Глава 1.
21 сентября 2020 г., 15:45
— Сволочь неблагодарная! — вновь оглушительно прогремел голос воспитательницы, белокурый вздрогнул и зажмурился, панически закрыл уши руками.
В тот же момент почувствовал, как оба запястья болезненно сжали в горячей ладони, за них приподняли тело вверх с колен. Конечно, это было легко, если учитывать его вес, даже напрягаться не надо было. Хлёсткая пощёчина наотмашь обожгла скулу ребёнка, выбивая из головы все мысли. Николай зашипел, чувствуя разливающуюся пульсирующую боль на лице, и попытался вырваться. Женщина раздражённо хмыкнула и откинула мальчика от себя, пренебрежительно, будто только что касалась мешка с мусором.
Николай вновь ударился о стол позади. В глазах потемнело, а голова закружилась, он не мог сопротивляться побоям, сил не было даже на малейшие движения. Он потёр ушибленный затылок, почти забыв о щеке, почувствовал на пальцах что-то жидкое и вязкое, не сразу поняв, что это, и мучительно вздохнул, когда увидел на бледной коже кровь.
Дети, находившиеся в той же комнате, либо тихонько хихикали над этим представлением, либо игнорировали, боясь, что подобная участь настигнет и их. Уже с утра изнурённый Гоголь лишь широко улыбнулся, вызывая удивление других, приложив огромные усилия, поднялся с пола и опёрся о светлый стол, на краю которого осталось мерзкое пятно, след чьей-то боли.
— Если думаешь, что, раз появился шанс отсюда удрать, тебе уже можно делать всё, что в голову взбредёт, то ты далеко не прав. — В последний раз окинув воспитанника ничего не стоящим взглядом, женщина с ухмылкой ядовито бросила: — Таким, как ты, не суждено быть счастливым, надеюсь, тебя выбросят из дома и ты сгниёшь где-то в канаве.
Нет, Николая абсолютно не задевали эти слова, он продолжал улыбаться как ни в чём не бывало. Будто не чувствовал жгучей боли в затылке и угасающей на щеке, и эти слова предназначались не ему, кому-то другому.
— Как вам это представление, друзья? — хихикнул мальчик, его улыбка стала ещё шире. Окружающие дети смотрели уже серьёзно, не было даже намёка на смех, эта ситуация казалась жуткой. Никто бы не хотел связываться с таким, как этот странный мальчик. Ходили слухи, что Гоголь психически нездоров и в подобные моменты в сием было сложно усомниться.
Николай весело оглядел присутствующих, после присел у того места, где осталась собственная кровь, хмыкнул, поняв, что голову стоило бы помыть, иначе на светлых волосах останется отвратительное пятно. Это не особо радовало, но всё же не могло ухудшить его настроение. Ничего сегодня не могло его испортить. Когда знаешь, что свалишь из этого Ада именно сегодня, сложно не радоваться.
Несмотря на то, что с утра он подрался со старшими мальчишками, пытающимися украсть его спрятанную еду, и почти проиграл, несмотря на унижение несколько минут назад, для мальчика всё было прекрасно. Побои со своим характером он переносил чуть ли не ежедневно, так что ему не привыкать. Сегодня у него появится новый дом, новая семья, новая жизнь. И совершенно не важно, что он никогда не видел этих людей.
Свою покойную мать Коля почти не помнит, она умерла, когда ему было пять, а отца он ни разу в жизни и не видел, но, насколько известно, папа был наркоманом, а после его смерти мама с сыном жили на улице, пока ребёнка не отобрали органы опеки. Восьмилетний не особо интересовался своей семьёй, просто понимал, что её у него нет и нет близкого человека, который бы заботился или слушал всю его глупую болтовню, отвечал на детские вопросы. Вместо этого были знакомые чужие дети, которых он даже не мог считать друзьями. Гоголь привлекал чужое внимание глупыми детскими шалостями, приколами вида «подложить на стул воспитательницы кнопку», за что часто был наказан взрослыми. Воспитание в детском доме было полно насилия и оскорблений, но некоторые из ребят наслаждались нечастым весельем, если не провинились.
Посему белокурого прозывали клоуном и смеялись с его выходок и с него самого, одноклассники в школе, казалось, тоже по достоинству оценивали подобное. И Гоголь был рад этому, несмотря на наказание, что следовало после, он был рад всеобщему вниманию, был рад веселиться сам и веселить других. Ради такого был готов стерпеть что угодно, пусть в итоге не имел ни единого союзника на своей стороне.
Впрочем, какая разница? Он не будет оставаться в сием проклятом доме ни дня более. По него должны заехать через час, а он ещё не собрал все свои вещи. Допустим, голову помыть он не успеет, но хоть немногочисленное собственное имущество он должен забрать. С тем же позитивным настроем он скомкал одежду, забрал сладости из тайников и закинул всё в потрёпанный старый школьный рюкзак. Уж ему не жаловаться. С рюкзаком на плечах он прождал около сорока минут и мигом вскочил, когда его злобно позвала воспитательница. Казалось, женщина абсолютно не была рада, что его заберут, или надеялась, что родители поменяют мнение брать именно этого ребёнка. Хотя, ребёнку и дела не было до чужого мнения. Он сиял от радости, когда видел завидующие взгляды других детей, чувствовал себя выше их.
Свою новую семью, точнее, родителей, он встретил с улыбкой, отец ответил ему такой же, а мать оглядела мальчика строгим взглядом и присела на корточки, хоть в каблуках это было сделать неудобно. Семейная пара была одета закрыто, женщина в чёрное платье в пол, оно было похоже на одеяние монахини, но навряд ли таковым являлось, лицо у неё было такое же строгое, как и взгляд: резкие черты лица и тёмные фиолетовые глаза — сразу было понятно, что с ней шутки плохи. Муж её, как противоположность, казался позитивным, улыбался, когда видел детей и конкретно самого Гоголя, его уставшие голубые глаза светились счастьем, чёрные волосы спадали на лицо, слегка прикрывая взор. Одет он был в синий костюм и чёрное пальто, которое не застёгивал.
— Здравствуй, рада с тобой, наконец, познакомиться, я Мария, а это мой муж, Михаил, мы теперь твои опекуны, — губы шатенки тронула лёгкая улыбка, — ты же не против пойти с нами домой?
— Нет, я очень рад, мамочка, — прозвенел детский голос, и Николай, слегка боясь, обнял женщину, та, недолго думая, отстранилась и недовольно хмыкнула.
— Извини-извини, она недолюбливает прикосновения, так что с обнимашками это ко мне, — брюнет подошёл к ребёнку и обнял его, поднимая. Мужчина посадил его к себе на спину и подмигнул жене, намекая на то, что все бумажные вопросы нужно решать ей, а не им вместе. Она зло фыркнула, исподлобья глядя на мужа, но не успела ничего сказать, как они уже покинули помещение.
Ребёнок заливисто смеялся, пока его новый папа скрывался от участи получить подзатыльник и поругаться с супругой. Казалось, будто этот мужчина не был кем-то чужим для него. То ли он настолько любил детей, то ли просто был отличным человеком. Михаил отпустил приёмного сына на землю только тогда, когда они подошли к чёрному автомобилю.
— В машине сейчас сидит твой старший братец, Фёдор, но он не особо общительный и не слишком контактный, так что не наседай на него так уж сразу, хорошо? — всё с той же улыбкой говорил взрослый, открывая заднюю дверь авто, и тот согласился, когда садился рядом с мальчиком.
Федя особо и не обратил внимание на нового брата, только недолго взглянул на него и кивнул в ответ на приветствие. Ни улыбки, ни разочарования, ни единой эмоции не выражалось на уставшем лице. Юноша был похож на своих родителей: фиолетовые глаза матери, некоторые черты лица передались от отца, но, тем не менее, не было ни внешней мягкости, ни строгости. Ребёнок прищурился и всмотрелся в чужие глаза, даже придвинулся впритык к старшему, но тот будто бы и не замечал ничего — читал какую-то старую книгу и не отрывал от неё взгляда. Белокурый даже засмотрелся, как чужой взор метается от одной строчки к другой, смог оторваться, только когда вторая передняя дверь машины хлопнула.
— Ну что, мальчики, подружились? — казалось бы, обычный вопрос, но женщина так противно его процедила, что Коля вздрогнул и непроизвольно прижался ещё ближе к брюнету. Тот шикнул, на секунду оторвался от текста, взглянул на младшего и вновь втупился в книгу, стараясь не обращать внимания на происходящее.
— Они не общались ещё, — ответил вместо детей мужчина и тронулся с места. За окном пролистывались отличные виды, на которые Гоголь не мог не смотреть, к тому же Достоевский-младший тоже попадал в поле зрения.
— Это ещё лучше, — ухмыльнулась супруга и посмотрела на детей в зеркало, её муж лишь громко выдохнул, ничего не произнеся в ответ, — Коленька, постарайся меньше с ним общаться.
— Почему? — недоумённо изогнул бровь ребёнок, действительно не понимая, что же такого плохого она находила в собственном сыне.
— Он чудовище, — эти два слова выбивали землю из-под ног мальчика, он испуганно жался к сидящему рядом старшему, цепляясь пальчиками за чужую рубашку, не зная, что та помнётся, будто в надежде на что-то. Он не боялся Фёдора, абсолютно нет, его пугала женщина, называвшаяся его новой матерью, пугало её отношение к родному сыну.
Хотя самому обсуждаемому, казалось, и дела не было до разговоров в машине, будто и не о нём говорили вовсе. Наступила гробовая тишина, слышался лишь шелест страниц, которых периодически перелистывали худые пальцы, и дыхание присутствующих. Гоголь бы и рад начать разговор, но не понимал, не будет ли это лишним в этой атмосфере. Зато младший мог спокойно прикасаться к брюнету, и тот не выражал никаких «против», порой болезненно выдыхал, когда Николай прижимался слишком близко. А последнему просто нравилось то человеческое тепло, которое он сейчас получал.
В прочем, ему восемь, он всегда мог объяснить странное поведение своим возрастом, он часто так выкручивался в детском доме и в школе перед взрослыми. Мальчик потёрся щекой о приятно пахнущую рубашку и почувствовал, как в глазах с каждой секундой темнеет. Кажется, он свалился на Фёдора, вот чёрт.
***
Очнулся мальчик от яркого света, ударившего в глаза, ему понадобилось проморгаться и ещё минуту вытирать слёзы, мимовольно стекающие по лицу. Когда Николай адаптировался к освещению, он привстал на локтях и осмотрелся. Он находился в неизвестной ему большой комнате с тёмными серыми стенами, из мебели — только удобная большая двуспальная кровать, на которой он лежал, письменный стол из светлого дерева в углу и огромная старая книжная полка размером со стену. Гоголь ахнул от такого количества книг, он ненавидел их читать, да и толком не умел, не старался научиться, а тут целый занудный Ад. На стуле рядом с кроватью сидел мужчина, который, заметив пробуждение ребёнка, отложил телефон в сторону и обеспокоенно спросил: — Как ты себя чувствуешь? — Отлично, — выдохнул Коля и снова натянул на лицо свою фирменную яркую улыбку, ослепляющую не хуже дневного света из большого окна сбоку. Почувствовав неловкость в уже несколько минутной тишине, Михаил уже собрался уйти, возможно, сообщить жене о пробуждении приёмного сына или просто по своим делам, но последний его ненадолго задержал одним вопросом, от которого отец не смог сдержать смешок. — А Федя на меня не сильно обижается? Вы говорили, он не очень контактный? — наивно спрашивал младший, уже позабыв о том, как близко прижимался к брату в машине. — Нет, что ты, он даже взял на себя заботу о тебе, пока ты был без сознания, — мягко улыбнулся брюнет, осмотрев ребёнка быстрым взглядом, — Фёдор добрый мальчик, но… — он запнулся, яркий взор голубых глаз потемнел, а улыбка сползла с лица, — …постарайся меньше с ним общаться, это не приведёт к добру. Гоголь, мягко говоря, был в ауте от таких слов. А это ведь уже слова второго из родителей. За что они так невзлюбили родного, единственного сына? Казалось бы, самые близкие из всех существующих людей, а всё равно так отзываются о своей кровиночке, которую нужно любить и беречь. Да они Гоголя больше любили и ценили, чем Фёдора. И это казалось самым странным, Федя же не мог в столь юном возрасте сделать что-то, за что его можно было бы ненавидеть? Но спросить об этом Николай даже не успел, как послышался оглушающий в этой тишине слегка охрипший голос мужчины. — Мне уже нужно бежать, так что, если ты хочешь спросить что-то важное, то сейчас самое время, — Михаил бегло посмотрел на наручные часы, удостоверившись, что ещё успевает, и вновь перевёл глаза на ребёнка, тот покачал головой. — Вот, это мой старый телефон, — мужчина передал младшему смартфон, а тот удивлённо вылупился на опекуна, никогда прежде не держав в руках подобную вещь, — в нём есть мой номер и номер твоей мамы, если что-то случится — обязательно звони. Из дома пока что не выходи, хорошо? — А где Федя? — спросил младший, вызывая удивление нового отца. — Он в школе, вернётся, возможно, через часа два, — хмыкнул взрослый и прищурился. — А почему тебя он так интересует? Понравился что-ли? Или вы уже подружиться успели? — Я хочу иметь хорошие отношения с братиком, — улыбка Гоголя стала ещё шире, хотя выглядела более неестественно, нездорово, как улыбка психически больного. По телу мужчины пробежали мурашки, и он поспешил ретироваться из этой комнаты, напрягшись. Николаю не была понятна эта реакция, как и любая другая из всех, впрочем, ему и незачем это понимать. Мальчик потянулся, растягивая затёкшие мышцы, и попытался встать, но снова свалился на кровать, не в силах стоять. Был вынужден ещё немного отдохнуть и, собрав все силы, подняться, уже после того, как захлопнулась входная дверь. Нужно было чем-то перекусить, а то складывалось ощущение, будто желудок прилип к позвоночнику и представлял из себя хор голодных китов.***
Фёдор, как всегда, тихо вошёл в дом, сразу же подмечая, что родителей дома нет — кардиган матери не на вешалке при входе, да и обуви отца не видно. Наконец-то можно было расслабиться, отдохнуть впервые за долгое время. Медленно стянув с себя плащ, он прошёл вглубь здания, на второй этаж, и уже было хотел открыть дверь, потянувшись к дверной ручке, но замер, услышав детский голос по ту сторону. Ребёнок определённо не замечал прихода ещё одного из членов семьи, что-то говорил, достаточно громко, чтобы это можно было услышать, но недостаточно, чтобы разобрать что именно. Достоевский навострил уши в попытке прислушаться, но сие было тщетно. Впрочем, какая разница? Это его комната, хоть теперь он и был вынужден её делить с новым братом, так чего он должен прятаться? С этими мыслями и преспокойным лицом, брюнет вошёл внутрь, закрывая за собой дверь, устало повесил плащ на крючок у двери и перевёл взор ярких глаз на младшего, который с улыбкой встретил брата и завопил «привет». Фёдор даже зажмурился, от громкого звука, казалось, начала болеть голова, отдавать пульсирующей болью в виски. Свалилось же на него это несчастье. Ещё одна букашка, что будет путаться под ногами и создавать проблемы, как будто без него их не хватало. Школьник страдальчески вздохнул и посмотрел чуть ниже белокурого, на открытую книгу, лежащую на постели, на белые страницы, что легонько трогал ветер из открытого окна. Мальчик читал вслух? Видимо, прочитав во взгляде вопрос, Николай поспешил оправдаться, набрал в рот побольше воздуха и протараторил: — Мне было скучно, но я не умею читать! — сие оправдание было настолько глупым, что Фёдор нахмурился. Ему не было жалко именно эту книгу, но если ребёнок её порвал или помял странички по неосторожности, то старшему не было проблемой его наказать. Каждая из книг для него представляла достаточно большую ценность, будь это хоть нелепые сказки, хоть великое произведение мудрого философа. Поэтому он подошёл ближе, усевшись на собственную кровать, взял книгу в руки, пальцы приятно касались шершавой тканевой обложки, а глаза метались по каждой тонкой страничке в поисках малейшего нарушения. Не обнаружив такового, среднеклассник положил её обратно, туда, где она лежала минуту назад. Гоголь выдохнул, когда понял, что ругать его не будут, и далее продолжил ныть. — Эти ваши книги скучные, не бывает интересных. Это убийство лишнего времени, которое можно было бы потратить на какую-нибудь игру. И читать сложно и долго, полдня на несколько страниц скучного текста, — насупился младший, но ведь он по своей воле решился её прочесть. Мог бы посидеть в телефоне, но не знал, как им пользоваться, книга чуть проще. Достоевский задумался, после чего молча встал и безошибочно, не глядя, выбрал нужную книгу с угла верхней полки, передал в руки новому брату. — Тебе должна понравиться, — хмыкнул тот и плюхнулся рядышком на спину, раскидывая руки по сторонам, звёздочкой. Гоголь хихикнул и изучил взглядом яркую обложку с нелепым рисунком солнышка с глазками. — Это сборник сказок, — подсказал брюнет, пока Николай нерешительно открыл первые страницы. Восторг, что излучал младший, казалось, можно было нащупать. Эту яркую радостную ауру, когда он увидел внутри красивые напечатанные рисуночки на всю страницу и малое количество текста. Удивительно, это в разы отличалось от занудных школьных учебников или «литературы на лето». Белокурый был уверен, что данная книжонка не одна из тех обычных, она интереснее. Он неуверенно взглянул на члена семьи, что уже будто заснул, расслабленно прикрыв глаза. — Спасииииибо, — радостно протянул Коля и прыгнул на старшего, обнимая лежащего руками и ногами. Последний изумлённо выдохнул, открывая глаза. Ну не привык он к общению, а к телесному контакту тем более, и хотел уж отстраниться, но его только сильнее прижали ближе. — Почему не пытаешься вырваться, если тебе это неприятно? — спросил ребёнок, положив подбородок на чужую грудь. — Не выгодно растрачивать силы на подобную мелочь, — брюнет спокойно лежал под весом детского тела, не говоря ни слова, глядел в потолок, пока его лицо бесцеремонно разглядывали. И только сейчас заметил одну важную деталь, что заставила его сесть и дотронуться до мягких щёк холодными ладонями. Глаза, столь прекрасные глаза «одарённого» гетерохромией человека. За всю жизнь Фёдор не думал, что сможет увидеть подобное явление, да и не задумывался об этом до сего момента. Увлёкшись, старший и не заметил, как близко находился, чтобы получше разглядеть радужки, совершенно не волновался о комфорте нового брата. — Красивые, — тихо прошептал школьник и всё же отстранился, опомнившись, скомкал в руках часть одеяла. — Что? — недоумённо спрашивал Николай, потеряв нить разговора, и залился краской, примерно осознав только что произошедшее. — Глаза, — пояснил Достоевский, кашлянув в кулак, — красивые. — Гоголь вновь заулыбался во все тридцать два и радостно вскрикнул «я рад», снова обнимая уже, видимо, смирившегося брюнета. Тот высвободил руку из цепкой хватки, провёл по отросшим волосам на затылке и, нащупав повязку, слегка надавил. — Не больно? — нарушил тишину среднеклассник, дождавшись, пока младший отрицательно качнёт головой в ответ. Вымытые им же светлые волосы были приятными на ощупь, поэтому тот и не спешил убирать длинные пальцы, да и Коля не возражал любым действиям, казалось, даже готов был мурчать, как довольный бродячий котёнок, который наконец получил ласку и внимание. Он специально подставлял голову под мягкие поглаживания и сам тёрся о чужую ладонь. Интересно, когда же белокурый мальчишка успел зайти за черту, за защитную стену дозволенного, что старший специально возводил от других людей. Почему его не хотелось оттолкнуть и вежливо послать? Несколько лет разницы в возрасте не играли большой роли, да и старший не особо любил детей младше себя и со сверстниками не общался. Складывалось ощущение, будто родители завели себе домашнее животное, а сына заставили о нём заботиться. Но всё равно, пока это «животное» не доставляет много проблем, они будут его «любить» больше, чем родного. Тоже, блин, добрые и святые. Честно сказать, Федя даже не знает, за что его так ненавидят, но давно уж смирился, его больше не задевают обидные слова матери, постоянные крики и упрёки. — Скажешь, что думаешь о книге, когда прочитаешь, — попросил Фёдор слегка охрипшим голосом. Он никогда не говорил много, так что даже эти несколько слов давались ему с трудом. Младший брат кивнул и быстро залепетал о чём-то своём, о друзьях, о детском доме, о всех весёлых моментах и о всех своих смешных выходках, о чём брюнет не интересовался, посему почти и не слушал, не отвечал.***
Очередной день в школе обернулся для весёлого Гоголя очередным шоком. Он был в средней школе, тогда как Фёдор перешёл в выпускной класс. Не желая мириться с тупыми одноклассниками и их нелепыми шутками, издёвками, юноша перевёлся в параллельный класс. — Ой, смотрите, убежал от нас и теперь выделывается перед новыми одноклассниками. — подошёл один из парней, ухмыляясь и с силой вырывая из рук книгу Фёдора. — «Война и Мир»? Пфу, фигня какая. Не верю, что он хоть что-то в этом понимает, только понтуется, будто такой умный. На лице Достоевского появилась снисходительная усмешка, а ответом была презрительная тишина. Несколько человек столпились вокруг, наблюдая за чем-то интересным. Всё же не каждый день можно увидеть стычку умного неразговорчивого парнишки и наглого хулигана. Хоть остальным и был ясен исход «драки», всё же было интересно на подобное смотреть. — Ну и? Чего молчишь? Язык проглотил? — спрашивал бывший одноклассник, раздражаясь от подобного ответа на его провокацию. Брюнет даже не стал отбирать книгу обратно, будто та совсем была не нужна, и это молчание. Складывалось ощущение, что Фёдор ставит своего обидчика ни во что, как глупого нашкодившего ребёнка. И это бесило больше всего в этой ситуации. — Что так сильно воняет? Ах, точно, твой рот, который ты никак не закроешь. — Наконец послышался голос Достоевского, а по коридору прошлись смешки. Пока старшеклассник думал, что бы ответить, второй успел забрать свою книгу из шершавых ладоней, и это лишь разозлило первого. Буллер нахмурил брови, приняв подобное действие за оскорбление, и замахнулся в попытке нанести удар, но Фёдор уклонился, а после больно заломил чужую руку за спину, выкручивая, упирая чужое тело в стену. Брюнет определённо не был силён, но, воспользовавшись слабостью, давил так, что соперник вскрикнул от боли. Его спокойное лицо будто говорило о том, что это для него ничего не значит, он медленно наклонился к чужому уху. — Не смей поднимать на меня руку, — шёпотом произнёс обладатель фиолетовых глаз, обжигая кожу горячим дыханием. — Понятно? — улыбка, вновь появившаяся на бесстрастном лице, не предвещала ничего хорошего, и вся эта ситуация в целом выглядела, будто волк загнал в угол свою добычу. — Только крысы атакуют со спины, — выдохнул в ответ последний, набирая в рот побольше воздуха. Ему было сложно дышать, что-то будто специально выбивало нужный газ из лёгких, как только он туда попадал. — А ты уверен, что «крыса» здесь только я? — предугадывал Достоевский, точно зная, что произойдёт позже. Юноша громко вскрикнул, когда его руку за спиной провернули сильнее, и послышался жуткий хруст. Тогда же его отпустили. Тот, кто первым же решил наехать, убегал со всех ног, вытирая влажные от слёз глаза. Он ведь думал, что сейчас поглумится над тихим бывшим одноклассником. Будто знал о нём много, будто знал о нём хоть что-то. Но в итоге сам опозорился перед половиной школы, в том числе и перед одноклассниками, друзьями и девушкой, и слухи пойдут по всему учебному заведению. Как же унизительно. И он был уверен, что тот вновь втупился в книгу, увлечённо читая, как будто ничего не произошло, такова уж была его натура. Ну уж нет, так просто Достоевский не отделается.***
Дома его встретили два строгих взгляда. Фёдор сразу понял, что тут что-то не так, и попятился назад, когда мать сделала шаг вперёд. Не то чтобы ему было страшно, но тревожно. Юноша изначально знал, что сейчас произойдёт и за что это случится. Да и это было очевидно. — Нужно серьёзно поговорить, — произнесла женщина, нахмурившись, но немного успокоилась, когда почувствовала руку мужа на плече, отпустила сына ненадолго в свою комнату, дабы тот переоделся, оставил рюкзак в комнате. «Поговорить, да?» — усмехнулся Фёдор, зная, что о разговоре и речи быть не может. Брюнет вздохнул перед тем, как выйти и вновь встретиться взглядом с обеими родителями. Он молча прошёл в угол и опустил руки, ожидая дальнейших действий. Горячая спина прикоснулась к холодной светлой стене, и тот вздрогнул, этому не помешала бы и тонкая ткань старой футболки. — Ничего не хочешь рассказать? — спросила она и для удобства заправила прядь волос за ухо, отошла от мужа и подошла ближе к сыну. Последний бесполезно пытался выровнять слегка сбившееся дыхание. — Или объяснить свой поступок? Подросток лишь отрицательно покачал головой и поочерёдно взглянул в глаза родственникам, за что получил сильную затрещину. Суровый взгляд пронзительно глядел в самую душу, в суть существа. — Земной поклон. Живо! Будешь вымаливать у Бога прощение за свои грехи, — повысила голос женщина, наблюдая, как сын без доли сомнения преклонился, положив голову на скрещённые ладони. Она презрительно фыркнула и несильно пнула ногой в рёбра, после чего присела, больно схватив его за волосы. — Неправильное положение ног, исправься, — процедила она и отстранилась, наблюдая за исполнением её приказа. Мужчина же просто стоял, не двигаясь, не принимая абсолютно никакого участия в воспитательном процессе. Будто не хотел причинять сыну боль, но и перечить жене тоже. Читалось в его лице и что-то иное, уже достаточно привычная от других людей эмоция — отвращение. Ему было мерзко смотреть на происходящее, но он никогда не останавливал жену ни в самом начале, ни чуть позже, мог только успокоить под конец, когда она уже не чувствовала границ. Вот и сейчас он, молча скрестив руки на груди, смотрел, как супруга берёт розгу, как, игнорируя дрожь подростка, наносит болезненный первый удар по ступням, как кожа сильно краснеет. А Фёдор позволил себе тихонько вскрикнуть, больше от неожиданности, чем от боли, после незаметно укусил кожу на тыльной стороне ладони — так было проще сдерживать лишние звуки, что могли бы сильнее разозлить мать. Сверлил взглядом пол и дёрнулся, когда женщина попала в болезненную точку, пытался успокоиться, чтобы не заплакать, но солёная влага всё равно собиралась в уголках глаз. Оставалось лишь скрывать это. — Прочитай Отче наш вслух, может, хоть тогда ты действительно покаешься, — прорычала женщина, даже догадываясь о том, как сыну больно, продолжала бить по спине и ногам розгой, рассекая нежную кожу. — Отче Наш, сущий на небесах! — рвано пробубнил Фёдор, когда мать приказала: «Громче!». Очень сложно разговаривать и не вскрикнуть, когда чувствуешь удары. — Да святится имя Твоё… да придёт царствие Твоё… да будет воля Твоя и на земле, как на небе, — с небольшими перерывами продолжал младший и замолк, когда хлопнула входная дверь. Чёрт возьми, Николай вернулся со школы. Ну почему так не вовремя? Почему не через каких-нибудь полчаса? Да, Коля видел уже, как старшего наказывают, при чём не раз и не два, гораздо больше. Даже не видя ничего, Фёдор знал, что брат замер в проходе, заметив происходящее. — Продолжай, чего заткнулся? — она усмехнулась, бросив мимолётный взгляд в сторону белокурого, поняла причину. — А Коленька постоит посмотрит, как ты ничтожен. Брюнет недовольно согласился и вскрикнул, когда удары вновь продолжились. Гоголю пришлось подойти ближе, кусать губу, сдерживая желание остановить этот ужас, возразить против всего этого. Он знал, что в итоге только брату больше достанется. Следующие несколько минут среднеклассник считал количество ударов, слушал измученный голос. — Хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, — Николая с каждой строчкой всё сильнее пробивала дрожь, он мысленно повторял молитву, надеясь что Бог, в которого он не особо и верил, придёт на помощь. Но он не приходил. — И не введи нас в искушение… но избавь нас от лукавого. Ибо Твоё есть Царство и сила, — очередной вдох через зубы, — и слава во веки. — Аминь, — вместе произнесли подростки, и Гоголь потёр глаза, зная, что это, скорее всего, конец наказания. И женщина действительно отложила розгу на своё место, ещё несколько секунд наблюдала за дрожью старшего сына. — Поднимайся, — хмыкнула она наконец. С горем пополам Достоевский встал на колени, а после на ноги, взглянул в глаза матери, быстро оглядел остальных присутствующих. — Надеюсь, ты понял свою вину? Чёртов позор семьи. Свободен. Она в последний раз безразлично взглянула на брюнета и ушагала прочь, за ней повторил и муж, оставив сыновей наедине. Николай под пристальный взгляд молча подошёл ближе, закидывая чужую руку себе на плечо, поддерживая. — О, — воскликнул Гоголь, улыбнувшись. Видимо, новая, скорее всего безумная, идея озарила его ум. — Время фокусов от Гоголя. Угадай, что будет на этот раз? — и, не дожидаясь ответа, Николай накрыл обоих своим плащом. Это было сделать просто, так как старший был ниже. Достоевский мягко усмехнулся, когда почувствовал под собой уже мягкую ткань простыни. У Николая действительно полезная способность, с этим и поспорить нельзя. Брат с улыбкой глядел на брюнета, после чего вновь воспользовался способностью, дабы раздобыть аптечку из другой комнаты. Взгляд о его нежелании снова терпеть боль, говорил за хозяина. — Ну-у-у, нам труп не нужен, мне некуда тебя прятать будет, — Гоголь дотронулся до краёв чужой и футболки и стянул её, когда юноша приподнялся на локтях. Битые раны уже сейчас выглядели ужасно, страшно было представить, что будет на следующий день. Спина и ступни были в красных полосах, встречались и полоски крови. Как же нужно было бить, чтобы было открытое кровотечение. Футболке, в которой он был доселе, вероятно, конец. Откопав из аптечки ватные диски, Коля неосторожно налил на один побольше перекиси, полностью оглядел масштаб повреждений и принялся обрабатывать зоны, где проступала кровь. А таких, к большому сожалению, было предостаточно. Достоевский шипел всякий раз, когда жидкость попадала в рану и жгла. Закончив, Николай наклонился и невесомо чмокнул спину старшего, туда, где было не очень много покрасневшего. Фёдор взглянул на брата и улыбнулся одними лишь уголками губ, думая перевернуться на бок, но в итоге не решаясь потревожить свежие раны. Труд Гоголя был бы напрасным, если бы кровотечение вновь открылось. — Отдохни пока, — белокурый поднялся и подошёл к книжной полке, трогая корешки книг пальцами, медленно проводя от одной к другой, до того как остановился на нужной. — Я могу тебе почитать что-то, если хочешь? — Если ты снова выберешь что-то нелепое из разряда тех книг, что я закидываю в угол, то не стоит. — Фыркнул Фёдор, а Гоголь хихикнул, вытаскивая из стопки сбоку очередную сказку. День обещал быть интересным с самого же утра.
