные, они встретятся через полчаса. И хотя Озаки предупредила Чую о Дазае, ему эта новость не понравилось — читалось во взгляде при первом же упоминании. Да, Чуя знал Хикэри и очень уважал, даже привязался, можно сказать, а новость о её гибели огорчила его настолько же, насколько и саму Коё. Но вот дети их никогда не виделись. А Чуя впервые услышал об Осаму, собственно, как и не знающий он его, несколько недель назад, за это время морально подготавливаясь к новому члену семьи. А сегодня Озаки всеми силами, по сто раз, убеждала сына в хорошем поведении и помощи Дазаю, хотя бы в первые дни. «Ведь он после больницы, у него огромная психологическая и физическая травма, ему будет очень сложно адаптироваться к миру снова, » — повторяла женщина, ища по дому ключи от машины и чувствуя, что опаздывает. На эти слова Накахара на автомате кивал, задумчиво вглядываясь в картину напротив и находясь ментально в другом месте. В принципе, он был не против. Ему было жаль осиротевшего ровесника, да ещё и сына его любимой тётушки Хикэри. Но он не желал ехать на похороны, хотя бы потому, что они уже точно не успеют — Озаки едет только забирать Дазая и документы, — а Чуя лучше в это время подготовит комнату для Осаму. Он не задумывался, найдут ли они общий язык или останутся в нейтральных отношениях. Это ведь не так важно. Коё же предельно ясно дала понять, что Дазаю в первую очередь нужна помощь. Моральные поддержки Накахара оказывать не станет, да и не умел, поэтому их общение будет ограничиваться физической помощью: помочь с перевязкой, что-то поставить, перетащить. Но в какой-то степени Чуя даже понимал осиротевшего Осаму: его отец сам ушёл из семьи, не оставив после себя ничего кроме старой пыльной фотографии со свадьбы, где Чуя ещё был четырёхлетним ребёнком, прячущимся за подолом кимоно матери. Это также объясняет почему у него фамилия Накахара — отца. А Коё, не став мириться с предательством мужа, обратно вернула свою девичью. Теперь у Чуи осталась старая фотография в новокупленной рамке, которая стоит в самом тёмном углу его комнаты, и фамилия. Скудное наследство, но что есть, то есть. Чуя особо не переживал, хотя горечь от предательства засела где-то глубоко в желудке, вскипая в нужный момент и выливаясь в ярость. Сейчас же, стоя в дверях новой комнаты, Накахара осматривал её беглым, скучающим взглядом. Замечая неровно заправленный угол одеяла, подошёл и поправил его. Телефон в руке оповестил о сообщении от матери: Будем через двадцать минут. Тихий вздох разнесся эхом в пустой комнате, сопровождаемый хлопком двери. Чуя никогда не признается, но в душе у него плещется волнение и вопросы из чистого любопытства: «А на сколько он похож на Хикэри-сан?» — Дазай, теперь ты будешь жить у нас. Теперь, ты — часть семьи, — не отрываясь от дороги, Озаки через зеркало кинула взгляд на притихшего шатена, который теребил черную пуговицу выглядывающей из-под пальто рубашки. — Правда? — бросив какой-то, по мнению Коё, слишком уж неживой взгляд печальной куклы в старом платье эпох королев и королей, которые обычно стоят на витрине антикварных магазинов, — Но почему? — Ты разве не рад? — вопросом на вопрос решила задать Озаки, волнуясь из-за предположительного отрицательного ответа. — Просто я не понимаю зачем вы это сделали. От меня отказались все родственники, а тут Вы. Я ведь… — но Осаму не смог закончить, вместо этого раздался сигнал автомобиля, ехавшего впереди. — Послушай, Дазай-кун, я… Я не могу допустить, чтобы после смерти милой Хикэри, ты остался в руках этих ужасных людей. Я и твоя мама прекрасно знаем, что такое приют, ведь сами вышли оттуда. Поэтому… — на секунду прикрыв глаза, Озаки расплылась в мечтательной улыбке, — Поэтому я уверена, будь Хикэри на моем месте, она поступила бы точно также, даже не задумываясь. Закончив свою мысль, Коё вздрогнула, услышав неожиданное шмыганье носом. Переведя обеспокоенный взгляд на зеркало, она увидела, как Дазай пустил слезу, тут же вытирая её платком из кармана и, по-видимому, сдерживая поток новых рыданий, прикрывая глаза рукой и отворачиваясь к окну. Почувствовав искренность эмоций и доброжелательности в её сторону, Озаки, приподняв уголки губ, хотела было сказать, чтобы Осаму не сдерживался, в этом нет ничего постыдного, но тот опередил её, буркнув что-то на подобии «всё в порядке». Что ж, лучше сделать так, как хочет Дазай, Коё знала, что навязываться в этом случае неуместно. Особенно в случае с Дазаем, ведь нередко от его матери она слышала, какой Осаму неприветливый к нежности и жалости. До дома оставалось не больше десяти минут. Сзади раздавалось прерывистое сопение и шорох ткани. Дазай не хотел показывать кому-то слёз, но разговор о матери его добил. А ещё эта доброта от чужого человека, который, как оказалось, был лучше той же родни. Вжавшись в сиденье и вытирая мокрый глаз белоснежным платком, который мялся в дрожащей хватке мальчика. Прикрыв глаза и медленно, стараясь не сбиваться, досчитав до двадцати, Осаму наконец успокоился. Голова болела от напряжения и нахлынувших эмоций. Кажется, за головной болью Дазай даже не ощутил страха перед новым домом и его обитателями. Он вообще не задумывался о предполагаемой семье Озаки-сан. Так прошло время. Когда многоэтажки сменились частными домами, Осаму начал прикрывать глаза, чтобы яркий свет не резал глаза и воспаленная глазница оставшегося глаза немного отдохнула. Но всё испортило резко торможение и голос Кое, оповещавший о том, что они прибыли. Открыв дверь и выйдя, Дазай сразу оказался перед большим, просторным двухэтажным домом. Поправив сползшую повязку на лице и почувствовав ослабшее давление на недавно прооперированный глаз, Осаму и вовсе захотел снять её, выкинув в мусорку и замотав новую, потуже. Коё тоже вышла из машины, тут же хватая Осаму за плечо и направляясь в дом. Неожиданно что-то щёлкнуло в голове и Дазай понял, что чего-то не хватает. Он даже собирался остановиться, пока мозг беспорядочно пытался вспомнить о чем-то важно… Очень нужном, того, чего не хватает, например, в руках и… Точно, вещи! Резко остановившись, что даже каблук скрипнул, Дазай повернулся к не менее встревоженной Озаки. — А как же мои вещи?! — воскликнул парень, напрягаясь всем телом. Это напряжение Коё отлично почувствовала через даже одежду, пока продолжала держать Дазая, поэтому быстро успокоила, похлопав по плечу и улыбнувшись. — Не волнуйся, Дазай-кун, все вещи уже завезли и оставили в твоей новой комнате. Мы с Чуей ничего не трогали, расставишь как тебе заблагорассудится. Облегчённо выдохнув, Осаму, незаметно покраснев от своей бестактности, вновь направился за Озаки. И только когда дверь уже открывалась, готовясь впустить нового члена семьи, Дазая прошибла дрожь. «Кто такой Чуя?!» Но додуматься самому Осаму не успел, так как Коё, решив пропустить его первым, мягко подтолкнула его, заставляя переступить порог и неловко схватиться за загипсованную руку, чувствуя под ногтем крошащийся материал. Подняв взгляд на предоставленную прихожую, которая тут же переходила в гостиную, а от неё уже шла винтовая лестница на второй этаж, где, как казалось Дазаю, находились основные комнаты. А если повернуть немного голову вбок, то можно заметить широкий проход на кухню и ещё одну дверь, по-видимому, ведущую в кладовку. Хотя точного определения Осаму дать не может. Просто там, именно там, за такой же дверью, находилась кладовка. Однако внешне и внутренне дом вовсе не похож на тот, который был у них с матерью. Он был… меньше и, как-то, скромнее, что-ли. Изучая скромным взглядом исподтишка интерьер, Дазай не сразу заметил как его изучают с ещё большим интересом, чем он дом. Да и вообще он не сразу заметил стоящего в пяти шагах от него парня, с растрепанными огненно-рыжими волосами, сложившими руки на груди и хлопающего голубыми глазами, которые уставились на Осаму. Дазай в ответ вперил взгляд в него, устанавливая зрительный контакт, точно немой разговор: «ты кто такой? — а ты?» . Хотя шатен предполагал, что этот рыжик наверняка осведомлён о нём и его прибытие. Сзади захлопнулась входная дверь и Дазай крупно вздрогнул, но виду не подал, всё также не отвода взгляда. Ощутив как Коё положила обе руки на его плечи, вставая позади, Осаму встал в пол-оборота, теперь смотря на опекуна, будто ища поддержки, ведь ему и вправду было чуточку неудобно, и снова нервно убирая руки в карманы пальто. — И так, Дазай, знакомься, это Чуя — мой сын, — сказала Озаки, указывая рукой на стоящего впереди парня, — Чуя, это Дазай Осаму, впрочем, ты знаешь. Надеюсь вы поладите, да, Чуя? — не переставая улыбаться, Коё не заметно сощурила глаза, чтобы Осаму не заметил, всей интонацией предупреждая Накахару вести себя подобающе и взвывая хотя бы держать язык за зубами, избегая больных для восприятия Дазая вопросов. Хмыкнув и наконец отрывая взгляд от шатена, Чуя кивнул и преодолел пять разделяющих их шагов, протягивая Осаму руку. И когда Дазай поднял глаз на него, вставая ровно и выпрямляясь, у Накахары появилось две мысли: первая о том, что Дазай, кажется, выше его на несколько сантиметров, а также что он худой как щепка. Вторая же мысль проскользнула снова о внешности Осаму: его взгляд показался Чуе слишком пустым и болезненным, даже отстранённым, словно он находится сейчас не с ними, а где-то, наверное, ещё в машине. — Приятно познакомиться, — пожал руку Накахара и Осаму чуть не скривился от боли, когда Чуя слишком сильно сдавил ладонь, отчего показалось, будто в тишине помещения, следом за голосом, раздался хруст костяшек. — Взаимно, — тут же пряча занывшую руку под пальто, произнёс Дазай. — Что ж, Чуя, покажи пока Дазаю его комнату, а я пойду на кухню. Вы ведь, скорее всего, оба такие голодные. Чуя, ты после школы ел? — резво снимая туфли и сбрасывая пальто на вешалку, Озаки подскочила к приставленному, а стенке трельяжу, окидывая себя взглядом в зеркале и разматывая на шее шарф. — Нет, мам, — ответил Чуя, дожидаясь когда Дазай снимет туфли, аккуратно поставив их в конце, пальто, повесив его на крючок рядом с вещами остальных домочадцев, и встанет около него, складывая руки в замок. — Пошли. — махнув рукой, Накахара направился к лестнице, поднимаясь по ступенькам и ведя за собой шатена. Сегодня Кое будто вся состояла из тревоги, паники и беспокойства. Но, видя как Чуя без грубостей и подколок обошелся с Осаму, а по взгляду было понятно — смирился, Озаки выдохнула спокойно, доставая из верхнего шкафчика пачку риса, а в холодильнике отыскав консервированных крабов. Кажется, их просто обожала Хикэри, а Дазай?.. Шагая за Чуей, Осаму по пути постоянно оглядывался, подмечая чистоту и порядочность дома, а значит и самих хозяев. Такие мелочи мальчик всегда любил и умел замечать, позже раскрывая их владельца как книгу. Про Коё он мог сказать, что она очень волевая женщина и заботливая мать: не каждый поинтересуется ел ли ее ребенок после школы, когда сам с работы еле ноги волочишь. Но, тем не менее, она поддерживает сама, и заставляет поддерживать других порядок в доме. Поэтому, идя по светлым коридорам, ни пылинки на ковре не увидишь, что уж говорить про стоящие тумбочки и покоящиеся на них вазы. Впрочем, шли они недолго, Накахара довольно быстро остановился около двери, рядом с которой располагалась точно такая же. — Вот твоя комната, — открыв дверь с идентичной деревянной округлой ручкой, Чуя прошел внутрь сразу после Осаму, придерживая за косяк, чтобы уйти тут же, когда Дазай в полной мере осмотрится, — Ну, я пошёл, — произнёс Чуя, как только шатен взглядом нашел свои вещи и, отложив трость, подошёл к одной из коробок, проводя ладонью по обклеенной скотчем поверхности. — Моя комната слева от твоей, если что-то понадобится, позовёшь. — Спасибо… — услышал Накахара когда хотел уже закрыть за собой дверь и избавиться от дотошного общества бинтованного. Слишком уж он Чуе казался странным и апатичным. Наверное, он просто не до конца понимал чувства Дазая к неожиданным поворотам после смерти матери, таким, например как, новая семья, и как бы Осаму не был благодарен, он не мог это выразить словами. Чувство обиды и больного удара в спину судьбы запечатали его рот, он разучился доверять и понимать людей. И Накахара догадывался об этом по взгляду и непроизвольному подёргиванию хрупких кистей рук. Но избавиться от ощущения некомфортности находясь рядом с Дазаем Чуя не мог. Благодарность заставила парня остановиться и немного повернуться, чтобы боковым зрением уловить мучительную, но искреннюю улыбку. Приподняв уголки губ в ответ, Накахара закрыл за собой дверь, оставляя шатена в долгожданном одиночестве. Перед тем как зайти к себе, Чуя почувствовал укол совести. Может, зря он ушёл от Осаму так быстро, нужно ли было хотя бы помочь разобрать вещи? Ведь у него вроде как рука была сломана левая. «А он левша или правша?» — размышлял Накахара, борясь с двумя сторонами: хорошая подсказывала вернуться и предложить помощь, а вторая советовала плюнуть на всё с высокой колокольни, подтачивая, что это не его, Чуи, дело. В итоге весы встали в ровень — ни то, ни другое. А про себя парень решил — потребуется помощь — позовет, я же его предупредил. С такими мыслями, и не уверенностью на сердце, которая с каждой секундой разрасталась, Накахара прошел в комнату. Оставшись один на один с собой, Дазай упал на стоящий прямо напротив шкафа-купе стул, вытягивая ноги и запуская руку в волосы, перебирая пряди меж пальцев. Приоткрыв глаз, Осаму посмотрел на себя в зеркало, поймав в отражении понимание того, какой же он все-таки бледный и, по виду, замученный. Как будто он не в больнице пару месяцев провел, а в концлагере, где его морили голодом и выкачивали кровь. Хотя Дазай смутно знал что-то конкретное о концлагерях во времена Третьего рейха. И все, что знал, он прочитал в книге, которую написал один русский лётчик попавший в плен — этакая автобиография выжившего. Осаму даже не представлял как она попала в больничную библиотеку, каким ветром эту книжечку туда занесло. Но рассказ ему понравился, особенно момент с побегом летчика, который не смотря на ранение продолжал управлять вражеским самолетом. Жаль что Дазай не такой. Он ведь общественно считается недееспособным, а душевные раны лишь усугубляют ситуацию в глазах самого шатена. Он никогда не станет кем-то в этой жизни, он смирился, что совершенно не подходит на роль сильного человека. И, как правило, слабаков не любят, люди их за глаза презирают, а в душе жалеют. Жалость… Омерзительное слово, которое после произношения еще долго липнет к языку, переворачивая внутренности. Поэтому только ради этого Дазай никогда не опустится на дно и продолжит держать маску непробиваемого существа. Начиная с этого дня, с этой минуты. Раньше он мог хотя бы за что-то держаться, не позволяя неполноценности захватить его. Но сейчас ему больше не за что хвататься, поэтому пускай его будет презирать общество за маску категоричности и безразличия, зато ни разу не пожалеют, думая, что раз он такой самоуверенный, значит у него все есть, всё в порядке, он полноценный. — Неполноценный человек… — проговорил Осаму, позволяя телу сползти со стула, а рубашке задраться. — Это я. Губы расплылись в кривой, с подрагивающими уголками, улыбке, а слёзы покатились холодными каплями безысходности по лицу. Он слишком много плачет сегодня, думал Дазай, растирая щеки. Не позволив себе так долго валяться на полу, чистом, новом и пока не его — для Дазая эта комната не станет родной в одно мгновение — нужно привыкнуть. Шатен поднялся. Подойдя к столу где лежал канцелярский нож, оставленный, чтобы открыть коробки, Осаму, щёлкнув пару раз фиксатором и выдвинув лезвие в два сегмента, незамедлительно начал вспарывать им поверхность, одним движением разрывая скотч. Открыв все коробки, Дазай хотел было задвинуть лезвие обратно, но что-то его остановило. Переведя взгляд на острие клинка, которое было заточено идеально, видно совсем новый нож, даже запах пластика не выветрился, парень подрагивающим пальцем коснулся его, надавливая и разрывая кожный покров, наблюдая, пока капельки крови просачивались через не глубокую, но длинную ранку. Убрав подушечку от лезвия, Осаму посмотрел задумчивым взглядом на катящиеся вниз алые капли. Руки все еще мелко подрагивали, но боли не чувствовалось. Хотя Дазаю очень хотелось ее ощутить на своей руке резким и неровным вскрытием, чтобы она заглушила горечь. Из размышлений его вывела другая боль, отозвавшаяся в лодыжке, отчего Осаму зло засопел. Из головы совсем вылетело, что ногу нельзя сгибать и держать в таком состоянии долго, так как пластина не может имитировать движения костей и мышц, она не больше чем железка поддерживающая всеобщее строение и ввинченная болтами. Переведя ногу обратно в вытянутое состояние, Дазай полностью принял сидячее положение на полу, поочередно вытаскивая вещи из коробок. В итоге он за час успел вытащить одежду, складывая по полочкам и развешивая аккуратно — еще одна черта его небольшого перфекционизма. На столе он расставил учебники, ведь в школу ему еще предстоит ходить, канцелярию и остальные мелкие принадлежности. Нож он скинул в самый дальний угол, мечтая, чтобы про него забыли и Осаму он пригодился. На тумбочке теперь стояла цветная, с черной лентой поперёк, фотография мамы в рамке из темного, гладко обтесанного, дерева. Запасная обувь сложилась в самый низ шкафа, а зубная щетка, зубная нить и паста остались лежать на столе, пока Дазай не знал где тут находится ванна. Книги, безделушки, личная аптечка со всеми антисептиками, бинтами и тому подобным, разложились сами по себе, найдя свое место. Книги хорошо смотрелись на полках, где к ним прижималась аптечка, а безделушки просто разбрелись по комнате: кто на стол, кто на тумбу. Последними же были найдены на дне коробок скетчбук и цветные карандаши в коробке, привязанные резинкой к набору перьевых ручек. У Дазая было хобби — выписывать большими каллиграфическими буквами слова на латинском. В основном это были недлинные предложения с двойным смыслом или цитаты о чем-то заоблачно-мечтательном, а в по краям даже имелась нецензурщина и названия грехов из христианского перечня. Осаму нравилось приписывать эти грехи себе, стараясь записывать цитаты подходящие по смыслу к его Я. А что рисует вечерами там Дазай — он не покажет никому и никогда, ведь личное — это личное, а значит оно для других тайна окутанная мраком. Бросив скетчбук вместе с приборами письма в выдвижной шкафчик прикроватной тумбочки, Осаму, переодевшись в домашнее сам и справившись с разбором вещей сам, без чей либо помощи и сделав все даже при помощи одной руки, встретился лицом к лицу только с одной проблемой. Физически он не мог надеть футболку без постороннего, так как поднимать загипсованную руку и вдевать ее в вырез рукава, не представлялось реальным от слова совсем. Повздыхав и помучившись, Осаму меньше всего хотел сейчас звать кого-то, да и не хотел он выходить полуголым, весь в потертых бинтах, которые сегодня нужно срочно поменять, и попросить одеть его. Это было… Выше его. Но после очередной провальной попытки, когда он пытался всеми силами просунуть левую руку в рукав и, не справившись с равновесием, громко хлопнулся на пол, чуть не взвывая от боли, ведь нога не согнулась, а присесть пришлось. Резким движением вытянув ногу на полу и прикусив до крови губу, чтобы заглушить отчаянный крик боли, Дазай прижал белую футболку к груди одной руки, так и не сумев надеть. Он уже подумывал разлечься тут на полу и тихонько умереть от беспомощности, как дверь в коридоре глухо хлопнула, а шаги сторону его комнаты заставили встрепенуться. Он вытянулся как струнка, беспорядочно перемещая свой взгляд, чтобы сделать хоть что-то, но дверь уже скрипнула и открылась, являя растерянному взору Дазая Чую, в ответ обеспокоенного смотрящегося на шатена. Но в этот раз их зрительный контакт длился не долго. Накахара, оценив наличие предъявленного риска, сжал кулаки и, закрыв дверь, направился к молчащему и поникшему Осаму. — Ну ты чего, не мог меня позвать? Я же сказал, что если что-то понадобится, обращайся, — хмурясь и присаживаясь на корточки рядом с Дазаем, Чуя понял в чём дело, выхватывая футболку из ослабевшей хватки и небрежно, неумело надевая через голову, позволяя просунуть сначала здоровую руку, а потом сам продевая сломанную, и резким движением поправляя низ. Посмотрев на Осаму теперь и удовлетворительно хмыкнув, Чуя в душе просто истерично хихикал, не представляя как можно быть таким тонким. Под белой футболкой виднелись бинты, а из-под них просачивались ребра. Накахара даже сравнил Дазая до, в рубашке, и сейчас. Да уж, рубашка очень точно давала иллюзию хоть какой-то массы, а это… Натуральный скелет из кабинета биологии, обтянутый человеческой кожей. — Бинтованный скелет… из биологии… — кажется, Чуя даже не понял, что произнёс мысли вслух. Непонятно немного, конечно, но Осаму суть уловил. А от того, сведя брови к переносице и горделиво вскинув подбородок, повернулся лицом к сидящему рядом и осматривающего его так задумчиво Накахаре. — На себя посмотри, рыжий карлик из сказок. — получилось немного по детски, но Чуя оценил, тут же выравнивая взгляды: один холодный, второй ошарашенный, но уже наливающийся кровью. — Что?.. Ах ты…! — схватив занервничавшего, но не подавшего виду Дазая, Накахара притянул его к себе, — Ублюдок, попробуй только еще раз что нибудь сказать про мой рост! Мне пятнадцать, я еще росту! — Чуя страшно злился, когда указывали на его отставший рост. Он буквально себя не контролировал и готов был убивать без разбору. — Ты первый начал, я не просил тебя заикаться про моё телосложение, — говоря спокойно, но в душе чувствуя, что задели за живое, как и, по видимому, он Накахару, Осаму отцепил от себя руки парня. Тот уже не сопротивлялся, когда его руки отстранили, вспышка гнева утихала и Чуя понял, что чуть не заехал по лицу человеку, который и без него был травмирован. И вправду… Это ведь у Чуи язык за зубами не устоялся. Но в тот момент, всего на секунду, лицо Дазая было таким противно самодовольным, что хотелось, очень хотелось, вмазать, и не раз. — Ладно, проехали. — поднявшись с пола, Чуя помог шатену встать, подавая оставленную возле стены трость, чтобы Осаму мог опираться. У обоих после этого инцидента остались смешанные чувства, особенно друг о друге. Один еще остывал, нервно топая носком ноги и покусывая внутреннюю сторону щеки, чувствуя как непреодолимо хочется курить, хотя бы одной сигареткой, всего один раз затянуться и избавиться от этого наваждения выпустить пар по другому, а второй чувствовал, что отсидел задницу. Но неловкую паузу прервала открывающая дверь Озаки. Увидев, что оба здесь, Коё улыбнулась. «Вещи расставлены, Дазай одет в домашнюю одежду — молодец Чуя, а я уж переживала, что не уживутся, » — думала женщина, осматривая комнату и отмечая, что все аккуратно выложено и убрано, посередь стоят два ангелочка, хоть сейчас фотографируй, даже придраться не к чему, а так же… тут стало намного уютнее. За такими мыслями Озаки чуть не забыла зачем пришла, но вопрошающие взгляды детей ей напомнили. — Чуя, Дазай, спускайтесь есть. Жду через пять минут, — сказала Коё, хлопнув в ладоши и снова ушла, оставляя в звенящей тишине двоих подростков. Накахара вышел первым из комнаты, Дазаю оставалось его догонять, проклиная мешающую трость, с которой он не мог ходить быстро, а без — не прошел бы и пяти шагов, неловко останавливая у лестницы. — Чуя, а где ванная комната? Мне нужно руки помыть, — опуская взгляд на испачканные в пыли и какой-то синей краске руки, Осаму позволил себя взять за плечо с тяжелым вздохом и вести в ванну. Дазай не шибко запоминал дорогу от лестницы к ванной, но, оказалось, это было совершенно не далеко. По крайней мере не дальше чем расстояние от лестницы до его комнаты, только по другую сторону. Дойдя до раковины, Накахара включил воду, ожидая пока Осаму отмоет от пятен руку. Чуя не стал ему помогать, видя, как тот справляется и сам отлично. А Дазай и требовал, стараясь отмыться побыстрее, про себя отсчитывая пять минут — он был пунктуальной личностью. Наконец они спустились на первый этаж, где расползался аппетитный запах, доносящийся с кухни. В осветленной ажурной люстрой кухне имелся средний по размеру квадратный стол с тремя стульями и разложенными на нём тарелками с приготовленным рисом с овощами и крабом. Выбрав место напротив Чуи и усевшись на него, убирая трость под ноги, Осаму, увидев крабов, чуть язык не проглотил. Слишком уж он их любил, а голод подбивал. Но нарушать правила приличия и начинать сеть первым, особенно когда хозяйка все еще хлопочет у кухонного гарнитура, Дазай не смел. Для него это было не мыслимо, даже он будет умирать с голоду. Накахара же сидел подперев голову рукой, не смотря в сторону тарелки вообще. Но когда Коё уселась за стол раздавая палочки и пододвигая тарелку с ужином поближе к себе, Чуя скопировал ее движения и, смотря на них, Осаму повторил тоже. — Дазай, ты же ешь крабов? — заботливо поинтересовалась Озаки, наклоняясь к шатену, перед тем как начать трапезу. — Да, конечно, — ответил Дазай, а потом подумав, добавил, — Я вообще непривередлив в еде. — Отлично, тогда, думаю, тебе завтра на завтрак понравится мой фирменный тофу, — светясь от счастья, что мальчик идет на контакт, пропела Коё. Пожелав друг другу приятного аппетита, все принялись за еду. Озаки больше ничего не гложило, Чуя витал в облаках, медленно поглощая пищу, а Дазай старался съесть рис с овощами первым, крабов решив оставить напоследок, чтобы насладиться ими сполна. Десерт с зеленым листовым чаем был опустошен, желудки набиты и Осаму чувствовал, что переел, ведь скудная больничная еда отдалила его от домашней, из-за чего сейчас тело казалось неприятно отяжеленным. Но не будь Дазай самим собой, если не улыбнется, скромно поблагодарив за ужин, и пойдет в свою комнату легкой походкой с ровной осанкой, хотя в ту минуту хотелось схватиться рукой за живот, свернуться в три погибели и выблевать всю пищу, даже крабов. Зайдя к себе в комнату, предварительно закрыв дверь, Осаму упал на кровать, включая стоящий лежащей под рукой на тумбочке зеленый в крапинку светильник, привезенный вместе с остальным из его дома. Запах чистого белья и ощущение мягкого хлопка на кожа создавали непередаваемое чувство усталости — будто все ужасы этого дня разом отпустило и настал долгожданный отдых. Дазаю даже не хотелось думать о завтрашнем дне — утро все покажет, а день и расскажет. Но неприятное трение старых бинтов о кожу и прицепляющиеся к кровавым корочкам ран ниточки о них, все-таки заставили парня подняться и, кое-как стянув футболку, начать искать узел, чтобы распустить повязки. Глазную тоже неплохо было бы снять на ночь. Но как-бы Осаму не шарил по всеми телу в поисках этого самого узелка, найти так он ничего не смог. И снова отчаявшись, Дазай непроизвольно стукнулся головой об стенку, прикрывая глаза и опираясь спиной об изголовье кровати. Снова шаги, и снова в его сторону, открывающаяся дверь и недовольное лицо Чуи, которое Осаму разглядел из-под полуопущенных век. — Ну ладно хоть стучи, только не башкой в другой раз, а руками, раз так лень дойти до меня и попросить о помощи. — пройдясь до кровати и сев на на неё, придвинувшись поближе к Дазаю, Накахара прикрыл глаза и потёр переносицу рукой, пока Осаму пустым взглядом смотрел в потолок. — Бинты помочь снять? — Да, пожалуй. Только развяжи, а дальше я сам… — неуверенно пробормотал Дазай, спуская ноги на пол и поворачиваясь к Чуе спиной. — Узел должен быть где-то на спине, можешь порвать его, если тебе удобно. — пожал плечами шатен, мня в руках снятую футболку. — И бинты новые ты достанешь сам, и замотаешься тоже сам, угу, конечно, а потом опять биться головой об стену или задом об пол начнёшь. Так ведь? — скептически поднимая бровь и не скрывая насмешки в голоса, Чуя без труда отыскал узел, хватая за торчащие края и развязывая его. На слова Накахары Осаму не реагировал. И пусть рыжий не видел, но парень в замешательстве покусывал губы, с одной стороны не имея желания показывать свои уродующие тело шрамы, а с другой соглашаясь. — Ну. — Баранки гну. Не сможешь ты. Вот когда снимут тебе гипс, тогда можешь попробовать сам себя перевязывать, а пока дай лучше сделать это мне. — всё больше злясь на упрямого Дазая, Чуя поспешно разматывал повязки, позволяя им свеситься на пол. Всё разматывая и разматывая эти нескончаемые бинты, Накахара ощущал, будто открывает подарок на новый год, который плотно со всех сторон завернут в обёртку. Но наконец все повязки сползли с тела, плеч и рук, и тогда перед Чуей открылась и правда нелицеприятная картина: фиолетовые синяки, ссадины, мелкие царапины заживающие друг на друге, выцветшие шрамы и рубцы. Это всё было усеяно в десятикратном размере, отчего кровь невольно стыла в жилах. Неосознанно, совсем не ощущая острой неприязни, Накахара дотронулся до одного из них, до сих пор кровоточащего, расположенного на лопатке, проведя кончиком пальца по всей длине. Осаму шикнул, дергаясь, как-бы уходя от прикосновений, поэтому Чуя тоже отдернул руку, понимая, что переходит грань дозволенного, хотя на самом деле эти шрамы ему даром не сдались — всего мнимый порыв. Пока парень доставал новые бинты из указанной аптечки стоящей в вертикальном положении на полке в ряду с книгами, отчего Накахара сначала принял поверхность с красным крестиком за обложку какого нибудь медицинского справочника, Дазай пытался успокоиться и унять горящие щеки. Ему было немного стыдно за свое тело, хоть он и не виноват в полученных травмах, ну, по крайней мере не во всех. Стоя около кровати в полный рост, Осаму позволял себя заматывать, что у Чуи получалось не очень аккуратно. Дазай вообще заметил, что у рыжего очень резкие и дерганные движения, нетерпеливые, заставляющие чуть ли не самому закручиваться в бинт в руках парня. Благо с процедурой они справились довольно быстро, не смотря на слабое освещение, а то у шатена уже стала шея затекать и плечи опускались не выдерживая долгой нагрузки. В новых повязках Осаму ощутил себя новым человеком: чистым и боле менее приведенным в надлежащий вид. «Кажется, скоро бинты станут моей второй кожей.» — подумал Дазай, пожелав спокойной ночи уходящему Накахаре и, дождавшись слышимого хлопка двери комнаты Чуи, доносящегося из коридора, снова завалился на кровать, выключая светильник, укрываясь одеялом и с наслаждением прикрывая глаза, напоследок окинув взглядом погруженное во мрак помещение. Повязку он так и забыл снять, позволяя ей остаться и преданно прикрывать половину его лица. Похоже, на нее Чуя также забил, раз не обратил внимания. Видимо, ему хватило нервотрепки с перевязыванием тела.